Мой голубоглазый фараон

Глава 1. Не день космонавтики

Я плюнул на Солнце, и Солнце погасло.

С тех пор я больше не видел его.

Утро того апрельского дня было на редкость солнечным. Когда-то в школе в этот день проводились утренники, на которых читали стихи и пели песни об историческом полете первого космонавта.

В душе у меня тоже был утренник. Только что на РенТВ вышла очередная передача с моим участием. Мне писали: «Видели тебя, звезда». А прямо сейчас я сидел и отсматривал на Ютубе интервью, которое взял (второе) у Радислава Гандапаса, что тоже было несомненной удачей.

Да, я упивался триумфом, и вкус его был тем слаще, чем труднее был путь к нему.

Я думал о том, как приятно видеть мой успех тем, кто за меня искренне переживал и верил в меня: мама, дети, родственники, друзья и близкие…

Кроме одного, очень важного человека. Это мой брат по отцу. Эдик. Ведь он, возможно, более, чем кто-либо, имел основания разделить со мной успех. И даже заявить права на львиную долю оного.

Мысль об этом легким облачком накрыла мою радость. Более двух лет мы не общаемся, и пока без шансов. Но я продолжал надеяться, что наши пути с ним рано или поздно пересекутся, ведь пересекаются же параллельные прямые в геометрии Лобачевского. Кстати, этой ночью брат мне снился. Вероятно, уже зная заранее, разделял, хотя бы во сне, мою радость. Он молча улыбался и то ли держался за меня, то ли тянул за собой…

Проснувшись, я понял, что это всего лишь сон, и погрустнел: разлука с ним (по его инициативе) была для меня тягостна.

И я был слегка озадачен: к чему бы это? Раньше я ему в такие моменты писал или звонил. Все хорошо? И он с улыбкой: «Ты прям как Азиза (сестра), которая, как увидит во сне, тоже спрашивает: все хорошо?»

Но теперь ему не позвонишь и даже не напишешь. Но долго я не мог об этом думать: день уже наступал и нес с собой новые необходимости.

Я отсматривал уже готовое видео и продолжал получать сообщения с поздравлениями.

Зазвонил телефон. Ренсон. В миру Ренат Хайруллин, в прошлом друг моего брата, с которым мы были дружны. Вероятно, тоже увидел меня по РенТВ и теперь звонит, чтобы сказать: «Асадыч, видел тебя, по ящику показывают…»

– Асадыч, ты слышал уже? – В его голосе послышалось такое, что не вязалось с моими ожиданиями. А то, что услышал потом, и вовсе выключило свет: – Эдик умер…

Глава 2. Панихида

Бессмертие не самый худший сон.

В конференц-зале «России-24» было холодно. Холод был на лицах людей. Они были везде: внутри, снаружи, в коридорах. Двое мужчин, суровые и чинные, стояли у входа и открывали и закрывали дверь перед приходившими. А народ все прибывал.

Камеры телеканалов НТВ, «Россия», Первый канал…

В центре зала стоял массивный лакированный гроб, оборудованный по последнему слову техники: он позволял долго поддерживать необходимый холод.

Вокруг гроба цветы, море цветов: гвоздики, алеющие, как пламя, резко контрастирующие с общим черным фоном наряда людей и убранством зала, красные как кровь…

Гражданская панихида. Крышка гроба была открыта, и в нем лежал писатель, доверенное лицо Президента России, медиатехнолог, продюсер, сценарист Эдуард Багиров. Мой Эдик.

Среди тех, кто пришел проводить его, были очень известные личности: Михаил Леонтьев, Тина Канделаки…

Я поискал глазами Сергея Минаева, но его не было.

Я подошел и обнял Азизу, нашу с Эдиком сестру. Она зарыдала. Я отказался от попыток владеть собой.

Вел панихиду Михаил Леонтьев. При жизни Эдика Леонтьев был его другом, а теперь вот – церемониймейстером. Михаил вышел к микрофону, что стоял перед гробом, и некоторое время говорил. После этого предложил родным, близким и друзьям сказать слова прощания.

Кто-то вышел и тоже говорил. После никто не вышел. Образовалась пауза. На мой взгляд, она чересчур затянулась и становилась неловкой. Я никогда не говорил ритуальных речей вообще. И мысли не было, чтобы говорить сейчас: в мозгу черная дыра, в душе тоже, а горло стиснуто железным обручем. Время шло, а к микрофону в центре зала никто не подходил…

– Брат, – с трудом выговаривая слова, начал я. – Я никогда не думал, что мне придется говорить эти слова…

Видимо, в моей речи что-то было: люди поднимали глаза, оборачивались, прекратились шепот и легкий гул. Защелкали камеры, засверкали вспышки, человек с надписью НТВ на куртке и кепке в упор прицелился в меня из мощной телевизионной камеры.

Я видел, как Тина, стоявшая молча и несколько отстраненно, вышла из легкого анабиоза и с видимым интересом начала изучать оратора. Обтянутая во все черное, она выглядела инопланетным существом, и ей удивительно шел этот лук.

А после панихиды на стоянке из «Мерседеса» мне навстречу вышла привлекательная девушка. Представилась.

– Асад, тренер по публичным выступлениям.

– А это было сразу заметно, когда вы говорили речь.

Она оказалась одной из многочисленных девушек и женщин, коих в жизни брата было бесчисленное количество.

Тина Канделаки как-то в посте-поздравлении на день рождения брата написала у себя в блоге: меня всегда окружали женщины Багирова.

На что брат в присущей ему афористичной манере и с прекрасным чувством юмора ответил: меня тоже всегда окружали женщины Багирова. На что я могу тоже грустно пошутить: и меня тоже окружали женщины Багирова. И периодически окружают.

В тот же день катафалк, черный фольксваген, увез брата в последнее в его жизни (после жизни) путешествие за несколько сот километров от Москвы, где он жил активно и бурно, в глубокую провинцию, где он глубоко в земле нашел покой.

Так закончил свой путь тот, кто, как комета, ворвался и изменил культурный и политический ландшафт, стал властителем умов и сердец и творцом новой эпохи.

Неоднозначный и одиозный, противоречивый и на удивление логичный, строгий и веселый, сдержанный и эмоциональный.

Невероятно талантливый, отчаянно рисковый и абсолютно бесстрашный, любвеобильный и холодный.

Бесконечно альтруистичный и патологически эксцентричный.

Харизматичный, талантливый, нежный и грубый.

Никогда не оставлявший никого равнодушным. Умевший найти общий язык с любым, друживший с известными людьми из разных областей: музыка, литература, кино, политика…

Начинавший с абсолютных низов и закончивший всем, о чем простые смертные только могут мечтать: признание, слава, деньги, женщины, влиятельные и преданные друзья… И теперь, когда его нет, я хочу рассказать о нем. А мне есть что сказать. Ведь я слишком хорошо знал его, знал очень близко и с самого раннего возраста. И поэтому эта история про моего брата будет и моей историей. Из комментариев на его уход:

Зацепились за одну его фразу, за которую он миллион раз извинился и повторял всегда и везде, что он русский писатель, и как он любит Россию и т. д.

Узколобость людей пугает!

Он был невероятный, умный, с острым чувством юмора, тонкий, любящий и искренне ценящий классическую музыку, он сочетал в себе несочетаемое!

Его можно любить или ненавидеть, но нельзя остаться равнодушным.

Я усну в слезах… таких больше нет и не будет.

Покойся с миром, Эд.

Про Багирова. Кто дальше вражеской Википедии не читает. Может человек, создавший «Русский фонд», продвигавший и поклонявшийся русской литературе, продвигавший на мировом уровне русскую фортепианную школу, ненавидеть русских? Написавший сценарий фильма «Пепел» и продвинувший появление улицы им. Высоцкого. Может он ненавидеть русских?

Я вообще сегодня не спала… Постоянно об этом думала. Как гром среди ясного неба. Такой прекрасный русский язык и стиль очень редко встретишь, пожалуй, только у одного человека остался, у Дмитрия Самойлова.

Глава 3. Враль

Ненависть ко лжи убила во мне воображение.

Я не помню, когда отец впервые познакомил меня с братом, рожденным от русской жены (моя мама с отцом были в разводе). Зато помню много чего другого.

Как мы ехали в машине отца на трассе (громко сказано) Ашхабад – Мары. Мы прицеливались из игрушечных револьверов в машины, которые легко обгонял отец на «Жигулях» третьей модели, оставляя водителям невзыскательных «Москвичей» и пафосных «Волг» возможность завидовать и обижаться.

Как защищал его в летнем лагере, площадке, от дикарей из аулов. Те удивлялись, как я, черный, могу быть братом этому русскому щуплому белобрысому мальчугану.

Который, кстати, никогда не плакал и не сдавался. Даже когда отец купил нам боксерские перчатки и я его легко валтузил. Я был на два года старше и на голову выше и сильнее.

Конечно, годы изменили расклад сил. Эдик стал выше и сильнее, что называется, по всем статьям. Кроме одной: возраст. Тут я всегда был впереди: мне 10, ему 8, мне 17, ему 15, мне 50, а ему… ему должно было исполниться 48…

Каждый год отец забирал меня из моего поселка Каахка на летние каникулы к себе в город Мары (благо экзаменов не было в начальной школе) сразу после 25 мая, а то и вообще в апреле. Учился я хорошо, и месяц-два в зачет не шли.

Там я три месяца жил вдали от мамы (по которой, как оказалось, очень скучал), но жил возле другой мамы, русской. Тетя Люба была новой женой отца, который породил еще сына. И теперь я общался с братом, совсем непохожим на меня. И как видно будет дальше, не похожим вообще ни на кого.

Я не помню ни одного случая, чтобы у нас были конфликты. Я ни разу не поднял на него руку, и он тоже не помнил этого.

Отец, конечно, не был таким сдержанным, и брату доставалось частенько.

Но никогда никакого эффекта это не давало. Брат с самого рождения был неуправляемым.

А вот к чему у меня (и не только у меня) были претензии, так это к его безудержному вранью. Между нами: таких врунов мир отродясь не видывал. Врал Эдик самозабвенно.

Его фантазия, назовем это так, вообще не знала границ.

Эдик врал не только и не столько ради выгоды. Нет, он врал просто так, из любви к искусству.

Вранье ради вранья. Злиться на него было бесполезно. Но мало кто понимал, если понимал вообще, что не он владел враньем, а оно им. Вранье использовало Эдика как инструмент.

Однажды, в очередной раз сбежав от матери (отец рано ушел из жизни), он приехал ко мне в Каахка. И рассказал, что Валька сбил «ЗиЛ». Причем живописал это красиво, в мельчайших подробностях: что крюк на переднем бампере воткнулся в голову несчастного Валька, что Валек корчился в судорогах и т. д.

Я даже всплакнул. Отчасти потому, что я вообще сентиментален (в отличие от моего стального брата), отчасти потому, что Валек, соседский пацан, был подвижный, живой и, в сущности, неплохой мальчик.

И вот однажды приезжаю в Мары, и навстречу мне… Валек. Живее всех живых. Ленин!

Эдику, конечно, от меня потом влетело: «Тебе вообще нельзя доверять! Врун! Обманщик! Теперь я не буду верить ни одному твоему слову».

На что братишка радостно смеялся.

На мое заявление, что мой любимый футболист Пеле, брат противопоставил Торквато Тассо. Я недоверчиво: мол, нет такого футболиста. А Эдик в глаза лезет: есть, и он – лучший! И я умолкал, уязвленный. Как я мог про такого не слышать?

И не мог, потому что такого футболиста не было и быть не могло. А был поэт эпохи Возрождения, написавший поэму «Освобожденный Иерусалим», и я узнал об этом, уже учась на факультете русского языка и литературы.

Но Эдик говорил (врал!) так уверенно, что эта его черта будет ему в дальнейшем помогать выходить победителем из любых дебатов, даже с Жириновским.

Так брат оттачивал навык, который поможет ему не только выжить в суровых условиях, но и стать писателем и в итоге подняться на самую верхушку самой макушки.

Ах, если бы родители за враньем своих детей видели креативность, мир был бы другим! Более интересным и необычным. И человечным.

Благо общая тенденция воспитания все-таки обнадеживает. Человечество становится более гуманным к своим чадам, толерантным к различным проявлениям нестандартности.

А вообще, стандарт – какой он?

Но помимо вранья у Эдика было много и рассказов достоверных.

Шестилетним пацаненком он рассказывал мне про бой Ахилла и Гектора. У них дома была книжка Куна «Легенды и мифы Древней Греции» (у вас она тоже была?). Прочитанная тогда, она в будущем очень помогла мне, студенту, и я автоматом получал пятерки по античной литературе.

Откуда книги?

А от мамы. Она работала в книжном магазине. Дома были книги, много книг, большинство из которых были дефицитом, а некоторые и вовсе библиографической редкостью.

И все ложилось в необъятные закрома памяти в несколько миллионов гигабайт, на эту неокрепшую психику, чтобы превратить ее хозяина в одного из лучших современных российских писателей.

Ребенок он был коммуникабельный, находил общий язык с любым. Учеба давалась ему легко. Но рамки социума – с трудом. Он был словно создан, чтобы их раздвигать, а иногда просто рушить.

Вот таким рос этот мальчик, который уже скоро увидит так много и создаст так много.

Основным отличием моего повествования будет фрагментарность, эпизодичность, как и история общения с его героем. Хотя цельным я его все-таки постараюсь сделать.

Это не будет просто. Я никогда не писал книг, романов. Мечтал. Много раз начинал. Но, видимо, всю фантазию Бог отдал брату.

Не можешь не писать – не пиши. Я последовал совету Жванецкого и свои графоманские потуги прекратил.

Да и работенка эта та еще. Тут есть риск. И книга – это авантюра чистой воды. Хотя я всегда считал, что не авантюрист.

Глава 4. Авантюрист

Риск – единственное,

что поднимает человека над богами.

Я уходил от разума и шел к чувству,

от безопасности к авантюре,

из реальности в мечту

Однажды брат уехал в Баку. Один. Там до Красноводска еще почти тысячу километров надо было покрыть, а потом попасть на паром. В 9 лет. Без денег. Без вообще ничего. Только, как говорила бабка моего товарища, как у латыша, хрен да душа.

Но душа у Эдика всегда была уже знающей. Он каким-то образом уговорил паромщиков, что-то им рассказал.

А мы-то с вами уже в курсе: для будущего писателя, которым будет заслушиваться весь русскоязычный бомонд и не только, не уметь наплести паромщикам, пусть даже и будучи несмышленышем, – себя не уважать.

Тут мы видим еще одну сторону его личности: авантюризм и неугомонность.

Позже он объездил много стран, в некоторые был влюблен бесконечно, например, португальский Кашкаиш или индонезийский Бали, где он нашел чуть ли не Segunda Patria, вторую родину.

Хотя неизменно возвращался в Россию. Любил ее нестранною любовью. Однажды на Рублевке зимой, когда ему пришлось вернуться раньше времени, брат, глядя на принарядившиеся зимней шубкой ели, воскликнул:

– Как же прекрасна Россия! Нигде я не видел лучше.

Хотя холод жутко не любил.

И как же сложно было ему, влекомому духом авантюризма и привыкшему срываться по первому зову неведомого голоса, сидеть два года в тюрьме под Челябинском, четыре месяца в молдавской, до этого армия год, а еще и времена безденежья или локдауна.

Это непосильная нагрузка для психики для любого нормального человека. И даже для меня, тяжелого на подъем интроверта и домоседа.

А уж для него, Эдика, второе имя которого свобода, сидеть на одном месте – наказанье Божье.

Ну еще немного о мальчике-фантазере и лягушонке-путешественнике.

Моя мама (знакомьтесь, она еще появится чуть позже) работала завучем и преподавателем русского языка и литературы. Причем в той же школе, в которой я учился. Сказочное везение, не находите? Поймет лишь тот, кто был в моей шкурке.

И вот однажды ей (или к нам) в школу звонок из милиции:

– Елена Мамедовна, у нас в милиции ваш сын.

– Мой сын в школе.

– Нет, он утверждает, что он ваш сын.

Мама, заинтригованная до крайности, приезжает и видит белобрысого щуплого мальчугана, о чем-то серьезно и деловито беседующего с участковым.

Выяснилось, что Эдик (а это был наш Колумб!) в очередной раз сбежал из дома. К брату. Ну а наплести историю какому-то поселковому милиционеру для будущего писателя, как мы знаем из новейшей истории России, как стакан газировки выпить.

В те времена, надо отдать должное, в СССР любой бесхозный ребенок сразу становился объектом пристального внимания взрослых, тем более блюстителей порядка: ты почему не в школе? А в моем маленьком поселке, где каждый знал каждого, любое лицо, особенно русское, бросалось в глаза. (За неприличное количество слов «лицо» в одном абзаце мне сейчас прилетит, причем в лицо. И тогда будет полный абзац.)

Так наш юный Лаперуз оказался в детской комнате милиции. Судя по всему, осваивался, так сказать, делал первые шаги к будущему, в котором у него будут серьезные нелады с законом.

В этот раз я уже не смог поехать к отцу как раньше, в мае – апреле: четвертый класс, начались экзамены. А еще через некоторое время его посадили. Дали восемь лет. Он уже не вышел: через три года умер от туберкулеза там же, в тюрьме.

А Эдика я увидел, уже будучи в пятом классе: в тот самый день, когда мама забирала из милиции своего сына.

К слову сказать, ее собственный сын, то есть я, в детской комнате милиции никогда не был даже на экскурсии. Хотя жил через забор (не шучу). Даже в этом мы с Эдиком были полные антиподы.

Спустя четверть века он говорил иронично и с некоторым уважением:

– Ты в нашей семье паршивая овца, только ты один не сидел в тюрьме.

У нас и дядя кончил так же, как и отец.

– Антипаршивая, – поправлял я его, – ложка меда в бочке дегтя.

Он ржал в ответ.

В следующий раз я поехал к брату сам. В отличие от своего проактивного и гипермобильного брата, я был пассивен, тревожен и нерешителен. А также до ужаса несамостоятелен (да и сегодня мало что изменилось).

И только лет в 15 я наконец решился увидеться с братом. Купил себе спортивный костюм и билет на поезд до Мары. Там ехать чуть больше 200 километров. Брат большие расстояния преодолевал в гораздо меньшем возрасте. И ему для этого даже билет не нужен был.

Ту встречу я помню смутно.

Вроде он и был, и где-то пропадал вечно, а я больше с тетей Любой общался.

Следующий раз мы увиделись в 1993-м.

Я увязался за одной девчонкой из пионерлагеря. Ирана как раз жила в Мары. И надо же, я снова решился, в 19-то лет. Вот что делает с людьми любовь!

В лагере как раз была пересменка, и я снова увиделся с братом.

И вот тут у меня впервые в жизни появилось ощущение родства.

Надо отметить, что ощущение родства даже у родных братьев и сестер, выросших под одной крышей, появляется не сразу. Как правило, дети – очень эгоистичные и дикие существа. Это потом они становятся (если становятся) родными. А мы были все-таки не совсем родные и жили далеко друг от друга. До эпохи сотовой связи и поголовной телефонизации это было чуть ли не в другом измерении.

Но в этот раз какое неведомое доселе чувство наполнило меня. Для меня, у которого всю жизнь не было ни брата, ни сестры, это было необычное ощущение. У меня словно выросли крылья. Это было счастье.

У меня появился брат. И какой! Эдик вырос. Стал интересен и внешне, и внутренне. Был в меру сдержан и дружелюбен со мной.

Мы с ним пили в летнем кафе в Мары. Он подарил мне красивый большой нож (а что еще мог подарить мне Эдик?).

Мы слушали у него Крис Кросс: «Bad, bad boys, Come with me…»

Через много лет в этого плохого парня будут влюблены огромное количество правильных девочек из высокообразованных семей, дочерей высокопоставленных отцов.

Затем вместе поехали в мой лагерь в Фирюзе, что под Ашхабадом, где тоже пили водку, ели шашлык под тогдашний хит Ace of Base:

С нами был и мой товарищ, и земляк сосед Рахим, на два года старше. Мы знакомились с девчонками на дискотеках, ходили на разборки и стрелки – отличительная черта тех времен.

И я в переизбытке чувств и гордости за брата тихонько спросил:

– Рома, как тебе мой брат?

На что тот с многозначительным видом поднял большой палец вверх, отчего я улетел еще больше.

Вроде это было недавно, а уже прошла целая эпоха. А в моем случае еще и Психозойская эра #яжпсихолог.

Я не унимался. В лагере – а Эдик остался у меня на несколько дней – я ходил с торжествующим видом и хвастался братом, на что все одобрительно кивали: хорош!

Мне казалось, все должны быть в него влюблены: и ребята, и девчонки. А когда Таня, студентка-посудомойка, с которой я встречался, сказала: «Ты лучше», я искренне огорчился.

Меня поймет тот, у кого не было любимых брата и сестры, а еще больше – тот, кто обрел их позже.

Да, эмоции были очень сильные, но все же и они ничто в сравнении с теми, что я переживу через полтора десятка лет.

А пока я был счастлив. Это счастье становилось еще больше, когда я осознавал: у меня теперь есть брат. И это навсегда.

1994-й. 30-й микрорайон, улица Курбана Дурды. Тридцатый – один из старейших районов Ашхабада, самый любимый, мною обожаемый. Я доучивался в институте последний год и там же с друзьями снимал комнату в частном доме барачного типа, где также жили и надеялись другие студенты. Из общаги нас недавно выперли, мы допрыгались.

Я иду, погруженный, как всегда, в свои мысли. Рядом останавливается такси, оттуда выходит какой-то худой солдат, и этот дух идет прямо на меня:

– Асад!

– Эдик?!

Мы обнялись…

Прошел год с той самой встречи в Фирюзе, и мы ни разу не общались. Телефоны тогда были не у всех (а у меня и телек вечно не работал, приходилось бить его кулаком по башке, оттуда я нервный на всю жизнь). Сотовые не снились даже в самых отчаянных снах и мелькали лишь в фантастических фильмах.

Надо же было случиться так, что судьба забросила Эдика служить в часть, которая в прямом смысле находилась за забором дома, где я жил с друзьями. И что мы столкнулись вот так лицом к лицу… Ашхабад, для понимания, почти миллионник. И тут люди могут прожить несколько жизней и ни разу не встретиться.

Выяснилось, что Эдик ночевал у своей бывшей одноклассницы Юли. Скоро присяга, и потом уже не выпустят из казармы, настолько там строго.

И снова случайность: жизнь подстроила так, что командир его роты, суровый, как и вся часть и законы в ней, оказался родным братом моего однокурсника.

Через него я делал невозможное: брал каждую неделю для брата увольнительные, и он, побыв у меня, ездил ужинать к Юле, а иногда и оставался с ночевкой.

В это время мы немного с Эдиком общались. Тогда же я его познакомил с группой «Крематорий» и моей любимой «Dire Sraits».

А еще через некоторое время Эдик заявил, что служить не хочет и не будет. И уедет в Россию.

По паспорту моего друга, Андрея Кучера (для туркмен все русские на одно лицо?), он доехал до Мары, а затем на поезде, через Узбекистан, в Россию-матушку, где почти сразу его посадили на два года за разбой.

(Андрей, мой друг юности, погибнет в 25-м на СВО. Андрюха, ты в моем сердце навсегда…)