Кёльнские каникулы. Увидеть Берн и не умереть

Роман в лицах. Адаптированный вариант.

© Рэмфас Асаб, 2018

ISBN 978-5-4490-1699-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вели или Вилли

Я начал вести дневник, еще не зная, какая судьба ожидает его и меня. Память у меня прекрасная, поэтому не стану утверждать, что я завел дневник, чтобы ничего не забыть. Меня никогда не одолевал писательский зуд. Не думал, что когда-нибудь из дневника сложится книга, хотя реальные события, описанные в нем, вполне тянут на полноценный роман. Скорее всего, придет время, я уничтожу в памяти компьютера все файлы дневника и сожгу его напечатанные варианты. Слишком опасные для жизни многих людей сведения запечатлены в моем дневнике. Но пока с упорством, достойным лучшего применения, день за днем я веду свой дневник.

У меня два имени – оба официальные. До того, как стать политическим эмигрантом, я был Veli Aydınlı, так записано в моем зарубежном паспорте, некогда выданном в Азербайджане. Сейчас я зовусь Willi Auch, и это имя я ношу по праву – так назвала меня мать-немка, предки которой в начале XVIII века переселились из далекой Германии на земли Азербайджана.

Мне почти 40 лет, В последнее время проживаю в Кёльне – городе, основанном еще древними римлянами во времена их вселенского могущества.

Никто не дает мне моих лет, выгляжу моложаво, спортивно подтянутым. Опытный человек может распознать в моей походке военную выправку. При росте 181 сантиметров, благодаря специальным упражнениям, не горблюсь, плечи чуть откинуты назад, голову, без особых усилий, стараюсь держать прямо. Я один из тех, кого называют последним выпуском некогда могущественного КГБ. Известная по всему миру всесильная организация, тем не менее, развалилась через пару лет после моего завершения ее «высшей школы».

Нельзя сказать, что для меня выбор жизненного пути был самостоятельным и целенаправленным. Более того, когда мне, молодому человеку, завершившему психологический факультет Московского университета и отслужившему офицером два года в армии, предложили сменить серые будни предсказуемого будущего на романтику полной неопределенности, я собирался ответить отказом. Конечно, льстило, что выбран был именно я, как было сказано, из достаточно большого числа «перспективных лиц». Свой отказ мотивировал желанием поступить в аспирантуру, начав научную карьеру психолога, поскольку в этой области в те времена начался подлинный прорыв. Меня заверили, что знания, полученные в ходе специального обучения, и результаты солидных секретных исследований, проводимых в стенах уникальной по многим показателям организации, позволят в кратчайшие сроки защитить сразу пусть и «закрытую» для научной общественности, но докторскую диссертацию. А придумать для прикрытия невинное название диссертации – будет делом личного выбора.

Я дал согласие, и последней причиной, побудившей меня принять это решение, стал разрыв с любимой девушкой, родители которой вдруг подыскали ей чрезвычайно выгодный вариант замужества, от которого она не смогла отказаться. Позже, когда в лихие 90-е годы сверхсекретные архивы КГБ на некоторое время стали доступными не только для его работников, я узнал, что операция «свадьба» была подготовлена родной организацией, потребовавшей от так и не состоявшихся родственников освободить меня от пут Гименея для беспрепятственного свершения грядущих великих дел.

Не буду детально описывать годы учебы. Прошедшие все ступени обучения нашей школы знают, что этой теме можно посвятить не одну книгу. Собственно, таких книг – мемуаров или просто исследований – вышло великое множество, однако я обратил внимание, что авторы скорее описывают себя в организации, чем реалии организации. Трудно назвать книгу, которая бы более или менее объективно излагала идеологию формирования организации государственной безопасности и ее нередко мимикрирующую, особенно в последнее время, структуру.

Почти все дисциплины, а были среди них и достаточно экзотические, давались легко. По внешнему облику я был «приписан» к западноевропейцам англо-саксонского происхождения. Потому кроме, почти родного немецкого (мать моя – немка из Еленендорфа, самой большой немецкой колонии на Кавказе, переименованной в Ханлар, а недавно в Гёйгёль – приложила к этому все свои старания), в школе КГБ я изучал английский и французский языки.

Мои будни и немногочисленные выходные дни скрашивали два человека – однокурсники Отари и Наталия. Вначале мы не знали подлинных имен друг друга, все мы значились под псевдонимами нашей легенды: «иранец Сейид-Ашраф», «шведка Гунилла», и я – «бельгиец Ален». Каждого из нас, как выяснилось на моем собственном примере, позже конфиденциально предупредили, что наша легенда умрет в момент завершения учебы. Мне, к примеру, «бельгийцу» никогда в будущем не придется работать во франкоязычных странах, разве что, случись крайняя необходимость в крутой смене легенды. Считалось, что благодаря этой хитроумной выдумке курсанты, излишне близко сошедшиеся за время учебы, не смогут отыскать в будущем следы друг друга.

По негласному правилу, распространенному в заведении, между собой мы никогда не говорили об учебе или планах на будущее. Оставались только бескорыстная дружба или любовь, незамутненная никакими посторонними обстоятельствами, и мне тогда представлялось, что такая форма любых взаимных отношений и чувств является, чуть ли ни идеальной.

Мы с Отари довольно быстро узрели друг в друге земляков-кавказцев и через некоторое время стали настоящими друзьями. Отари поразил меня блестящим знанием азербайджанского и армянского языков. Он непринужденно беседовал с другим нашим однокурсником, имя которого – Сурен – сообщил мне под «большим» секретом.

По словам Отари, в Тбилиси есть районы, где владение даже бỏльшим числом языков никого не удивляет. Чисто внешне на грузина был похож скорее я, чем Отари – чуть выше среднего роста, чернявый, с восточными чертами лица, украшенного отнюдь не гордым орлиным носом, а простецкой картофелиной. Обманчивая внешность Отари, излучавшая покой и безопасность, неизменно расслабляла его визави, а это позволяло ему всегда брать инициативу в свои руки. Он обладал чудовищной силой, в чем я смог убедиться при отработке с ним в паре приемов самообороны.

Наталия являла собой идеал красоты Севера. До знакомства с ней я не встречал женщин, которых можно было назвать натуральной блондинкой, у них всегда из-под пепельно-белых волос выбивались темные, почти черные пряди. Поэтому натуральные блондинки в моем представлении были порождением химии. Наталья на практике развеяла эти ложные представления, введя в мой лексикон понятие «платиновая блондинка». Уступая мне в росте от силы пару сантиметров, Натальи обладала телом отнюдь не худосочной модели подиума, а являла миру образец неизменного в веках идеала красоты женщины. Красоты, вобравшей в себе лучшие черты Евы и Лилит, на которых неизменно останавливали свое внимание художники разных времен и народов, обращавшиеся к образу праматери человечества и ее менее известной предшественницы. Наши отношения с Наталией, развивавшиеся по сценарию от дружбы к близости, не успели достичь естественной завершенности – незаметно приблизилось время окончания нашего заведения, а, значит, и часа расставания.

Блестяще завершив учебу, я успел еще отбыть годичную стажировку в посольстве СССР в ФРГ. Довелось понаблюдать за нескончаемой борьбой между собой «ближних» – КГБ и «дальних» – ГРУ «соседей», метанием между ними профессиональных дипломатов, вынужденных обслуживать кроме своего, еще и чужое начальство. Впрочем, все эти процессы уже принимали гротескную форму, а неминуемый развал СССР стал настолько очевиден, что некоторые сотрудники посольства просто переметнулись на сторону бывших врагов, которых в избытке было в Бонне, тогдашней столицы ФРГ. 1

Уже под конец стажировки я был направлен в Берлин, в восточной зоне которого назревали чрезвычайные события. Довелось своими глазами увидеть, как рушили Берлинскую стену, как простые немцы, претворяя в жизнь долгожданную мечту, объединяли ФРГ и ГДР в единое германское государство. По воле судьбы, самое мощное государство Европы, сплоченное в конце девятнадцатого века железным канцлером Бисмарком, в середине двадцатого века по итогам второй мировой войны раскололось на два государства с враждебными друг другу идеологиями.

В Восточном Берлине, как и по всей ГДР, не обошлось, конечно, и без инцидентов. Кроме разгромов и поджога управлений восточногерманской разведки «Штази» (иди, разберись теперь, кто на самом деле был заинтересован в превращении в пепел столь ценных архивов), имели место случаи тривиальных грабежей и разбоя.

В Западный Берлин, братски встречавший бокалом шампанского своих соотечественников, перебежало и немалое число граждан социалистических стран, по самым разным причинам ко времени оказавшихся в столице умирающей ГДР. Позже, когда судьба превратила меня в эмигранта, с некоторыми из них я встречался, их рассказы о своей жизни, перипетиях судьбы достойны отдельного повествования.

Единственным островком покоя в разворачивающемся хаосе была Рената – случайное знакомство в берлинском супермаркете переросло в крепкую дружбу на почве увлечения девушки английским языком, а затем и в некое подобие романа. Однако наши отношения регулярно омрачались стойкой нелюбовью Ренаты, как и большинства немцев, к русским, к которым однозначно был отнесен и я, несмотря на все приводимые возражения. На доводы о том, что моя мать была чистокровной немкой, Рената отвечала, что «русский» – это не нация, а состояние менталитета. Рената закончила психологический факультет и могла позволить себе, как ей представлялось, формулировать неожиданные выводы на известных только ей одной логических основаниях. Я предпочел скрыть от нее, что мы коллеги по моей первой профессии, справедливо полагая, что психолог, работающий в советском посольстве, – совсем уж подозрительная личность.

Немецкие женщины, на мой взгляд, чаще блистают прекрасной, спортивной фигурой, нежели привлекательной внешностью. Ренату природа щедро наделила и тем, и другим. При наших встречах я обращал внимание, что на ней часто и надолго останавливались откровенные взгляды мужчин. Да, Рената в самом деле была воплощением основного инстинкта человечества, хотя иногда это ее основательно бесило.

В разгар очередной нашей ссоры с Ренатой подошел к концу срок моего пребывания в Германии. Я вернулся в Москву, готовясь начать профессиональную карьеру.

Столицу СССР нельзя было узнать, еще меньше походил на себя наш Комитет, сотрудники которого вдруг разделились на консерваторов и либералов. Впрочем, этими условными именами они были обязаны распоясавшимся представителям свободной прессы, ставшими на короткий период подлинными хозяевами жизни, настоящей четвертой властью.

В условиях полной неразберихи меня отфутболивали из отдела в отдел, так и не решив, что со мной делать.

Я пытался, используя возможности нашей организации, найти следы Наталии – «Гуниллы», но безуспешно, а когда моя непомерная активность была замечена, меня вызвали к начальству и посоветовали навсегда забыть увлечения прошлых лет. Но даже при этом я, ни на минуту, не сожалел о своем выборе будущего, – слишком бесценным был опыт, приобретенный за годы обучения в «школе».

В Москве продержался я до дня путча ГКЧП и, не дожидаясь развязки противостояния, уехал в Баку, полагая, что с моим «багажом» знаний и практики легко найду себе применение на родине.

Действительно, не прошло и нескольких дней после прилета из Москвы, как мне позвонили и предложили встретиться в известном на весь город здании, расположенном побоку Дворца имени железного Феликса.

Я попросился в аналитический отдел, который занимался всем понемножку. Очень скоро я стал делать карьеру в условиях, когда стремительно сменилось три четверти состава работников конторы, как иносказательно называли знаменитое учреждение в народе. Некогда полузакрытое для национальных кадров учреждение бросило в другую крайность, что сразу же отразилось на уровне профессионализма и моральной чистоплотности.

Республики Союза жили в ожидании предстоящей независимости, и все-таки мало кто, даже из умудренных политиков, предполагал, что это произойдет так быстро и вульгарно. Даже руководство Азербайджана полностью потеряло ориентацию, став мишенью для нападок как для новых властей России, так и для вторично набирающего силу после кровавых событий января 1990 года Народного фронта.

Захват Народным фронтом власти, казалось мне, был полной неожиданностью для нашей организации, однако теперь я думаю совершенно иначе. Практически во всех бывших республиках, кроме некоторых среднеазиатских, какая-то невидимая, но неодолимая сила свергала власть советской партноменклатуры, учреждая правление народных фронтов и национально-демократических сил. Правление этих новых, лишенных политического опыта, организаций, так же повсеместно, стало коротким прологом к становлению авторитарных режимов, лидеры которых, вопреки своему советскому прошлому, не брезговали прибегать к махровому национализму, неуемному местничеству и клановой политике подбора кадров.

Но до этого, менее чем за год правления, Народный фронт затеял столь опасную игру в скоротечную смену властной элиты, что очень скоро остался практически без союзников, в то время как ситуация в идущей войне с Арменией стала угрожающей для страны. На все, более или менее значительные, государственные и хозяйственно-управленческие должности назначались функционеры «Фронта», лишенные какого бы то ни было опыта. Иногда их назначали первыми заместителями, естественно, с правом решающего голоса, оставленных на время на своих постах старых руководителей, так сказать серьезных ведомств. Пользуясь сложившейся ситуацией, они буквально наводнили государственные структуры своими родственниками и близкими. Не избежало этой участи и наше учреждение, переименованное из Комитета в Министерство национальной безопасности.

Если во времена первого президента мы еще получали отклики на наши аналитические докладные, правда, часто без должной практической реакции на них, то теперь необходимость в них, казалось бы, отпала.

Нашего заведующего отделом, настоящего профессионала, отправленного на пенсию, сменил новый начальник, жизненный опыт которого ограничивался годами обучения на факультете журналистики Бакинского Государственного университета. Он сразу же выдвинул совершенно нелепые для аналитического отдела ориентиры работы: нам «спускали» непомерные списки имен, на мой взгляд, случайно подобранных людей, в отношении которых мы должны были вынести вердикт: лоялен или враждебен власти «фронтовиков». Очень скоро я обратил внимание, что окончательный вердикт нередко зависел от региона рождения, подвергаемого проверке человека.

Даже при таких нелепых требованиях меня на работе удерживала редкая возможность собирать уникальный материал о политической жизни страны, людях явно и тайно управляющих ею, основных тенденциях влияния на республику внешних сил, дальних и ближних стран, имеющих в Азербайджане, как стало модно говорить, «жизненно важные интересы». А столь важные интересы требовали своего обслуживания. Поэтому я считал уникальным документ архива, содержащий агентурные донесения на людей, подозреваемых или прямо уличенных в сотрудничестве со спецслужбами десятков стран, среди которых меня вначале удивило присутствие Грузии, Беларуси и Монголии. Однако, немного подумав, я пришел к выводу, что это веяние нового времени, требующее постоянного притока информации непосредственно с места событий. А потому, увы, упомянутый список, хоть и непрерывно расширялся, был далек от завершения, что, конечно же, не снижало его ценности. Очень многие люди, чьи имена были на слуху в республике, пожертвовали бы самым дорогим, чтобы уничтожить этот документ.

Об архиве, иронически названном мной «Анналы», знал – и то лишь с моих слов – только один человек, сотрудник нашего отдела, числившийся в моих ближайших друзьях, пока формально я оставался его начальником по службе.

Перед самым падением власти НФА, что-то подсказало мне сменить место хранения «Анналов». Это было достаточно легко сделать в условиях царившего длительное время хаоса: многие государственные структуры просто опустели, а их высокопоставленные обитатели либо «заморозили» свою деятельность, либо срочно искали новых покровителей, мало заботясь о своих прямых служебных обязанностях. Я беспрепятственно вывез документы к себе на квартиру, копию с которых зашифровал специальным образом (хвала моим «школьным» учителям!) – внешне они выглядели как одна из стандартных программ, обычно размещаемых в компьютерах. Программа не только работала по назначению, но и при введении специального кода-ключа давала доступ к моим бесценным «Анналам». Подлинники документов архива я надежно упаковал в целлофановую пленку и зарыл вблизи, посаженного еще до нашего приобретения дачи, большого тутового дерева, ставшего для меня ориентиром.

Мои родители, единственным ребенком которых был я, умерли еще в советское время. Близких родственников почти не осталось, поскольку в то время большинство из них умерло или покинуло Азербайджан. В сложные, переломные периоды жизни такая ситуация скорее преимущество, чем недостаток: ответственность и страх за близких людей во времена крутых перемен сковывают человека по рукам и ногам, превращая в раба обстоятельств, почти от него не зависящих.

Я подумывал жениться, но для этого необходима была женщина в круге моего близкого знакомства, к которой я бы испытывал чувства, близкие к любви. Простое сексуальное влечение теперь уже представлялось мне, умудренному отношениями с женщинами, необходимой, но недостаточно важной причиной для создания семьи. Сам того не замечая, я превращался в закоренелого холостяка, твердо уверенного, что настоящее счастье еще впереди.

Те, кто пережил падение власти Народного фронта и поэтапное возвращение «старых, добрых советских времен», слишком поздно осознали, что за вожделенную для них стабильность пришлось расплачиваться свободой и демократией, слабые ростки которых были безжалостно растоптаны. Страна стала вотчиной избранных людей – «новых азербайджанцев». Землячество, слегка декорированное присутствием во власти представителей некоторых других кланов Азербайджана, стало главным принципом формирования властной элиты, представленной выходцами из двух регионов.

Я никак не подпадал ни под один из этих «благородных» кланов. Зато мой друг неожиданно из «старых бакинцев» счастливым образом преобразился в выходца сразу двух регионов, превратившихся в кузницу национальных кадров, а потому был назначен начальником нашего отдела, став из подчиненных моим непосредственным руководителем. К его чести следует признать, что в течение длительного времени он пытался сохранить со мной дружеские отношения, но общая ситуация в стране давала ясно понять, что мое дальнейшее пребывание в структурах национальной безопасности дело времени.

Как-то я был вызван к заместителю министра, который предложил мне на выбор ряд достаточно значительных постов в гражданском секторе, оговорив свое предложение условием добровольной передачи лично ему архива со всеми имеющимися копиями. Я отказался, упирая на то, что никакого архива, кроме рабочего, находящегося в моем кабинете, у меня просто нет. На это заместитель довольно прозрачно намекнул мне, что я могу покинуть учреждение и с «волчьим билетом», который закроет мне доступ к любой мало-мальски приличной работе. С советом подумать пару-тройку дней над сложившейся ситуацией я был отпущен высоким начальством, явно испытывающим ко мне неприязнь.

Первым делом я посетил своего начальника, ведь только он знал о наличие архива. Кратко описав ему состоявшийся разговор, я уставился на него, что говорится «во все глаза», однако это, как ни странно, не произвело на него никакого впечатления. Я вынужден был согласиться с его доводами, что в получении архива в первую очередь был заинтересован он сам, но, ведь, он никогда не просил меня об этой услуге. Я был вынужден также признать, что у всесильного, с моей точки зрения, заместителя руки коротки, чтобы давить на моего шефа, – человека находящегося в близком родстве с самыми влиятельными людьми республики. При всем этом шеф с грустью в голосе признал, что не сможет отстоять меня, поскольку чистка рядов сотрудников министерства отнюдь не инициатива заместителя, а решение, принятое на самом верху властной пирамиды. Силовые структуры: армия, полиция, безопасность – должны находиться в надежных руках, – мои руки явно таковыми не признавались. Мой начальник, назову его Ильгар, предложил мне подумать, куда бы я хотел устроиться на работу после выхода в отставку, обещая содействие.

Мне – молодому подполковнику службы безопасности, – необходимо было начинать новую жизнь с чистого листа. Я уже подумывал о необременительной работе, позволившей мне завершить давно подготавливаемую диссертацию, как один из наших бывших сотрудников, вышедший в отставку несколько лет назад, предложил мне возглавить оперативный отдел частного охранно-сыскного бюро, которое он сам и организовал тремя годами ранее.

Работы предстояло много, но я прикинул, что если ее хорошо спланировать и четко организовать, то можно будет параллельно заняться и завершением диссертации, затраты на которую с лихвой покрывались неплохой зарплатой и продуманной системой премий в бюро. Словом, никому ничем не обязанный, я начал новую жизнь, в которой, как показало время, оказался совершенно не защищенным от произвола самых незначительных представителей власти. Работая в силовых структурах, я почти ничего не знал о бытовых проблемах, используя при необходимости телефонное право, которое успешно работало. Теперь же простой управдом, как правило, являющейся осведомителем районного отделения МНБ, стал настолько значительной фигурой, что его имя иначе, чем с приставкой «муаллим» использовать не рекомендовалось. Конечно, я мог обратиться к Ильгару, или двум-трем другим влиятельным людям, с которыми сохранил добрые отношения, однако, понимал, – мелочный повод для просьбы может свести на нет мой и без того сникший авторитет. 2 3

Зато с чистой совестью я использовал свои связи для благого дела – зачисления диссертантом психологического факультета Бакинского государственного университета. Почти завершенная мной исследовательская работа способствовала тому, что научному руководителю приходилось выполнять исключительно формальные функции. Он называл меня коллегой, подразумевая, что мы оба выпускники московской школы, которая считалась достаточно престижной. Удручало количество разнообразных документов, в совокупности ничуть не уступавших объему научной работы, которые необходимо было подготовить для успешной защиты диссертации. Но я потихоньку справлялся и с этим нудным делом, успешно продвигаясь к долгожданной цели.

Работа, на которую я был принят, действительно была не обременительной: в мои обязанности входило формирование групп, отправляемых на охрану различных объектов или достаточно важных персон, имеющих средства для найма личных телохранителей. Другая задача, поставленная передо мной руководством, была более интересной и заключалась в планировании различных операций, начиная с частного сыска и кончая серьезными мероприятиями, которые нередко поручали нам представители различных силовых структур, не справлявшиеся с объемом текучей работы.

Надо сказать, что успехи моей работы были впечатляющими, однако никто не догадывался, каким подспорьем в ней были мои «Анналы», из которых можно было выудить самую неожиданную информацию или же проследить цепочку отношений между людьми, внешне никак не связанными друг с другом.

В короткие сроки наше бюро обрело довольно серьезную репутацию и немалую известность. К нам стали обращаться по самым различным проблемам многочисленные частные клиенты.

Так я познакомился с Фатимой, обратившейся с просьбой расследовать обстоятельства убийства ее отца, совершенного в их квартире. С момента убийства прошло около трех месяцев, официальное следствие прочно зашло в тупик, хотя дело так и не было прекращено. Я, погруженный в организационные дела бюро, практически не занимался частными делами. Однако Фатима, обратившаяся по рекомендации одного из уважаемых мною бывших коллег, упросила меня лично заняться этим делом.

Ее яркая красота, броское сочетание волос жгучей брюнетки с белоснежной кожей, присущее девушкам Баку, а, главное – проявленный при описании трагических событий ум, укрепили меня в решимости взяться за это дело. Мы подписали контракт, согласно правилам нашего бюро.

Отец Фатимы – Фамиль Фарманов – в советское время был весьма известным в республике человеком: руководящие посты, которые он занимал, не только внушительно звучали, но и приносили немалый побочный доход, о чем весьма деликатно намекнула моя клиентка. Жена Фарманова умерла после нескольких лет счастливой жизни, он больше не женился, сосредоточившись на воспитании единственной дочери, в которой души не чаял.