То, что осталось

Часть 1. Неведение.

Глава 1.

Из колонок доносилось: "…я ловлю такси в фонарном свете….

«Шеф, вот всё что есть, держи! Да я сам не знаю, куда мы едем, пора, наверно, в новую жизнь! Слушай, давай переключим волну, есть что-нибудь без любви? Уж извини, не пристегнусь…да не разобьёмся, давно уже всё разбито!»

Сумерки висели в воздухе, как чернила, вылитые из чернильницы эпохи декаданса. Фонарь – как старый караульный, застывший на посту – источал жёлтый ореол вокруг мужчины, будто обводил его фигурой света на мокром асфальте. Он стоял, словно персонаж, вырезанный из бумаги времён Серебряного века – пальто до пят, шарф, расползавшийся, как рукопись, забытая в кармане, и поза, полная той особой питерской усталости, когда кажется, будто твои кости наполнены невской водой. Одна рука, укрытая в кармане, сжимала пустоту, другая, в алой перчатке, держала букет – жалкий веник из сухих цветов, чей аромат напоминал о бабушкиных сундуках, где время застыло в складках старых тканей. Кто собирал этот букет? Может, старушка, чьи пальцы дрожали от старости, или он сам, в порыве отчаяния, выбрал эти увядшие травы, чтобы подарить их той, чьё имя он шептал в ночи? Она была для него больше, чем женщина, – она была надеждой, последним аккордом в симфонии его посредственности, и он ждал её, пока мороз рисовал на его дыхании узоры, а альбом Billy’s Band, как древний хорал, отсчитывал минуты.

Она же, женщина 30–35 лет, чьё сердце билось в ритме ускользающего времени, перебирала наряды в третий раз, словно жрица, готовящаяся к ритуалу. Её комната, заваленная платьями, была подобна алтарю, где каждый шёлк, каждый бархат обещал чудо – поразить его, того, кто ждал под фонарём, красотой, что могла бы остановить время. Она знала: это её последний шанс, её Троя, которую нужно защищать не стенами, а взглядом, жестом, улыбкой. Амур, этот крылатый насмешник, уже натянул тетиву, но стрела его могла пролететь мимо, если она не найдёт, то платье, тот образ, что сделает её богиней в его глазах.

За окном жизнь текла, как река, что несёт мусор и обломки: собака, грызущая бутылку с остервенением гладиатора, старушки, чьи спины гнулись под тяжестью сплетен, и алкаши, чьи голоса сливались в хор, подобный хору трагедий Эсхила. Жизнь била ключом – но всё чаще разводным, оставляя синяки на тех, кто осмеливался мечтать. Я смотрел на это из окна, и строки песни, как эхо, отзывались в моей душе: «…я ловлю такси в фонарном свете…» – словно это я сам кричал в пустоту, в ночь, что не давала ответов.

– А ведь пора! – вырвалось у меня вслух, как заклинание, что могло бы разорвать цепи привычного.

Чёрный кот, чья шерсть была темнее шахтёрских недр, лишь зевнул, обнажив клыки, будто насмехаясь над моими порывами. Он лизал хвост с ленцой аристократа, ожидая от Бастет, древней кошачьей богини, подношения в виде молока или чего-то более изысканного. Его глаза, иридесцентные, как опалы, лениво скользнули по мне, и я почувствовал себя Прометеем, чья искра гасла под тяжестью собственной обыденности.

Сказать «пора» легко, но с чего начать? Сменить фотографию в паспорте, где моё лицо, как унылый портрет кисти забытого мастера? Завести карманную собачку, что смахивает на мышь, и назвать её Брэдом Питтом? Или, может, взять это имя себе, надев маску голливудской звезды, чтобы обмануть зеркало? Всё это – пустое, как ветер, что гудит в пустых бутылках на моём полу.

Декабрь двадцать пятого года обнимал Петербург своим ледяным дыханием. По последним данным, средняя продолжительность жизни мужчины в России – шестьдесят шесть лет, словно приговор, высеченный на граните. Мне же, в мои двадцать пять, отведённое время казалось песчинками в часах, что ещё не истекли. Я полон энергии, как река перед порогами, открыт новому, как парус, что ждёт попутного ветра. Идей мало, но рвение – как пламя, что горит в груди, готовое разжечь костёр перемен. Главное – образ жизни. Сбросить старую кожу, как змея, и ступить на тропу, что ведёт к горизонтам, где звёзды не гаснут.

Я пересёк реку мусора – пустые банки, обрывки бумаги, осколки вчерашних веселий, – от окна до дивана, скидывая жестянки на пол, где они звенели, как колокольчики забытого храма. Плюхнулся на диван, вмятое годами, как трон изгнанного короля. Из колонок лилась мелодия Digital Tribe – Feel The Vibe, её ритм был как пульс этой комнаты, где хаос был моим гербом, а беспорядок – моей короной. Устроившись в позе, что обещала покой, я вдруг понял: менять ничего не хочется. Революция образа жизни отступила перед воспоминаниями о вчерашней вписки, где смех, пиво и дым сплелись в танце, подобном вакханалии. Моя квартира – четырёхкомнатное наследие от бабушки, чьё лицо почти стёрлось из памяти, – была ареной этого пост апокалиптического карнавала.

В пять лет, на дне рождения, она тянула меня за уши, её руки, тёплые, как летний полдень, вручали игрушечный мотоцикл. Я кричал «спасибо», целовал её щёки, пахнущие лавандой и старыми книгами, и мир был прост, как акварель. Потом, по причинам, что растворились в тумане лет, я её не видел. Если бы мог, я бы обнял её теперь, расцеловал, как ребёнок, что верил в чудеса.

Интерьер моей квартиры кто-то назовёт минимализмом, я же зову его «ибобольшенихераненадо». Старую мебель – тот самый гарнитур «Ленинградка», пахнущий бабушкиными пирогами и совестью – я продал коллекционеру. Он гладил деревянные завитки дрожащими пальцами, словно читая по ним, как по брайлю, историю всех, кто когда-то сидел на этих стульях. В его глазах горел голод архивариуса, собирающего осколки исчезнувших миров. На вырученные деньги я купил чайник, микроволновку, гитару, чьи струны так и не запели под моими пальцами, но она – мой талисман, мой спутник в ночи, – и картины. Картины – моя страсть, как звёзды для астронома. Неизвестные художники, их холсты – от пейзажей, где леса шепчут о вечности, до психоделики, где краски кричат, как безумцы в ночи. Если картина держит мой взгляд три минуты, она моя. Если ищете меня – загляните на выставки, где я, как пилигрим, ищу откровений в мазках.

– Да что за… – вырвалось из гортани, как крик раненой птицы.

В поясницу впился острый предмет, словно шип судьбы, что не давал покоя. Я выудил из-под себя баночку аскорбинок – жёлтую, потёртую, как реликвия детства.

– О, сладость юности! – улыбнулся я, предвкушая кисло-сладкий вкус, что возвращал меня в те дни, когда мир был прост, как солнечный луч. Потряс баночку – одинокая таблетка билась о стенки, как узник в темнице.

– Мда, негусто, – пробормотал я, и в этот миг квартал погрузился в тьму, внезапную и абсолютную, как в египетских склепах. Не горели даже экраны телефонов – казалось, сама тьма проглотила радиоволны. Где-то в подъезде захлопнулась дверь, и этот звук прозвучал, как последний щелчок выключателя в сознании города. Тишина, кромешная, как бездна, накрыла всё, и я представил, как тысячи людей, оторванные от экранов, проклинают электриков, молятся розеткам или, может, впервые за годы смотрят в лица друг друга.

– Ну вот, вечер всё слаще, – буркнул я, потряс баночку, открыл крышку и отправил витаминку в рот. Горькая, противная, она была далека от детских воспоминаний. Я схватил с пола пакет томатного сока, его багряный вкус заглушил горечь, и я пил жадно, словно утоляя жажду веков. Мысли ушли, я сидел в темноте, слушая тишину, что была громче слов. Лунный свет, лившийся в окно, как серебряная река, придавал комнате интимность, будто ночь шептала мне свои тайны.

Прошло полчаса. Холод сковал тело, дрожь пробежала по рукам и ногам, как стая призрачных волков. Ещё десять минут – и дрожь охватила всё, от пальцев до костей. Холод подкрался не снаружи, а изнутри – будто кто-то влил в мои вены жидкий азот воспоминаний. Зубы стучали morse-кодом отчаяния, а пальцы одеревенели, как у трупа, три дня, пролежавшего в Неве. Я понял: это не температура, а сама смерть примеряла меня на ощупь. Белая дымка, как призрак прошлого, поднялась в комнате, и страх, тонкий, как лезвие, коснулся сердца. Но я не чувствовал себя плохо – сердце колотилось, как барабан перед битвой, и я был жив, странно, пугающе жив.

Я присел на край дивана, решив отвлечься сигаретой. Взял пачку и зажигалку, чиркнул кремнем, как ритуал перед жертвоприношением, и в этот миг внутри меня вспыхнул шар – не огненный, но сотканный из света, из радости, из жизни. Я отложил сигареты, откинулся на спинку, и мир стал другим. Счастье, абсолютное, как солнечный полдень, затопило меня. Я любил всё – себя, соседей, бомжей у подъезда, паука в углу, мусор, что был моим троном. Я готов был обнять мир, расцеловать его, как ребёнок целует мать.

– Надеюсь, ты не станешь отрицать, что электрики – всемогущие жрецы? – мурлыкнула тишина голосом, мягким, как бархат ночи. Я, объятый эйфорией, принял это как должное, как будто сама ночь решила поболтать со мной.

– Возможно, а почему? – ответил я, улыбаясь луне.

– Всё зависит от их милости: вода, тепло, свет, связь, – продолжала тишина, её голос был как песня сирены, манящей в бездну. – Эти вечно пьяные маги ещё не познали своей силы.

Она говорила что-то ещё, но я лишь улыбался, потягивая сок, чей вкус был божественным, как нектар Олимпа. Слёзы выступили на глазах – не от грусти, а от восторга, что жизнь так прекрасна. Я наполнял рот соком, смаковал его, как поэт смакует строку, и глотал медленно, словно боясь спугнуть это чудо.

В темноте возник силуэт – маленький, не выше метра, лёгкий, как тень. Он бесшумно скользнул к окну, запрыгнул на подоконник, взял пачку Parliament, оставленную вчерашними гостями, и достал сигарету. Не найдя зажигалки, он обернулся ко мне, и тот же бархатный голос, что говорил из тишины, попросил:

– Дай огонька.

Я протянул зажигалку, и лунный свет осветил его – моего кота, Марса, чьи глаза сверкали, как звёзды в безоблачной ночи. Он выпустил пять колец дыма, как маг, творящий заклинание, и подмигнул мне, то одним глазом, то другим, словно смеясь над миром, что не знал его тайны.

– Ты меня не слушаешь, – сказал он, свесив лапы и хвост, опираясь на переднюю лапу, как философ, размышляющий о вечности.

– Марсик, это ты? – выдавил я, проглотив сок, как проглатывают истину, что меняет всё.

– Подбери челюсть с пола, а то муха залетит, – хмыкнул он, спрыгнув с подоконника. Быстрым шагом, как герой, что знает свой путь, он направился ко мне, бросив окурок в пакет с соком. – Раз собрался меняться, так делай это! И с утра налей мне молока!

Глава 2.

Утро 25 декабря 2011 года в Петербурге не входило – оно подкрадывалось, как кошка: мягко, настороженно, оставляя на подоконниках следы инея. Свет пробивался через щели, как неуверенная мысль, не способная сформулироваться. Мир за окном был бледен, будто отпечатан на просроченной плёнке.

11:17. Цифры на дисплее – холодные, как гвозди в крышке сна. В голове – ватный туман, тело – как забытая кукла на антресоли. Это было утро, в которое не просыпаются – а всплывают, как с глубины, откуда давно не возвращались.

Комната покачивалась, словно старая лодка в тумане – скрипучая, забытая, но всё ещё держащаяся на воде. Я пошевелился. Позвоночник хрустнул, будто ржавый замок, который слишком долго не открывали. Руки потянулись в стороны – медленно, с ленцой спящего древнего зверя.

Из угла послышалось глухое урчание. Марс, мой кот, свившийся клубком на кресле, звучал, как дизель на холостом – уверенно, глубоко, немного угрожающе. Я прислушался: это была единственная стабильная вещь в этой утренней Вселенной.

Потянулся к банке с аскорбинками. Она глухо звякнула – внутри перекатился одинокий шарик. Как последняя пуля в барабане. Я потряс её, будто надеялся на чудо, но чуда не случилось. Таблетка – как мёртвое солнце – не спасла.

Я откинулся обратно на подушку. Мир зашевелился, будто решил проверить, жив ли я. Лампа мигнула, часы пискнули, сосед за стенкой сморкнулся с трагической убедительностью. Всё было на месте. Кроме желания быть частью этого.

– Ммм… кайф, – пробормотал я, будто туземец, попробовавший газировку.

С потолка свисал старый плафон, похожий на медузу, забывшую, что она – вода. Он дрожал от колебаний воздуха. Или от воспоминаний. Или от моей лени – она в этой комнате была физической величиной, способной гнуть пространство.

На полу – одеяло, как выжатая совесть. Кроссовки, как два выброшенных из машины свидетеля. Подоконник, где лежала книга с загнутой страницей, которую я не читал, но боялся выбросить – вдруг там что-то обо мне?

Я встал. Медленно, как восход за полярным кругом. В голове хрустнуло. В груди клокотнуло. Колени протестовали, как чиновники на собрании – громко, но бесполезно.

Я прошёл на кухню. Свет пробился через занавеску, как журналист на закрытую пресс-конференцию. Запах кофе – вчерашний, кислый – витал в воздухе, как дух времени. Я не пил кофе. Но он был – как напоминание, что где-то живут люди, у которых всё иначе.

В холодильнике – одиночество. Пакет сока, срок которого ушёл, как бывшая. Кусок сыра, больше похожий на поролон, треть пакета молока. И банка томатного сока – единственная константа в этом хаосе.

Я взял её. Стекло было холодным. Как правда. Сделал глоток. Вкус – как будто поцеловал бабушку во сне. Странно, тревожно, тепло. Я сел на подоконник и уставился в окно.

Снег падал лениво. Как если бы и он устал быть красивым.

Марс проснулся. Потянулся. Словно знал: пора. Он грациозно спрыгнул на пол и подошёл ко мне, как слуга к королю, который не вызывает доверия.

– Марс? – я выдержал паузу, ожидая, не заговорит ли он снова, как в ту ночь, когда тьма стала его сценой. Но он лишь издал привычное «мяу», и я выдохнул с облегчением: – Фух, как я рад твоему «мяу».

Я взял его миску, потёртую, как старый щит, налил молока, и поставил на пол. Марс, с мурлыканьем, что напоминало рокот далёкого грома, принялся лакать, и я улыбнулся, глядя на него, как на старого друга, что знает все мои тайны.

– Как и просил, приятного, – сказал я с ухмылкой, что скрывала лёгкую тень страха перед его вчерашним голосом, и пошёл искать куртку, чья ткань хранила запах дыма и свободы.

Плюс моей квартиры – её место на последнем этаже, где крыша была не просто кровлей, а порталом в иное измерение. Я пробил доступ к ней, как вор, укравший ключ от небес, и теперь это было моё святилище. Устав от мира, я поднимался туда, где воздух был острым, как лезвие, а небо – живым, как полотно импрессиониста. В ушах гремели Infected Mushrooms, их ритмы, как шаманские заклинания, уносили меня в иные миры. Я ложился у края, пачка сигарет рядом, как верный оруженосец, и смотрел в небо, что горело перламутром, словно жемчужина, выловленная из глубин космоса.

Облака, живые, как существа из мифов, шептались со мной, их голоса были мягкими, как шёлк, и холодными, как лёд. Я тянул руку, касался их оперения, и холод пробегал по телу, как ток, соединяющий меня с вечностью. Небо меняло краски, как хамелеон: чем мрачнее было моё сердце, тем ярче оно пылало, заставляя губы невольно растягиваться в улыбке. Оно было огнём и водой, любовью и яростью, и я, как Одиссей, блуждал в его просторах, ища свою Итаку.

На крыше я рассказал немало историй прекрасному полу, чьи глаза блестели в лунном свете, как звёзды, что обещали спасение. Там же, под аккомпанемент виски и «водного», рождались байки, что были правдивее лжи и лживее правды. Это место было моим храмом, где я молился свободе, где дым сигарет сливался с облаками, где я был ближе к звёздам, которых так не хватало в моей ночи.

Глава 3.

Крыша. Щелчок зажигалки – как выстрел в пустоту. Лёгкие быстро заполняются отравой. В России ежедневно от курения умирает 1200 человек, 5 миллионов умирает во всем мире в год. Все это знают, это знаю я. Почему же тогда все продолжают обсасывать восьми сантиметровую пипетку с нежным ядом? Безразличие? Или это может произойти с кем угодно, но не со мной? Могу ли я попасть в эту статистику? Хм…весьма вероятно. Мне уже не слишком комфортно дышится. Да и чёрт с ним. Я давно хотела встретиться с тем, кто скроил эту антиутопию, накрыв мир покрывалом одиночества и фальши. Нет, я не депрессивная экс эмогерл или зависшая в застрявшая в 16 лет романтичная душонка с кукольными глазами. У меня есть подруги. Иногда – клубы. Иногда – смех. Я люблю котов. Секс? Секс – это хорошо. Меня зовут Ариадна – имя, доставшееся от матери, помешанной на греческих трагедиях. Оно обязывало быть нитью, путеводной звездой, но в реальности я чаще чувствовала себя заблудившимся Тесеем. У меня симпатичное лицо. Стройные 175 сантиметров. Зачётная попа. В зеркале стеклянной пирамиды – словно в витрине Лувра – я зависаю чаще, чем хотелось бы признаться. Это зеркало стоит здесь, на крыше бизнес-центра, откуда видно половину Петербурга. Внизу ботанический сад – проект некоего русского финна. Он педантичен до абсурда: каждое утро он вытирает листья папоротников и аглаонем, как будто у них аллергия на пыль. Сегодня он измеряет ананас с видом хирурга, готовящегося к операции. Наверное, этот ананас у него вместо собаки....опять дождь. Как же ты достала, главная достопримечательность Питера, пора уходить. Дождь – истинный хозяин этого города. Он не просто идёт, он диктует правила: стучит по крышам, как надзиратель по решёткам, смывает грехи с мостовых и напоминает, что под мокрым асфальтом – болото, вечное и ненасытное. Я повернула воротник, готовая к его объятиям. В Питере даже уход – это не бегство, а лишь переход в другое состояние влажности.

В парадной по привычке остановила взгляд на рисунке, мною любимом всем сердцем. До боли простой, но он шикарен: три прямоугольника, в первом написано "жизнь человека" – весьма интригующая фраза, можно представить что угодно. Вторая не менее загадочна, продолжает держать в напряжении, в ожидании развязки: нарисован человек в стиле Doodlez, потирающий подбородок. глаза его сосредоточено сфокусированы и из головы тянется облачко. В облаке надпись "а что, собственно, происходит?". И вот он пуп философии-третий прямоугольник "Конец.". В сотый раз ухмыльнулась и вышла на улицу.

Быстрым шагом до подземки. О, здрасте, прям на входе встретился мальчик в таких же джинсах, как и у меня. Да, мою ухмылку и округлившиеся глаза трудно было не заметить, думаю он понял, что причина ее даже не его розовые очки. Так, ну если еще двоих подобных встречу, то придется их отложить на дальнюю полку, пока они снова не станут женскими. Надеюсь это не случиться, они же у меня любимые. Кстати, что у нас там по гороскопу? Открываем закладочку…ага…"не откладывайте на завтра то, что можете сделать сегодня и Вас непременно ждет успех!". Мда…спасибо…

Гул толпы и отъезжающего поезда разбавил BEATnappin' – Mary'sProblem, доносившийся из динамика надкусанного яблока. В современном кино это будет выглядеть так: экран делиться косой полосой, крупным планом шевеление губ первых вылетающих слов в трубку, затем крупные планы со всех сторон. Затем экран становится целиковым, где по очереди будут всплывать то мой образ, то образ второго персонажа. В левом буду я, в правом моя вечная тусовщица подруга.

– Привет, подруга!

– Привет, подруга! Ты где?

– В муравейнике, на Лиговку собираюсь, там надо сестренке подарок купить.

– Отлично, я как раз хотела тебе предложить вечером туда заскочить, там какая-то выставка намечается, а потом на вечеринку, думаю стоит. Стоит!И не спорь.

– Ладно-ладно, договорились!

– Бай, детка. увидимся!

Делаю одну пересадку в метро, и я уже на месте. Естественно поход по креативным этажам начинать лучше всего с чашечки латте в Зеленой комнате. Говорю "спасибо" бармену и присаживаюсь на свое любимое место подле окна. Сегодня погода в окне транслирует гонки капель по почти прямым магистралям. Да как же было бы не плохо сейчас окунуться в безумную идею того парня.

....На террасе с чашечкой латте, ловила такие редкие, и сердцу дорогие лучи солнца за книжкой Франца Кафки.

– Как поймать Солнце? – звонким голосом прервал мой покой парень в клетчатой рубашке.

– О, извини, оно уже в чашке – с азартом ответила я.

– Ох ловкачка! Махнемся на жвачку? – сказал с такими горящими глазами незнакомец, что просто не могла его проигнорировать и оборвать беседу.

– Конечно предложение заманчивое, но нет, оно не продается и не меняется.

– Что ж, придется разделить его вместе с тобой! – незнакомец отодвинул стул, и быстренько подсел ко мне.

– Наглый способ познакомиться – ну хоть сегодня что-то интересное.

– Привет, я – Космос. А ты не хотела бы быть похищенной в тур по Европе? – хм, из далека зашел, немного странный вопрос, но ладно.

– Это имя или состояние? – ухмыльнулась я, не веря что это настоящее его имя. – Нет, а вот съездить да.

– И то и это. Так давай отправимся. Представь, на английском двухэтажном автобусе. Найдем священника, аля Эдди Мерфи, пару гитаристов, художника, фотографа, поэта, ну…думаю хватит разношерстной публики. На площадях городов старой сеньоры будем продавать произведения работ нашей компашки, думаю на хлеб с водой хватит.

– Мммм, как заманчиво, особенно хлеб с водой. И к какой категории ты приписываешь себя? сказочник? или что ты за покемон?

– Я универсал универсальный! – слегка наклонился ко мне и расплылся в улыбке.

– Ладно универсал универсальный, как найдешь автобус разыщи меня-быстренько помахала знак прощания и ушла.

Глава 4.

Бар. Застывшая картинка, как кадр из старого фильма, где время застыло в дымке сигарет и рок-н-ролла. На мониторах – концерт какой-то группы семидесятых, их гитары воют, как волки под луной, а вокалист, с гривой, как у льва, рвёт струны души. Вокруг – люди, пропитанные градусом: кто-то раскинул руки, словно обнимая небо, кто-то хохочет, обнажая нутро, кто-то грустит, уткнувшись в стакан, а кто-то спит, как павший воин на поле брани. Справа от меня – толстяк, чья пасть, как у акулы, заглатывает гамбургер, кетчуп пачкает его футболку с Чубакой, и я морщусь от этой мерзости. Слева – неформалы, терзающие интернет на планшете, их лица, как маски, светятся в голубом сиянии экрана. Передо мной – Лёха, старый друг, в строгом костюме, как рыцарь в доспехах канцелярии, его глаза, усталые, но живые, смотрят на меня, как на карту, где спрятан клад. Я жму кнопку «Play» в своей голове, и мир оживает, как кинолента, что крутится в заброшенном кинотеатре.

– Братан, вчера у тебя посидели зачётно, – начинает Лёха, его голос пробивается сквозь гул бара, как маяк в тумане. – Я хоть на миг забыл про эти уголовные дела. Достало всё. А куда Даня свалил так быстро? Вы же с ним, как сиамские близнецы, не расстаётесь надолго?

Я ухмыляюсь, но правый глаз ещё дёргается, как будто ток проходит через нервы. Вчерашняя ночь – аскорбинка, что взорвалась во мне, как шар света, – всё ещё отдаётся эхом, и я слышу себя, будто от третьего лица, каждое слово – как камень, падающий в бездну. Я говорю медленно, громко, ловя их, как бабочек.

– Да, было весело, особенно после, когда все ушли. Наткнулся на банку аскорбинок – провитаминизировало меня дальше некуда, – я хмыкаю, скрывая, как Марс, мой чёрный кот, говорил со мной, как оракул, в той тьме. – А Даня решил Рите устроить персональную экскурсию по Питеру. Коренная жительница, а город сто лет не видела.

Лёха ухмыляется, его улыбка – как трещина в граните, и я знаю, что сейчас он копнёт глубже.

– Понял-понял, – тянет он, хитро щурясь. – Слушай, значит, и ты это попробовал? Называется «подарок феи». Чувак, которого я от десяти лет отмазал, подогнал мне. Говорит, с этой штукой с животными болтать можно. Я не стал жрать, не моё, – он делает жест, будто суёт два пальца в горло, и откидывается на стуле.

Я смеюсь, но внутри – холод, как лёд, что сковал Неву. Марс, его голос, его кольца дыма, его «давай меняться» – это было реально? Или «подарок феи» разыграл меня, как шулер?

– Ты знаешь, я вообще не знаю кому в кайф с животными общаться, хорошо меня отрубило быстро. А то еще минут 15, и я бы спорил за политику с котом – ухмыльнулся я и сделал добротный глоток чистого Дюарса.

Лёха хохочет, приникает к кофе, и пауза повисает, как дым, что вьётся над нами. Я чую щетиной – сейчас он заведёт о грустном.

– Ну а с работой что? Всё с концами? Варианты есть? – его голос, как скальпель, режет прямо в мясо.

Я вздыхаю. Конечно, он не ошибся.

– Какие варианты? Искать новую буду. Я тебе не рассказывал, как меня уволили?

Лёха качает головой, устраивается поудобнее, как зритель перед комедией, хотя моя история – скорее трагифарс.

– Короче, помнишь Дена с «Таможни»? – начинаю я, и слова, как камни, катятся вниз. – Вечером он ко мне завалился. Они партию конопли приняли, чурбаны пытались в плитках чая китайского ввезти. Ден прикинул – трава огонь, прихватил заначку грибов для чая и ко мне на огонёк. Гость редкий, не откажешь. Всю ночь дымили, за жизнь трепались. Трава, братан, убойная, меня на Юпитер унесло – пятьсот восемьдесят восемь с половиной миллионов километров от Земли. А утром – на работу, надо было дизайн кухни для одного важного типа сдать. Я не успел до Земли долететь. Захожу к шефу, а он ни здрасте, сразу: «Без воды, по сути, давай!» – орёт, сыкотно контракт потерять. А мне тошно, стены сжимаются, духота, как в пекле, ноги в бетон вросли. И я, с чувством, как поэт на трибуне, выдаю: «Шеф, пошел ты на хер, я не твой раб!» – и выхожу, как герой вестерна, под воображаемый звон шпор. Дмитрий Валерьевич так и открыл рот, не оценил искренность. Через час меня рассчитали.