Тихий омут – индивидуальные черти
- -
- 100%
- +
Как же мне больно и обидно. Я думала, выходя замуж, что обретаю мужа-единомышленника, опору в жизни, защитника от всех невзгод. А им нужна была домработница, нянька для маменькиного сынка. Свекровь ревнует и завидует моей молодости, поэтому принижает мои способности перед знакомыми. Но это как раз и не ново.
У меня опять начинается депрессия…
***
23 августа 2007 года
Какое страшное горе. Свекровь и её муж погибли. Сегодня были похороны – церемония, великолепная в своем драматизме! Музыка, цветы, слёзы, душещипательные речи… дорогие красивые гробы. Мне так жаль, что я плохо о них думала. Я вовсе не хотела им такой судьбы, хотя смерть решает все споры, снимает все вопросы.
Но сюрпризы, как оказалось, жизнь преподносит не только приятные. Родился Максимка, немного раньше срока, Альбине пришлось взять академический отпуск, а через месяц старшие Голицинские разбились на машине, не доехав до дома один квартал. У отца случился инсульт, и машина на большой скорости влетела в столб. Похоронив родителей, братья стали решать, как жить дальше. Антон предложил поменяться квартирами – Антон переедет в пятикомнатную родительскую, а Гена с семьей в его двухкомнатную в том же подъезде. Это было разумно, ведь содержать двести квадратных метров материально неокрепшему вчерашнему студенту не по карману. А Антон еще доплатит, при разумном распределении этих денег хватит надолго и Гена сможет спокойно продолжать заниматься наукой, успеет и аспирантуру закончить и диссертацию защитить. Конечно, Гена с братом согласился и взял в руки увесистую пачку денег. Но распределять и планировать Гена был не обучен. Раньше для этого у него были родители и брат. Теперь же все ограничения были сняты, жизнь заиграла яркими красками, в голову ударил ветер свободы и деньги стали таять с фантастической скоростью. Мнение, желания, просьбы и уговоры умненькой Альбины во внимание не принимались. Антон время от времени проводил душеспасительные беседы с братом, пытался его как то образумить, но без особого рвения. Он скоро женился на Любе, молодая жена требовала много внимания и проблемные Гена и Альбина отошли на задний план. Справедливости ради надо сказать, что только благодаря заботам Антона Гену терпели на кафедре, хотя диссертацию он давно забросил, студентами не занимался и всячески досаждал начальству. Поэтому день похорон Антона стал последним рабочим днем Геннадия.
А самым ужасным оказался диагноз, поставленный маленькому Максиму в полуторагодовалом возрасте. У него обнаружили доброкачественную опухоль в головном мозге, которую пока нельзя было оперировать, и хотя прогнозы у врачей были обнадеживающие, он стал сильно отставать в развитии.
Причины для отчаяния у Альбины были вполне объективные.
Вернувшись от Любочки, Альбина захлопнула входную дверь, усадила сынишку в коляску и привязала его ремнями, чтобы не упал. Ей необходимы были хотя бы несколько минут, чтобы успокоиться. На кухне она тяжело, медленно и аккуратно как старушка присела за стол, сложила руки и опустила на них голову. Плакала, не издавая ни одного звука, ни рыданий, ни всхлипов. Слезы тоненькими ручьями стекали по щекам, она привыкла их не замечать. Так много слез было в ее жизни, даже кожа на лице слегка шелушилась, раздраженная солеными каплями. Собравшись с силами, она вздохнула и прошла в комнату к сыну – плакать долго было непозволительной роскошью.
Геннадий явился домой уже за полночь, когда Альбина и Максимка уже спали. Он особо не церемонился: шумел, по ходу своего движения включил везде свет. Не снимая уличной обуви, протопал сразу в спальню, уселся на кровать и растолкал Альбину:
– Альба, мне срочно нужны деньги.
– У меня денег нет, я сплю, – Альбина попыталась натянуть на голову одеяло. От мужа крепко разило алкогольной смесью.
– Я же говорю срочно. Меня такси на улице ждет.
– Я тебе повторяю – денег нет. Я памперсы сегодня купила на последние деньги. Макс пенсию получит – дам. Не приставай, я очень хочу спать.
Альбина прекрасно знала, что он не отстанет, пока не найдет деньги, найдет – тоже не отстанет. Но спать хотелось так сильно, она надеялась на чудо. Вдруг, Гена сейчас замолчит и заснет или снова уйдет.
Гена резко сдернул у нее с головы одеяло.
– Какие памперсы, ему уже … три года! Дай денег и дрыхни дальше! Ты целыми днями дома сидишь, времени выспаться не было?
Он потянулся за сумкой Альбины, проверил кошелек, обшарил карманы в ее халате, брошенном в кресле. Нашел сто двадцать рублей.
– Альба, тут таксисту заплатить не хватает. У тебя есть заначка. Дай!
Альбина нехотя села в кровати и монотонно заговорила:
– Во-первых, твоему сыну четыре года, а не три. Во-вторых, он не совсем здоров, если ты помнишь и если ты не найдешь деньги на операцию, то памперсы ему нужны будут и через десять лет.
Она устало вздохнула и с усилием потерла рукой лоб, как при сильной головной боли:
– Но тебе же до этого нет никакого дела…
– Завела свою шарманку! Всю охоту домой возвращаться отбила, смотреть не могу на твою вечно недовольную морду! Я тебе говорю – денег дай!
– Если есть, найди и возьми! Я, между прочим, на такси ездить себе не позволяю, везде вынуждена пешком ходить. Старая коляска совсем разбилась, в троллейбус не затянешь. А ты себя ни в чем не ограничиваешь. На какие деньги пьешь? Опять в казино был?!
– Был! – с вызовом ответил Гена, – и если бы ты мне сейчас дала денег, я бы отыгрался, мне как раз карта пошла, а ты зажала.
Вдруг в дверь квартиры позвонили.
– Это таксист! – Гена схватил сто двадцать рублей и пошел к двери. Из коридора послышались сначала невнятные звуки. Чужой мужской голос что-то коротко спросил. В ответ послышалось быстрое бормотание Гены. Его оборвал громкий возмущенный возглас таксиста:
– Что ты мне суешь?! Забери свои десятки, ты мне пятьсот рублей должен! Кто-то еще про два счетчика заливал?!
– Мужик, ну нет больше! – пытался уговорить его Гена.
Альбина заглянула в кроватку к Максиму, мальчик проснулся, но лежал тихо, посасывая большой палец руки. Альбина привычным движением вытащила палец и пригрозила:
– Горчицей намажу – будешь знать.
Потом она накинула халат и пошла к двери, где накалялись страсти.
– Я тебя с другого конца города вез, я бензина больше потратил, чем ты мне суешь! Иди хоть у соседей занимай!
– Альба, неси деньги, чтобы этот … уехал! Весь дом перебудил!
Альбина показалась в дверях:
– У меня денег нет. А вы, – обратилась она к водителю, – не возите его больше и все.
– Оплачивайте услугу по счетчику, вот тогда будет все! – шумел таксист. – Я ночами не сплю, вкалываю!
– Альба, почему я должен деньги у тебя выпрашивать? Не ври! Я знаю, у тебя деньги есть, ты к Любке сегодня ходила!
– Не дает твоя Любка! У нее, видите ли, личная жизнь, у нее свадьба, платье, банкет, – вспомнив свое унижение, Альбина презрительно усмехнулась, – ей сейчас не до бедных родственников.
– Ты мне врёшь! Люба у нас натура сердобольная, чего ты на нее наговариваешь – деньги замылить решила?
– На! Ищи! – Альбина расставила руки в стороны, предлагая ему обыскать себя.
– Что ты тут цирк устраиваешь?! Я же могу пойти и у Любки спросить.
– Иди у этой Любки и займи, а со мной рассчитайся! Или я тебе сейчас морду начищу! – не унимался таксист.
В подъезде поднялся шум. Начали хлопать соседние двери и послышались возмущенные реплики разбуженных шумом людей. Появилась и соседка по лестничной площадке:
– Генка, сколько можно шуметь?! Каждую ночь одно и то же! Сейчас милицию вызову! А завтра опять на тебя заявление напишу! – возмущалась Варвара Степановна. С ее квартирой у Альбины и Геннадия была общая стена на кухне и в гостиной, поэтому Варвара Степановна с мужем страдали больше всех от Генкиных приключений. Таксист понял, что больше ему все равно никто не заплатит, а разбирательства с милицией могут вылиться себе дороже. Он со злостью ударил ногой по железной двери Генкиной квартиры, так что даже вмятина осталась и громко описывая «достоинства» алкашей-пассажиров пошел к своей машине. Генка, как ни в чем не бывало, завалился спать на диван.
На сон грядущий успел обругать Любу:
– У Любки вообще совести нет? Ты же не тур по Средиземному морю просишь, а для больного ребенка. Ему усиленное питание требуется, процедуры всякие… Замуж она собралась! Не успела Антона похоронить и уже свадьба!
– Нет никакой совести ни у тебя, ни у Любки. За что мне все это?! Я целыми днями с дитем вожусь, стираю, убираю, кормлю вас, еще должна унижаться, денег просить! – теперь завелась Альбина, подошла к Генке и попыталась забрать у него подушку.
– Скажи мне, Гена, какие обязанности у тебя? Ты обязан зарабатывать и содержать семью, а ты последние деньги у меня из кошелька вытряхиваешь! Пришел опять поздно, весь дом перебудил! Я не сплю, Максим не спит, ворочается, меня не жалко, так хоть сына пожалей!
– Как ты мне надоела! Ты днем выспишься, а Максим твой и так только ест и спит. Ему все равно. Все! Замолкни, я сплю, – он отвернулся и накрыл голову подушкой.
ГЛАВА 7. Запоздалое предложение руки и сердца
Дима проспал утреннюю планерку в агентстве, но ничего особенного в этом не было, далеко не в первый раз он ссылался на воображаемого клиента, которого возил на просмотр объекта рано утром. Так все делают. Он поворочался в постели, устраиваясь удобнее, подложил подушку повыше, огляделся по сторонам, ища пульт от телевизора. Иногда можно и даже нужно позволять себе никуда не спешить. Пульт нашелся на полке рядом с телевизором, не дотянешься, придется встать. Дима попенял про себя на Женину рассеянность – сколько можно говорить об одном и том же – зачем нужен пульт, если его никогда нет под рукой. Мысли переключились на Женю. Она гремела посудой на кухне, значит, скоро позовет завтракать. Перед завтраком, вместо телевизора можно было бы успеть еще кое-что, все-таки организм у Дмитрия Огурцова был молодой, здоровый. Нужно только позвать Женю, но Дима засмущался, мало ли как она отреагирует, вдруг еще злится из-за Любочки.
Настроение немного испортилось. Но «утро вечера мудренее». Чтобы ни случилось вчера вечером, восемь часов полноценного сна восстанавливают силы и любая катастрофическая проблема утром теряет острые углы, и как-то сами собой находятся несколько путей ее решения. Ну, а если нет никакого выхода? Так на нет и суда нет! Если ничего не можешь изменить, то и переживать бессмысленно. Как-нибудь все само рассосется. Конечно, с такой проблемой, как убийство любимой женщины Диме сталкиваться не приходилось. Но почему-то он не мог спокойно предаваться тоске по утраченной навеки любви, мешало ощущение свершившейся несправедливости по отношению лично к нему. Умом понимал, что Люба не виновата в своем собственном убийстве. Но и Дима не виноват, почему неприятности должны доставаться ему?! Не надо… Несправедливо… Нечестно… И эта обида заглушала все остальные чувства: боль потери, сочувствие к страданиям ближнего и так далее и тому подобное. Прекрасное чувство любви потеряло свою прелесть, страсть испарилась без следа. Сейчас казалось невозможным желать и вообще касаться этой некрасиво распластавшейся на полу женщины со странно вывернутой шеей. Где-то на подсознании ему даже стало казаться, что вчера в квартире Любы он почувствовал специфический тошнотворный запах, хотя, конечно, так быстро труп не мог начать разлагаться и пахнуть – ведь Дима совсем недавно с ним, с трупом, тьфу-ты, с Любой разговаривал, любезничал. Ужас! Его даже озноб охватил, по телу побежали неприятные мурашки.
Удовольствие от пробуждения и хорошее начало дня было испорчено.
Еще Диму беспокоило, что при расследовании к нему обязательно возникнут вопросы. Ну не нравилась ему такая перспектива! Он не умел красиво спорить, аргументировать, сдерживая эмоции и не поддаваясь на провокации. Как-то так в его жизни складывалось, что с ним мало кто спорил. Женщины всегда легко соглашались с таким симпатичным мальчиком, а потом и с мужчиной. Ему заглядывали в рот одноклассницы, учителя, родители, преподаватели, руководители. С мужчинами, старшими по возрасту, он не спорил из уважения к возрасту – это добавляло ему очков, как воспитанному и уважительному человеку. Со старшими по должности не спорил вообще, так как начальник всегда прав, это Дмитрий называл красивым словом «субординация». И так все гладко получалось, что практики дебатов и умения держать удар у него не было. И если вдруг Дмитрий оказывался в положении, когда согласиться было невозможно и его интересы нарушались самым бесцеремонным образом, он терялся, сразу же возбуждался, начинал говорить лишнее, его проникновенный баритон срывался на фальцет. Зная за собой такой грех, Дима понимал, что опытный следователь может легко загнать его в тупик и что угодно повесить. Поэтому утром, рассудив на свежую голову, он решил переждать все неприятности в безопасном месте. Где-нибудь за границей на пляже под пальмами.
Найдя выход, Дима повеселел, его мысли перекинулись на Женю. Он благосклонно подумал, что все-таки она замечательная женщина – умная, даже проницательная. Как она быстро сумела разобраться, что чувства Димы к Любе не отличаются глубиной, не устраивала никаких скандалов, никаких истерик. Простила и все. Вот это и есть настоящая любовь – уметь принять человека после всех его ошибок и ни словом, ни взглядом не упрекнуть. Конечно, она не красавица, но выгодно подать себя умеет, интеллигентна, вкус безукоризненный, за нее стыдно в обществе никогда не будет. Да и в постели, в общем-то, нормальная. Хотя слишком уж правильная, думает много. Ей бы Любиной порывистости и чувственности добавить. Ничего, свет на Жене клином не сошелся. Порывистость можно в других параллельных источниках поискать. А от такой жены отказываться просто глупо.
Дима потянулся в постели, встал, не спеша размял отдохнувшее тело и пошел в душ. На кухню явился в обернутом вокруг бедер полотенце, с каплями воды на мускулистом торсе, вполне осознавая свою привлекательность.
Но сегодня утром его здоровый вид, мужская красота, свежесть и даже любимый одеколон раздражали Женю. Сама она так и не смогла заснуть, мучилась от незнания: приехала ли скорая, можно ли было спасти жизнь Любе? Ну, почему она послушала Диму и не поехала к ней на квартиру! В результате к утру у нее был нездоровый цвет лица, тени под глазами, обкусанные губы.
Дима неодобрительно глянул на нее, но комментировать ее внешний вид не стал, обнял со спины и пропел:
– Как вкусно пахнет! Что это у нас? Оладушки? Спасибо, Солнышко.
Жене сразу вспомнились голоса, которые она совсем недавно слышала в лифте у Любы в подъезде, запах мусорного ведра смешанный с духами и этим самым Диминым одеколоном. Завтракать ей расхотелось. Высвобождаясь из его объятий, она сказала:
– Дим, садись за стол, ты кофе или чай будешь? Я заварила тебе зеленый. А оладьи не очень получились, чуть-чуть пригорели.
– Я люблю поджаристые. А из твоих рук и землю есть буду… – Дима осекся, почувствовав неуместность своих заигрываний.
Они сели за стол, непринужденный разговор не клеился, Дима отодвинул тарелку и решил сразу начать с главного:
– Женечка, у меня к тебе серьезный разговор. Мы с тобой знакомы уже очень давно…
Женя удивленно подняла на него глаза, ей показалось, что у нее дежавю. Неделю назад с этих слов у нее начались все неприятности. Дима откашлялся и продолжил:
– Последние события стали для меня чем-то вроде откровения. Это испытание позволило мне оценить тебя не просто как любимую женщину, но и как человека, как друга. Я понял, как ошибся, как жестоко я поступил по отношению к тебе. Но зато сейчас я искренне раскаиваюсь, я со страхом думаю, что мог потерять тебя из-за этого наваждения, иным словом не назовешь то, что со мной было. И поэтому я не хочу откладывать и прошу тебя выйти за меня замуж. Прости, я без кольца и вот так запросто на кухне. Но ведь мы и так уже почти семья.
В этот раз Женя предложения никак не ожидала, на уровне подсознания замуж ей расхотелось вообще. Она понимала, что это тот самый Дима, за которого она собралась бороться, и который был идеальным отцом ее будущих детей, но вот расхотелось и все тут.
– Дим, ты …, – Женя замялась, подыскивая повод перенести разговор на другое время, но Дима, почувствовав неладное, поспешил ее перебить:
– Не спеши с ответом, я все понимаю. Я очень виноват перед тобой и тебе нужно время успокоиться, подумать и все такое, – он улыбнулся, встал из-за стола, подошел к Жене, поцеловал, – мы еще успеем обо всем поговорить. Но не очень долго думай. В любом случае я приглашаю тебя поехать отдохнуть куда-нибудь. Ты возьмешь отпуск, я тоже быстро организую себе отпуск, мы уедем, забудем обо всем, ты сможешь простить меня, и согласишься на мое предложение. Первая же горящая путевка – наша!
Женя попробовала возразить, но Дима прикрыл ей рот пальцем и прошептал:
– Ничего сейчас не говори, скажешь где-нибудь на пляже. Спасибо за завтрак.
Дима пошел собираться на работу, а Женя, убирая посуду, подумала:
– Наверное, он прав, мы уедем, обо всем забудем и начнем все с начала.
Но этим планам было не суждено сбыться. Дима нашел и горящую путевку и отпросился на работе на целых десять дней. Но вечером на работу к нему позвонил следователь Коваленко и пригласил в следственный комитет «просто побеседовать». Он разговаривал приторно вежливо:
– Выберите завтра время, Дмитрий Николаевич, зайдите, кабинет 28, это на втором этаже. Мы с вами просто побеседуем. Повестку вам пришлют, но ее пока дождешься. Давайте без бюрократии.
И Дима понял, что повестку ждать не стоит.
Он сильно расстроился, остро нуждался в поддержке, жалел себя, требовал сочувствия, ему нужно было родное плечо. Он поехал к Жене. Был немного обижен, что она ни разу не позвонила ему в течение дня, не спросила о самочувствии. Но ожидаемой нежности от Жени он почему-то не получил. Он обнимал ее, брал за руки, целовал, но она каждый раз потихонечку отстранялась. Это получалось у Жени помимо воли, она совершенно не злилась на Диму, наоборот, постоянно напоминала себе, что это все тот же Димка, с которым ей всегда было так хорошо, но самовнушение не помогало и она решила пресечь на сегодня его эротические поползновения:
– Дим, прости, я, кажется, вчера простудилась. Так горло болит. Ты особенно ко мне не приближайся, а то еще заболеешь.
Она демонстративно покашляла и выпила парацетамол.
ГЛАВА 8. Следователь Коваленко
Следователь Коваленко имел значительный, по его мнению, недостаток. Он был рыжим, даже медно рыжим, с оранжевыми ресницами и бровями. Этот, на его взгляд, изъян наложил отпечаток на всю жизнь. С самых пеленок он доказывал всем вокруг, что клоунада не его призвание. Он очень серьезный человек, победитель математических олимпиад, знаток истории, призер области по легкой атлетике. Он на юридический пошел, чтобы иметь солидную, уважаемую профессию, получил красный диплом и уже долгие годы работает не в самой веселой организации. Коллеги знали его как опытного сотрудника, педантичного и скучноватого человека. Никому и в голову не пришло бы воспринимать его не всерьез. Но работать со свидетелями Коваленко предпочитал у себя в кабинете, на своей территории. Здесь он мог быстро поставить человека на место, чтобы не улыбался радостно при виде вот такого рыжего солнышка.
Стратегию допроса Дмитрия Огурцова Коваленко до мелочей не продумывал. Соседей потерпевшей опросили, запись с камеры видеонаблюдения сняли. Выявили этого жениха потерпевшей. Оказалось, он дома не ночевал, на работу опоздал, скоропостижно в отпуск собрался. Странно? Да, странно! Коваленко план допроса прикинул, теперь можно и на свидетеля или подозреваемого – кем он, в конце концов, окажется – посмотреть.
– Проходите Дмитрий Николаевич. Проходите, присаживайтесь, – Коваленко мельком взглянул на Огурцова, сделал приглашающий жест и продолжил что-то писать.
Огурцов присел на жесткий стул, оценивающе посмотрел на рыжего следователя и начал говорить, выбрав шутливый тон:
– Видите ли, м-м-м, Игорь Степанович, если не ошибаюсь… Меня мучает любопытство, по какому поводу меня сюда пригласили?
Но следователь перебил его жестом, приглашая помолчать.
Огурцов немного удивился, посидел спокойно две-три минуты, но терпение никогда не было его сильной стороной. Кроме того стул был жесткий и какой-то неустойчивый. Сохранять царственную осанку и вальяжное спокойствие на нем было не просто. А Диме, при кажущемся спокойствии, необходимо было быть предельно сосредоточенным, чтобы не отступить от заготовленной легенды: «Не был, не состоял, не знал». Дима твердо для себя решил не вмешиваться в это темное дело. Это было просто помутнение рассудка, эта женщина – просто эпизод в его прошлом. Лучше всего оказаться в стороне, ему и так забот хватает. Он стал раздражаться.
– Господин или… товарищ следователь. Если вы думаете, что у меня уйма времени, чтобы здесь торчать, то вы ошибаетесь. Я человек занятой.
– Одну секунду. Вы же понимаете, начальство требует отчетность – вынь да положь – и никого не волнует, когда тебе преступления раскрывать. Можно в свободное от работы время, – совершенно спокойно объяснил Коваленко.
– Хорошо, если недолго,– недовольно согласился Дима. В полной тишине, когда слышно как скрипит перо, балансируя на скрипучем стуле, он вытерпел еще минут пять и снова заговорил:
– В конце концов, это вам что-то от меня нужно! Говорите или я уйду! У меня еще назначена встреча на сегодня. Я со своей невестой улетаю отдыхать. Я должен до шести часов забрать путевки из агентства. Вы знаете, что значит «горящая путевка»? Если я ее не выкуплю, то сорвется поездка. Вы мне новый тур искать будете? Меня лично совершенно не волнуют ни ваши отчеты, ни ваши преступления.
Говоря, Дима распалялся все сильнее. Простоватый следователь не внушал ему никаких опасений. Захотелось показать кто здесь главный. Поэтому он пропустил тот момент, когда Коваленко отложил бумаги, достал бланк протокола и задал вопрос:
– Это не с Голицинской ли Любовью Михайловной вы ехать собрались?
– Нет, конечно, она же… – выпалил Дмитрий и резко осекся, сделал вид, что закашлялся.
– Нет? Конечно, нет. Что же вы не продолжаете: «Она же мертва». Вы ее вчера убили? Что бронхит начинается? Хватит кашлять, неестественно у вас это получается.
– Какой Голицинской? Нет у меня таких знакомых, – Дима опустил глаза в пол и предпринял слабую попытку придерживаться своей версии.
– Не надо, Дмитрий Николаевич, ну что ж действительно время терять. Хотя у вас его теперь много будет. У меня есть возможность найти вам новую горящую путевку. Отель «пять звезд» не обещаю, но «все включено» точно будет лет пятнадцать, а если следствие путать, то и все двадцать можно отдыхать. А если серьезно, то соседи вас видели неоднократно, невестка потерпевшей про вашу неземную любовь все мне поведала. Еще у меня запись есть, видеокамера в черно-белом виде запечатлела ваш визит в дом № 8 по Краснопартизанскому проезду в 22-37 по Москве. Так что давайте рассказывайте, чем бедная вдовушка вам не угодила.
– А-а-а, вы про Любу, – вспомнил Дима. – Я с ней совсем недавно познакомился. Даже, вот видите, фамилию не знаю. И я никого не убивал! Да никому в голову не придет меня обвинять в подобном! Это просто смешно! Вы еще извиняться будете!
– Надо будет, извинимся. Хотя вряд ли придется. Фамилию вы ее прекрасно знаете. Когда заявление в загс подавали, наверняка с Голицинской познакомились. И кто убивал, если не вы? – следователь укоризненно покачал головой. – Вы из подъезда ночью, как ошпаренный, выскочили! Подозрительно.
– Да, я заходил, но … мне нужно было передать, да передать, – мысли Димы метались, его бросило в жар, подготовленная картина происшедшего «Моя хата с краю» развалилась в прах, – но я никого не застал.
– Застал, не застал! Передать! Что, привет передать? Конкретно, быстро и четко отвечайте на вопросы! – Коваленко сделал страшное лицо. – Что передать? Я спрашиваю! Ты у нее две недели жил, заявление в загс подали. Все соседи ваши нежности наблюдали. Ты ж у соседей как бельмо на глазу.
– Я не убивал, я пришел, она уже мертвая лежала! Ну, зачем бы я ее убивал, у меня и мотива-то никакого нет, – то кричал, то мямлил Дима. – Как мне вам объяснить, что мне незачем ее убивать, я с ней знаком-то меньше месяца!
– Вот это уже разговор, – успокаивающе произнес Коваленко. – Ну, в сердечных делах мотив глубоко искать не надо. Может она вам изменила, а может быть, вы изменили, у вас в невестах недостатка нет. Вы в теплые страны, как я понял, с другой девушкой собрались? Вот вам и мотив. С Любой у вас простая интрижка, с этой второй серьезные планы на совместную жизнь. Люба узнала, оскорбилась и давай вас шантажировать: «Расскажу все твоей…» Как ее зовут, кстати?