«Любовь или Смерть» и «Монологи»

Пролог: Эхо безмолвия

Ветер, пронизывающий и неумолимый, как память, свистел в пустых глазницах окон заброшенной мастерской. Он играл с обрывками старых холстов, шуршал опавшими листьями, проникшими сквозь щели, и доносил до слуха еле слышный шёпот давно забытых историй.

Эта мастерская, когда-то кипевшая жизнью и творчеством, теперь представляла собой лишь жалкое подобие былого величия. Пыль и паутина густым слоем покрывали мольберты, палитры и кисти, словно оплакивая ушедшую эпоху. Запах скипидара и красок, некогда опьяняющий и вдохновляющий, сменился затхлым запахом гниения и забвения.

В углу, под грудой пожелтевших газет и старых эскизов, стоял он. Холст. Большой, квадратный, идеально чистый. Белый прямоугольник, словно зияющая пустота в сердце разрухи. Он ждал. Ждал прикосновения кисти, ждал преображения, ждал, чтобы на нем зародилась жизнь. Но время шло, а холст оставался нетронутым, безмолвным свидетелем трагедии, разыгравшейся в этих стенах.

Иногда, в особо тихие ночи, когда луна проливала свой холодный свет на заброшенную мастерскую, казалось, что с холста исходит слабое свечение. Словно внутри него таилась душа, стремящаяся вырваться наружу, но скованная вечным безмолвием.

Местные жители обходили это место стороной, считая его проклятым. Говорили, что в стенах мастерской до сих пор обитает призрак девушки, умершей от неразделенной любви. Говорили, что её голос можно услышать в завывании ветра, её слезы – увидеть в каплях дождя, стекающих по разбитым стёклам.

Никто не знал её имени. Никто не помнил её лица. Её история была похоронена под слоем пыли и времени, словно забытый сон. Но эхо её безмолвного крика до сих пор звучало в стенах заброшенной мастерской, напоминая о трагедии, которая разыгралась здесь много лет назад.

И только пустой холст, словно зеркало, отражал её утерянную красоту, её несбывшиеся мечты, её бесконечную любовь. Холст, который должен был стать её бессмертием, стал лишь символом её вечного забвения.

Этот холст – это не просто кусок натянутой ткани. Это – молчаливый свидетель любви и предательства, надежды и отчаяния, жизни и смерти. Это – эхо безмолвия Аурелии. И эта история, выгравированная не красками, а слезами и болью, ждёт своего часа, чтобы быть рассказанной.

Глава 1: Обещание цвета

Аурелия знала, что влюбилась не в мужчину, а в его взгляд. В тот взгляд, которым Теодор, знаменитый художник, смотрел на мир. В каждом оттенке заката он видел драму, в каждом изгибе увядшего цветка – красоту, ускользающую от большинства смертных. Аурелия же видела в Теодоре Бога, творящего из хаоса гармонию, из обыденности – вечность.

Она впервые увидела его в галерее, окружённого толпой восхищенных ценителей. Теодор был одет в небрежно элегантный костюм, с пятнами краски на рукавах – словно сам холст, оживший и спустившийся в мир людей. Его волосы, цвета воронова крыла с проседью, непокорно падали на лоб, а глаза, глубокие и серые, искрились непостижимым огнём.

Аурелия стояла в стороне, робкая и незаметная, как полевой цветок в тени величественного дуба. Она всегда чувствовала себя невидимой, словно прозрачной. Но в тот день, Теодор повернулся и посмотрел прямо на неё. Не просто увидел, а посмотрел. Его взгляд задержался на её лице, изучая каждый изгиб, каждую тень.

В этот момент, мир для Аурелии перестал существовать. Остались только они двое, в безмолвном диалоге, который длился, казалось, целую вечность. В его глазах она увидела не жалость или снисхождение, а что-то другое, что-то… похожее на узнавание.

После открытия выставки, она, собравшись с духом, подошла к нему. Слова застревали в горле, ноги дрожали, как у испуганной лани.

«Маэстро Теодор…» – прошептала она, чувствуя, как краска заливает её щеки.

Теодор повернулся, и его губы тронула лёгкая улыбка.

«Аурелия, верно?» – произнёс он её имя, словно это была самая красивая мелодия на свете.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Откуда он знает её имя? Это было невероятно.

«Ваши работы… они восхитительны,» – наконец выдавила она, чувствуя себя невероятно глупо.

Теодор рассмеялся, и этот звук был похож на звон хрусталя.

«Благодарю. Но я думаю, что настоящее искусство ещё не создано,» – сказал он, снова глядя на неё с особым вниманием.

Затем, он сделал то, что навсегда изменило её жизнь.

«Я хочу написать ваш портрет, Аурелия. В вас есть что-то… невысказанное. Что-то, что необходимо запечатлеть на холсте.»

Аурелия задохнулась от восторга. Она, обычная, ничем не примечательная Аурелия, станет музой великого художника? Это было невероятно. Она чувствовала, как в её груди распускается бутон надежды, наполняя её сердце теплом и светом.

«Я… я согласна,» – прошептала она, и в её голосе звучало благоговение.

Так началось её падение в бездну любви к Теодору. Любви, которая поглотила её целиком и полностью, оставив после себя лишь пепел и пустоту. Обещание цвета, обещание бессмертия на холсте, стало для неё синонимом обещания счастья. Счастья, которое так и не наступило.

Глава 2: Дни, окрашенные надеждой

Первые сеансы были для Аурелии словно сон. Она приходила в его мастерскую, расположенную в старом районе города, где пахло краской, скипидаром и вечностью. Мастерская была огромной, с высокими потолками и огромными окнами, пропускающими рассеянный дневной свет. Вдоль стен стояли мольберты с начатыми и законченными картинами, на полу валялись кисти, тюбики с краской и тряпки. Это был мир хаоса и порядка одновременно, мир, созданный гением.

Теодор был невероятно внимательным и чутким. Он говорил с ней, рассказывал о своих работах, о своих взглядах на искусство и жизнь. Аурелия слушала, затаив дыхание, боясь пропустить хоть одно слово. Она узнала о его детстве, проведённом в маленькой деревушке, о его первой любви, о его разочарованиях и потерях. Он делился с ней своей душой, и она чувствовала, как их души становятся все ближе и ближе.

Во время сеансов, Теодор часто просил её просто смотреть в никуда, расслабиться и думать о чем-то приятном. Но Аурелия не могла. Она не могла оторвать взгляда от него. Она изучала каждую чёрточку его лица, каждый жест, каждое движение. Она видела, как его глаза загораются, когда он рассказывает о любимых художниках, как он хмурится, когда вспоминает о несправедливости мира.

Теодор работал быстро и увлечённо. Он часами стоял у мольберта, смешивая краски, нанося мазки, отступая назад, чтобы оценить свою работу. Аурелия видела, как на холсте постепенно появляется её изображение. Но это была не просто копия её внешности. Теодор пытался передать на холсте её сущность, её душу.

Он часто говорил, что в ее глазах он видит грусть, скрытую за маской спокойствия. Он спрашивал её о жизни, о мечтах, о страхах. Аурелия не сразу смогла открыться ему. Она привыкла скрывать свои чувства, прятать их глубоко внутри себя. Но Теодор был терпелив. Он ждал, пока она не почувствует себя достаточно комфортно, чтобы рассказать ему о своей жизни.

И она рассказала. О своём одиночестве, о своей мечте стать писателем, о своей любви к искусству. Она рассказала о своей матери, которая умерла, когда она была ещё ребёнком, и об отце, который никогда не обращал на неё внимания. Она рассказала о своей работе в библиотеке, где она чувствовала себя окружённой друзьями, хоть и мёртвыми.

Теодор слушал внимательно, не перебивая и не осуждая. Он просто слушал, и Аурелия чувствовала, как груз, который она носила в себе годами, становится легче.

После каждого сеанса, Аурелия возвращалась домой окрылённая. Она чувствовала себя живой, нужной, любимой. Она знала, что Теодор видит в ней что-то особенное, что-то, что не видят другие. Она верила, что его любовь – это её спасение, её шанс на счастливую жизнь.

Она представляла себе, как они будут вместе, как будут гулять по паркам, посещать музеи, разговаривать часами напролёт. Она представляла себе, как они будут стареть вместе, держась за руки, глядя на закат.

Но, как это часто бывает, мечта оказалась лишь иллюзией. Иллюзией, созданной её собственным воображением, подпитанной надеждой и слепой верой в любовь.

Глава 3: Трещина в холсте

Первые признаки беды были едва заметны, как тонкие трещинки на старом холсте, которые можно было легко не заметить. Теодор стал более рассеянным, задумчивым. Он реже смотрел на Аурелию во время сеансов, его взгляд блуждал по комнате, словно он искал что-то, что не мог найти.

Он перестал говорить с ней о своих чувствах, о своих мыслях. Он стал более замкнутым, отстраненным. Аурелия чувствовала, как между ними растёт стена, невидимая, но ощутимая.

Она пыталась поговорить с ним, спросить, что случилось. Но Теодор отмахивался, говорил, что он просто устал, что у него много работы. Она верила ему, хотя в глубине души чувствовала, что он что-то скрывает.

Однажды, когда она пришла на сеанс, она увидела в мастерской незнакомую девушку. Она была молода, красива и одета в яркое платье. Девушка стояла рядом с Теодором и что-то ему говорила, смеясь звонким смехом.

Аурелия почувствовала, как в её груди что-то болезненно сжалось. Она остановилась у порога, не зная, что делать.

Теодор увидел её и слегка растерялся. Он представил Аурелию девушке, сказав, что это его новая муза, вдохновляющая его на создание портрета. Девушку звали Изабелла.

Изабелла посмотрела на Аурелию с любопытством, но без особой теплоты. Она была уверена в себе, словно знала, что ей здесь рады больше, чем Аурелии.

Во время сеанса Теодор был особенно внимателен к Изабелле. Он спрашивал её мнение о своей работе, шутил с ней, смеялся. Аурелия чувствовала себя лишней, ненужной. Она сидела на стуле, как статуя, стараясь не привлекать к себе внимания.

После сеанса Аурелия ушла, не прощаясь с Теодором. Она чувствовала, что если она останется ещё хоть минуту, то просто расплачется.

Дома она проплакала всю ночь. Она понимала, что её мечты рухнули, что Теодор никогда не любил её, что она была для него лишь временным увлечением.

На следующий день она не пошла на сеанс. Она ждала звонка от Теодора, но он не позвонил.

Дни шли, а Теодор молчал. Аурелия чувствовала, как её сердце медленно умирает. Она перестала есть, спать, читать. Она просто сидела дома, глядя в окно, и ждала чуда.

Но чудо не произошло.

Глава 4: Цвет предательства

Через несколько недель Аурелия случайно увидела Теодора и Изабеллу в городе. Они шли рука об руку, смеясь и целуясь. Теодор выглядел счастливым, словно он никогда не знал Аурелию.

В этот момент что-то сломалось в Аурелии. Она поняла, что все кончено, что Теодор никогда не вернётся к ней.

Она вернулась домой и достала холст, который Теодор оставил в её квартире. Это был тот самый холст, на котором он должен был написать её портрет. Холст был абсолютно чистым, нетронутым красками.

Аурелия взяла кисть и начала рисовать. Но она рисовала не свой портрет. Она рисовала Теодора и Изабеллу, идущих рука об руку. Она рисовала их смеющиеся лица, их счастливые глаза.

Она рисовала с ненавистью и злобой, выплёскивая на холст всю свою боль и отчаяние. Она рисовала до тех пор, пока у нее не закончились краски.

Затем она отбросила кисть и села на пол, глядя на своё творение. Она чувствовала себя абсолютно опустошённой, словно из неё выкачали всю жизнь.

Она решила, что больше не может жить. Она не могла жить в мире, где Теодор любит другую женщину. Она не могла жить в мире, где ее мечты разбиты вдребезги.

Она встала и пошла в ванную. Она наполнила ванну водой и достала бритву.

Вода в ванной уже почти до краев, теплая, но не обжигающая. Аурелия медленно опускается в неё, чувствуя, как она окутывает её тело, словно погребальный саван. Она закрывает глаза, пытаясь успокоить дрожь, которая сотрясает её изнутри. Но дрожь не проходит. Она становится только сильнее, перерастая в озноб, пронизывающий ее до костей.

В руке она держит бритву. Обычная бритва, купленная в ближайшем магазине, ничем не примечательная. Но сейчас она – орудие её освобождения, её пропуск в небытие. Она смотрит на неё, на тонкое лезвие, сверкающее в свете ванной комнаты. Лезвие кажется ей одновременно пугающим и манящим.

Она снова смотрит в зеркало. Её отражение пугает её ещё больше, чем бритва. Бледное, осунувшееся лицо, запавшие глаза, в которых больше нет ни искры жизни. Она видит в зеркале не себя, а призрак себя, тень прежней Аурелии, которая верила в любовь и счастье.

Она закрывает глаза, стараясь не думать ни о чем. Она хочет просто исчезнуть, раствориться в темноте, прекратить чувствовать эту невыносимую боль.

Но мысли лезут в голову, против воли. Она видит лицо Теодора, его глаза, его улыбку. Она слышит его голос, произносящий её имя. Она чувствует его прикосновение, тепло его рук на своей коже.

Боль становится ещё сильнее, она разрывает её изнутри, словно хищный зверь, терзающий свою жертву. Она открывает глаза, и из них текут слезы. Слезы отчаяния, слезы бессилия, слезы любви.

Она поднимает бритву и подносит её к запястью. Кожа бледная, тонкая, почти прозрачная. Она видит под кожей тонкие голубые вены, словно реки, текущие к её сердцу.

Она замирает, не решаясь. Что она делает? Неужели она действительно готова расстаться с жизнью? Неужели она настолько слаба, что не может вынести этой боли?

Но боль слишком сильна. Она заглушает все остальные чувства, все сомнения, все страхи. Она чувствует только боль, и она хочет, чтобы эта боль прекратилась.

Она делает глубокий вдох и закрывает глаза. Она проводит бритвой по запястью.

Сначала она чувствует лишь лёгкое покалывание, словно укус комара. Но затем появляется жгучая боль, резкая и пронзительная. Она открывает глаза и видит, как на коже появляется тонкая красная полоска.

Она проводит бритвой ещё раз, и ещё, и ещё. Боль становится все сильнее, но она уже не обращает на неё внимания. Она чувствует лишь облегчение, словно с её плеч упал тяжёлый груз.

Кровь начинает струиться по её руке, окрашивая воду в красный цвет. Она смотрит на кровь, и ей кажется, что это не её кровь, а чья-то чужая.

Она отпускает бритву, и она падает на дно ванны, с тихим металлическим звоном. Она чувствует, как её тело слабеет, как её сознание начинает меркнуть.

Она откидывается на спинку ванны и смотрит в потолок. Она видит там какие-то размытые пятна, словно облака, плывущие по небу.

Ей становится все труднее дышать. Она чувствует, как её сердце бьётся все медленнее и медленнее.

Она закрывает глаза и думает о Теодоре. Она хочет сказать ему, как сильно она его любила, как он был важен для неё. Но она не может произнести ни слова.

Она чувствует, как её тело расслабляется, как боль уходит. Она чувствует, как она падает в темноту, в бесконечную пустоту.

Она умирает, с мыслью о Теодоре в голове, с кровью на руках, с пустым холстом в другой комнате.

Вода вокруг неё становится все краснее и краснее, словно она тонет в море крови. Но она уже ничего не чувствует. Она свободна и пуста, как и холст…

Пролог: Пепел Надежды

В холодном, безжалостном свете луны стоял одинокий дом. Ветер, вечный странник, свистел в щелях, разнося по округе печальную мелодию забвения. Дом этот помнил смех и слезы, любовь и боль, жизнь и смерть. Теперь же в нем царила лишь тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра.

В одной из комнат, освещённой тусклым светом уличного фонаря, висела картина. На холсте, покрытом слоем пыли и паутины, была изображена молодая девушка с пшеничными волосами и грустными глазами. Её лицо было искажено тенью страха, а в глубине зрачков читалась невыносимая боль.

Картина была незакончена. Художник, так и не смог завершить свой шедевр, оборвав свою жизнь на полуслове. Амелия. Так звали девушку на портрете.

Глава 1: Предчувствие

Солнце ласково гладило щеки, рассыпаясь золотом в пшеничных волосах Амелии. Ей было двадцать два, и она дышала весной. Весной не только в календаре, но и в сердце. Весна пришла вместе с ним – с Лео.

Лео был художником. Непризнанным, мечтающим, рисующим мир ярче, чем он есть на самом деле. Он был из тех, кто видит красоту в самых обыденных вещах: в трещинах на старой стене, в лужах после дождя, в увядающем цветке. Его студия, располагавшаяся в старом здании с видом на реку, пахла красками, терпким льняным маслом и свободой. Эта студия была его убежищем, его миром, где он мог творить, не оглядываясь на мнение критиков и не заботясь о славе.

Амелия, студентка филологического факультета, случайно забрела в эту обитель творчества, очарованная развевающимся на ветру полотном с изображением грозового неба. Небо было таким живым, таким настоящим, словно гроза вот-вот разразится прямо в комнате. Её привлекло не только мастерство художника, но и та сила, та эмоция, которую он вложил в эту картину. С тех пор ее мир перевернулся. Она почувствовала, что нашла родственную душу, человека, который понимает её без слов.

Лео был её грозой и её солнцем. Его смех – музыкой, его взгляд – откровением. Его волосы, вечно растрёпанные ветром, его руки, измазанные красками, его глаза, горящие вдохновением – все в нем манило и притягивало Амелию. Он видел в ней то, чего она сама в себе не замечала: красоту, талант, глубину.

Они гуляли по паркам, обсуждая Достоевского и Ван Гога, пили дешёвый кофе в забегаловках, споря о смысле жизни и будущем искусства. Их любовь расцветала, подобно дикому маку на обочине дороги – ярко, неожиданно, самозабвенно. Они были неразлучны, словно две половинки одного целого. Казалось, что они знают друг друга всю жизнь, что их встреча была предначертана судьбой.

Амелия чувствовала себя в безопасности рядом с Лео. Он был ее крепостью, ее прибежищем, ее якорем в бушующем океане жизни. Он умел слушать, умел поддерживать, умел смешить. Он был её лучшим другом, её возлюбленным, её всем. Она доверяла ему все свои секреты, все свои страхи, все свои мечты.

Она видела их будущее – уютный домик с садом, детей, смеющихся под яблоней, вечера, проведённые у камина с томиком стихов. Она мечтала о совместной старости, о внуках, о путешествиях по миру. Счастье было ощутимым, реальным, почти осязаемым. Она чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете.

Но однажды, на ярмарке в старом городе, всё изменилось. Эта ярмарка была ежегодным событием, на которое съезжались ремесленники, торговцы и гадалки со всей округи. Воздух был наполнен ароматом жареных каштанов, глинтвейна и восточных специй. Звучала музыка, смех, крики зазывал. Атмосфера была весёлой и беззаботной. Амелия, поддавшись уговорам подруги Хлои, согласилась погадать у пожилой цыганки. Хлоя, жизнерадостная и легкомысленная, любила все мистическое и загадочное. Она уверяла, что гадание – это просто забава, способ развлечься и узнать что-то новое о себе.

Цыганка, с глубокими морщинами на лице, словно карта прожитой жизни, и пронзительным взглядом чёрных глаз, взяла её руку. Её руки были сухими и шершавыми, пахнущими травами и табаком. Вокруг витали запахи благовоний и чего-то непонятного, мистического. Цыганка долго всматривалась в линии на ладони Амелии, молча и неподвижно.

«Твоя линия жизни светла, дитя,» – проскрипела она, ее голос был тихим и хриплым, словно шепот ветра в сухих листьях, – «Но рядом с ней… тень. Тень смерти. И она исходит от тебя.» Цыганка крепко сжала руку Амелии, словно пытаясь удержать её от надвигающейся беды.

Амелия рассмеялась, пытаясь скрыть внезапный укол страха, пробежавший по её спине. «Глупости! Я здорова, и со мной все в порядке.» Она попыталась высвободить руку, но цыганка держала ее крепко.

Цыганка покачала головой. «Не себя ты убьешь, дитя. Ты станешь причиной смерти того, кого любишь больше жизни. Он – твоё солнце, но твои лучи станут для него смертельными.» Цыганка отпустила руку Амелии, словно та была заразной.

Амелия вырвала руку и, не сказав ни слова, убежала. Она бежала, не разбирая дороги, прочь от ярмарки, прочь от цыганки, прочь от предсказания. Слова цыганки преследовали её, словно назойливые мухи, жужжащие над ухом, не давая покоя. Она пыталась убедить себя, что это всего лишь шарлатанство, дешёвый трюк, чтобы выманить деньги. Но зерно сомнения уже было посеяно в её душе, и оно начинало прорастать, пуская ядовитые корни.

Через неделю после этого странного предсказания, к Амелии пришла старая подруга её бабушки, тётя Роза. Она была местной знаменитостью – уважаемой травницей, знахаркой, и, как поговаривали, обладала даром предвидения. Она жила в маленьком домике на окраине города, окружённом густым садом, полным целебных трав и цветов. Люди приходили к ней за советом, за помощью, за исцелением.

«Амелия, дитя моё,» – сказала тётя Роза, её глаза были полны беспокойства, и казалось, что они видят сквозь неё, – «Мне приснился сон. Ты и Лео… Вы были на краю пропасти. Ты держала его за руку, но твоя хватка ослабла. Он сорвался вниз.» Тётя Роза взяла руку Амелии в свою и погладила её, пытаясь передать ей свою поддержку и свою силу.

Амелия похолодела. «Тётя Роза, это просто сон!» Но её голос звучал неуверенно, выдавая её страх.

«Не думаю, милая. Я чувствую, что над вами нависла беда. Ты должна быть осторожна. Твоя любовь к нему… она может его погубить.» Тётя Роза вздохнула и посмотрела в окно, словно видела там что-то, недоступное взгляду других.

Два предостережения, два удара под дых. Амелия чувствовала, как мир вокруг неё рушится. Она больше не видела впереди счастливого будущего, только чёрную бездну, в которой тонул Лео, и она, Амелия, топила его своими руками. Она ощущала, как судьба сжимает её в своих тисках, не давая ей свободы выбора.

Ночи стали бессонными. Амелия ворочалась в постели, пытаясь понять, что ей делать. Как избежать судьбы? Как спасти Лео? Она не могла поверить, что её любовь, такая чистая и светлая, может обернуться смертью. Страх сковал её сердце, парализовав её волю. Она чувствовала себя беспомощной перед лицом надвигающейся трагедии

Глава 2: Борьба

Амелия превратилась в одержимую. Она забросила учебу, перестала видеться с друзьями. Все её мысли были сосредоточены на одном – как предотвратить трагедию.

Она начала изучать оккультную литературу, надеясь найти способ обмануть судьбу, перехитрить пророчество. Часами просиживала в библиотеках, копаясь в древних книгах, ища хоть какую-то подсказку.

Она обратилась к мистикам и экстрасенсам, надеясь получить более точную информацию о том, как и когда произойдёт трагедия. Но все они говорили разное, только усиливая её растерянность и страх. Кто-то говорил о несчастном случае, кто-то о болезни, кто-то о предательстве. Никто не мог дать ей конкретного ответа.

Амелия стала чрезмерно опекать Лео. Она контролировала каждый его шаг, запрещала ему рисковать, постоянно звонила и писала. Она боялась отпустить его от себя ни на секунду.

«Лео, пожалуйста, не ходи сегодня на крышу,» – умоляла она, когда он собирался писать пейзаж с видом на город. «Там опасно, может быть скользко.»

«Амелия, ты что, с ума сошла?» – удивлялся Лео. «Я же художник! Мне нужно вдохновение! Крыша – идеальное место для этого.»

«Нет, Лео, пожалуйста. Я просто… волнуюсь за тебя.»

Лео начал раздражаться. Ему казалось, что Амелия ему не доверяет, что она считает его ребёнком, нуждающимся в постоянной опеке.

«Амелия, я люблю тебя, но ты душишь меня своей заботой,» – сказал он однажды, не выдержав. «Мне нужно пространство, мне нужно свобода. Я не могу постоянно жить под твоим контролем.»

Амелия плакала и просила прощения. Она понимала, что ведёт себя неправильно, что её страх только ухудшает ситуацию. Но она ничего не могла с собой поделать. Слова цыганки и сон тёти Розы преследовали её, не давая ей покоя.

Она пыталась измениться. Она старалась быть менее навязчивой, давать Лео больше свободы. Но страх все равно оставался с ней, словно тень, неотступно следующая за ней по пятам.

Она замечала знаки – странные совпадения, тревожные предчувствия, мимолётные видения. Ей казалось, что судьба играет с ней, подбрасывая ей намёки, предупреждения, угрозы.

Однажды Лео поранил руку осколком стекла, когда чинил старую раму для картины. Амелия запаниковала. Она увидела в этом знак. Ей показалось, что это только начало, что дальше будет хуже.

Она стала избегать Лео, боялась прикоснуться к нему, боялась его взгляда. Она знала, что её страх передаётся ему, что он чувствует её напряжение и тревогу.