Черная любовь

Глава 1

Ева

– Вам больно? – спрашиваю шепотом.

– Будет. Тебе.

В камере лязгают цепи. Я знаю, что он крепко прикован к стене, но все равно инстинктивно подаюсь назад и дрогнувшим голосом переспрашиваю:

– Что?

Я резко вскидываю взгляд и тут же жалею о своем смелом поступке, ведь его глаза – самая настоящая черная бездна.

А его лицо – сплошное побоище из синяков и порезов. Губы пленника разбиты, одна щека в запекшейся крови, а его голос…

Это не голос.

Это шепот зверя.

Угрожающий, хриплый…

Его зовут Камаль. И это все, что я о нем знаю.

Этой ночью его снова мучали. Я слышала его стоны. Теперь я пытаюсь его спасти и даже накормить, и вместо благодарности я получаю это – угрозы.

– Когда я положу всю охрану, я приду за тобой, – повторяет, словно разжевывая мне по кусочкам. – И тогда. Тебе. Будет. Больно.

В его полухрипе столько угрозы, аж сердце замирает. Мне хочется все бросить и сбежать отсюда, ведь даже прикованный цепями он выглядит устрашающе! Его слова до жути пугают меня, ведь я бы совершенно точно не хотела, чтобы он приходил за мной.

Опустив взгляд, я заставляю себя не реагировать на его слова. Это бред сумасшедшего. Ему отсюда никогда и ни за что не выбраться!

Как и мне…

– Доедайте свой стейк, пожалуйста. Они могут догадаться, что я таскаю для вас еду в своей одежде. Нужно будет разлить побольше спирта, чтобы не учуяли…

Я протягиваю ему последний кусочек говяжьего стейка, и его зубы жадно забирают поджаренное мясо из моих пальцев, коснувшись языком моей кожи. Я резко одергиваю ладонь и быстро вытираю влажные пальцы салфеткой.

Он так близко. Слишком. Я почти чувствую его дыхание на своих губах, а на пальцах будто до сих пор осталась его слюна. Слюна зверя.

Прожевав кусок мяса, он хрипло спрашивает:

– Сама поела?

– Д-да… Сегодня стейк был больше обычного, я тоже смогла поесть…

– Если бы ты только помогла мне, я бы вытащил нас отсюда и потом… – пауза. – Потом я был бы нежен с тобой.

– Но я действительно не могу вам помочь! У них здесь, под Лондоном, мой брат, и я не могу рисковать его жизнью… Я делаю для вас все, что могу. Приношу лекарства тайком. Таскаю еду. Вчера мне удалось принести несколько яиц и овощи, сегодня целый стейк из говядины. Вам же было вкусно?

– Да… – хрипит так, словно во рту пересохло.

– Вам этого, конечно, мало, но мне больше не дают. Если попрошу больше, заподозрят. Зато завтра обещают поставку овощей и фруктов, я вам принесу яблоки, несколько ягод вишни… – я понижаю голос. – Обещают привезти даже персики, как несколько месяцев назад! Все, что смогу – принесу. Обещаю.

Я с шумом сглатываю слюну, медленно наблюдая за тем, как он жадно облизывает губы, стирая с них кровь, слюну и остатки жира с мяса. Его взгляд – черная бездна, в которой страшно утонуть. Он голоден. Очень. Он уже четыре года голоден. Зря я о еде заговорила…

– Давайте лучше я обработаю вам раны, – шепчу.

– Я сам себе не нужен, а ты пытаешься меня спасти? – его голос звучит как насмешка.

– Послушайте!.. Скоро меня уведут. Если я не успею вам помочь, кожа не успеет восстановиться… к следующим пыткам… и будет больно… Мне так жаль! Мне очень жаль, но я не могу вам помочь!

Жизнь моего брата мне, увы, дороже.

Слезы прорываются сквозь хрупкую броню и текут по лицу. По щекам, искусанным в кровь губам…

Я тихо всхлипываю, но продолжаю делать свое дело. Достаю бинты и мазь. Моя рука чуть заметно дрожит, когда я касаюсь пальчиками его разбитых губ. За эти месяцы путем проб и ошибок я нашла лучшую мазь, которая помогает его ранам зажить.

– Она еще с охладительным эффектом… чтобы вам не было так больно, – произношу, облизав соленые губы. – Когда я делала заказ, я сказала, что эта мазь для меня. Чтобы они не подумали, что я пытаюсь облегчить ваши муки. Потом я зашью вам рану. У вас снова плечо разошлось. Я говорила им, что я не врач. Я повар. Я выбрала глупую профессию, которая ни черта не помогает мне в жизни…

– Ты из Италии?

– Что?

– Итальянка или нет? Отвечай, когда спрашиваю, – хрипит, придавливая тяжелым взглядом.

– Нет…

– У тебя акцент. Внешность. Лучше не ври мне.

Я пытаюсь уловить, какой у пленника настрой. Хороший или плохой? Мне сказать правду или солгать? Ведь он даже прикованный выглядел так, словно может порвать меня за неверный ответ.

– Моя мама русская. А папа… он… итало-албанец…

– Ясно, – грубо прерывает меня.

– Вам не нравятся албанцы, да? Или итальянцы? В свою защиту хочу сказать, что ни те, ни другие нас не любят. Я другая… на случай… если вы недолюбливаете итальянок или албанок…

По лицу пленника пробегает мрачная тень, и я не понимаю: это разочарование или злость, но продолжаю говорить. О стране, где родилась. О медицине. Несмотря на потухший взгляд, я вижу, что ему все равно интересна моя болтовня. И раньше было интересно, просто сейчас…

Сейчас он не со мной.

– Бога ради, если вам не нравятся ни те, ни другие, считайте меня русской. Благо, выбор есть. Не то вы меня взглядом придавите…

– Не задавай лишних вопросов.

– Ладно…

Я изливаю ему душу порядка десяти минут, и все это время он молчит.

Только смотрит внимательно, чуть склонив окровавленное лицо. Его взгляд тяжелый, и от него становится трудно дышать. Я не понимаю, как могу стоять так близко к нему, когда каждая клеточка кричит о том, чтобы бежать. И я очень хочу это сделать, но у меня есть обязательства. Мой брат жив, пока жив этот мужчина. После каждой пытки, после каждого издевательства я вытаскиваю его с того света!

Потому что мой брат – залог моего послушания.

– У меня есть дом. Я увезу и спрячу тебя в нем.

Коснувшись его влажного лба, понимаю, что у него температура. Высокая.

– Вы бредите, у вас снова жар, – поясняю ему. Отвернувшись, вытаскиваю из бюстгальтера маленький блистер и достаю одну таблетку. – Откройте, пожалуйста, рот…

Момент, когда я кладу таблетку ему на язык, напоминает мне сцену с пастью тигра. Кажется, что еще немного, и он захлопнет свою пасть вместе с моими пальцами…

– Запейте водой… – протягиваю стакан. – Завтра полегчает. На самом деле вы выглядите бодро. В первую нашу встречу вы сказали, что мечтаете сдохнуть…

– Увидел тебя и перехотел.

– Что перехотели?

– Подыхать, – он произносит это так серьезно, что я почти ему верю, но затем вспоминаю, что у него жар.

Когда за спиной лязгает дверь, я прошу еще немного времени!

– Пожалуйста! Я не успела зашить!

– Поторапливайся, албанская сучка! Засиделась здесь! – рявкают на меня. – Ему все равно подыхать скоро…

В этот раз я зашиваю рану очень быстро. За несколько месяцев пребывания здесь я почти научилась делать это красиво. Этот стойкий мужчина по имени Камаль стал моим учителем в этом непростом деле.

Я касаюсь его плеча, осторожно, чтобы не причинить лишней боли. Его кожа горячая, влажная от крови, но я не могу понять, это его кровь или чья-то еще.

– Извините… – мой голос дрожит, когда он вздрагивает от моего прикосновения.

– Мне не больно. Мазь твоя действует.

– Я рада… – шепчу почти беззвучно, пытаясь заставить свою руку не дрожать! – Вот и все…

Лязг цепей заставляет меня замереть. Руки пленника резко поднимаются вверх, и я даже не успеваю вскрикнуть, как оказываюсь в его железной хватке.

– А-а! – вырывается из меня вскрик.

Его пальцы сжимают мои запястья, а тело тянет меня вперед так резко, что я едва не падаю на него. Я упираюсь руками в его грудь, пытаюсь оттолкнуться, но он не дает мне ни малейшего шанса, роняя меня на свое тело!

Боже…

– Пустите! – отчаянно хриплю, но он только сильнее сжимает мои руки, а цепи глухо звенят при каждом его движении.

– За «албанскую сучку» я вытащу ему кишки и заставлю его их сожрать. Обещаю тебе, кудрявая…

Его лицо совсем близко, слишком близко. Я ощущаю тепло его дыхания на своей коже, а в чертовой попытке увернуться мои губы случайно касаются его лица.

И от этого скольжения моих губ по его острой щетине пульс начинает греметь в ушах!

Я чувствую, как мужчина напрягается. А потом он резко наклоняется, скользя по моей скуле острой обросшей щетиной, и все это заканчивается тем, что его губы впиваются в мои!

Мамочка!

Я задыхаюсь от остроты. От страха. И немножечко от боли…

Его поцелуй – это ярость, боль, ненависть. Он грубый, как его хватка на моей спине! Я до слез в глазах пытаюсь вырваться, но его цепи в одночасье становятся и моими цепями тоже…

– М-м-м! – болезненно мычу. Его поцелуй причиняет боль! Настоящую!

Его губы горячие, тяжелые, требовательные. Я чувствую, как по щеке катятся слезы. Запах крови, металла и свежего мяса становится единственным, что я ощущаю в своем рту, а вскоре и соль примешивается к горькому поцелую, и именно соль заставляет его отстраниться!

В его глазах, мама, настоящая черная мгла.

Черная, черная!

Я отшатываюсь, но упираюсь в его сцепленные руки за своей спиной, а его тело – оно настоящий кремень! Он так тяжело дышит, мама…

– Назови свое имя.

– Это запрещено…

– ИМЯ!

– Ева, – пищу тихо.

– Я приду за тобой ночью, Ева, – обещает он, поглаживая меня по щеке.

– Н-не надо! – запинаюсь, глотая слезы. – Не хочу, чтобы вы за мной приходили… Если вы решите уйти, меня здесь бросьте. Живую, пожалуйста.

– Собери вещи и жди в своей кровати. Я сам все сделаю. Твое дело – быть послушной, Ева. В Албании ведь этому учили? Тебя учили послушанию?

Я медленно киваю, дрожа всем телом. Учили. Розгами, цепями, голодом. Чем выше покорность, тем выше цена. Так отчим говорил перед тем, как продать нас с братом и выручить кругленькую сумму денег, и вот я здесь. В объятиях зверя с черными-черными глазами.

Удовлетворенно кивнув, Камаль жадно облизывает губы, на которых остался мой вкус…

Глава 2

За спиной раздается лязг двери, и в камеру заходят трое надзирателей. Уж не знаю, кому так насолил этот Камаль в прошлой жизни, но охраняют его сильно. Со складов ему ни за что не выбраться, если только он не сам дьявол!

Я в спешке пытаюсь отползти назад, но ничего не выходит! Я запуталась в цепях… боже… И пленный не спешит мне помочь. Он словно специально нарывается. Специально удерживает меня в кольце своих рук, будто хочет неприятности! Мне и себе…

– Смертник, ты совсем страх потерял?

Самый главный из надзирателей вытаскивает меня из-под Камаля, пнув его ногой, а затем смотрит то на меня, то на Камаля.

– Прикованный, а все равно полез?

– Он ничего не сделал! Это случайно вышло… – мой голос дрожит, и я облизываю губы со вкусом черной любви.

– Эй, ты слышал? – усмехается один из них, обращаясь к главному. – Наш «зверь» решил развлечься.

– Руки тянул? – хмурится главный. – Снимай его с цепи. Ночью посадим на электрический стул. Только разряды тока не перепутай, как в прошлый раз.

Они посмеиваются, вспоминая какой-то прошлый раз и явно наслаждаясь мучениями живого человека, а у меня мурашки по телу бегут. Я ведь не хотела такой участи для него! Боже…

– Не надо! Он ничего мне не сделал! – кричу сквозь басистый смех.

– Заткнись, если не хочешь получить, – говорит мне второй, не дожидаясь объяснений.

– Да, а вот с тобой, звереныш, мы разберемся. Ты слишком хорошо живешь, раз решил руки распускать. Секс с ней тебе не светит. Я себе ее давно присмотрел, – посмеивается главный, и мне становится тошно.

Он поднимает дубинку и, не раздумывая, со всей силы бьет Камаля в бок.

– Вставай давай! Электрический стул ждет, падла…

– Стойте! Не надо! – кричу я, но они даже не поворачиваются в мою сторону. Им нужен был лишь повод. Их работа – его мучения.

Главный хватает меня за локоть, вытаскивая из камеры. Я слабо сопротивляюсь, продолжая защищать мужчину, чей вкус остался на моих губах!

– Без меня сегодня, парни. Я устал. Лучше с албанской сучкой время проведу…

– Не трогайте меня! – я отшатываюсь от главного в сторону. То, что он давно положил на меня глаз, я узнала недавно, когда он пробрался в мою камеру посреди ночи. Тогда своими криками я подняла весь склад, но не уверена, что это сработает в следующий раз…

– Смотри не тронь ее. Хозяин насилие к бабе не поощряет, – предупреждают его.

Обернувшись, я успеваю лишь мельком увидеть, как Камаль оседает на пол. Это его привычное положение вот уже долгие годы, из которых я видела только четыре месяца. Он подвергался мучениям изо дня в день. Из ночи в ночь. На его месте я бы сломалась через неделю. Максимум – через две.

– Эй, кудрявая, – зовет главный. – Веди себя хорошо, если своего брата хочешь увидеть живым…

– Где он?! Почему вы не даете с ним увидеться?!

– Увидишься позже.

Затолкнув меня в камеру, главный уходит, и от беспомощности я пинаю дверь ногой.

К ночи, когда за стенкой начинают раздаваться стоны и звуки издевательств, я по привычке баррикадирую дверь стулом, чтобы услышать, если главный решит прийти ко мне. Сбросив верхнюю одежду на одинокий стул, переодеваюсь в сорочку. В моей камере, в отличие от камеры пленника, было тепло.

В первые дни, проведенные здесь, мне было жутко. В последующие меня рвало, и я молила не мучать его. А затем они начали избивать и меня. Каждый раз, когда я защищала его. В какой-то момент я перестала это делать. Защищать. Больше не лезла. Я залечивала свои раны и молчала, а теперь и вовсе приноровилась засыпать под его крики и стоны.

Вот и этой ночью мне удается заснуть, хотя после такой жизни мне, наверное, вечность будут мерещиться глухие удары и мужские стоны Камаля…

…Этой ночью я просыпаюсь от звука скрежета металла. Мороз ползет по спине, когда я понимаю, что что-то не так. В коридоре тихо, слишком тихо, если не считать еле слышных шагов, приближающихся к моей камере.

Я подтягиваю одеяло к груди и сжимаюсь в угол.

Дышу через раз, боясь пошевелиться.

Шаги становятся громче. Быстрее, увереннее. Это точно не надзиратели – они никогда не ходят так тихо.

Дверь камеры резко распахивается, откидывая мои баррикады и ударяясь о стену, и я невольно вскрикиваю.

Долгих четыре месяца он просил меня помочь ему выбраться. Он предлагал планы. Его мозги хорошо работали. Я, конечно же, отказывалась. Трусила. Сдавшись, Камаль просто попросил достать для него острый предмет. Он говорил, что все сделает сам. Сам будет точить свои цепи. Сам убьет охрану. Обещал помочь мне найти моего брата, мне всего лишь нужно было принести ему острый предмет. Не так сложно. Мне это ничего не стоило.

Но я отказалась.

Отвернулась от него.

Я отказала ему в такой простой мелочи, потому что поставила жизнь своего брата выше нашей с ним.

И теперь…

Теперь он стоит в моих дверях, весь в крови. На руках, на лице, на разорванной одежде. Грудь вздымается от тяжелого дыхания, глаза сверкают в тусклом свете лампочки.

Это Камаль, и на нем больше нет цепей, разделявших нас.

Впервые за четыре года он обрел свободу, и звучит это дико страшно.

Я забиваюсь в угол кровати, потому что понимаю – он выбрался и пришел, чтобы сделать мне больно. Как обещал.

– Камаль… – шепчу совсем тихо, но слова застревают в горле.

Я давлюсь.

Давлюсь собственными мольбами, которыми я готова была усыпать этого зверя, лишь бы он не трогал меня. Лишь бы оставил в живых. Одну единственную меня.

Ведь остальные его мучители, я слышала, уже захлебываются в собственной крови.

– Одевайся, – его голос низкий, хриплый. Это больше похоже на рычание.

– Что?

Я вжимаюсь в угол кровати, стараясь держаться как можно дальше от него.

Он делает шаг вперед, и я вижу, что кровь не только на нем, но и на полу за его спиной. Она тянется дорожкой откуда-то из коридора. Прямиком ко мне.

– Я сказал, одевайся или пойдешь так, – повторяет первый и последний раз.

– Я не могу… Я здесь такая же пленница, не трогайте меня…

– Ты можешь, – он подходит ближе, и я чувствую запах металла и чего-то еще, чего-то животного. – Или я сделаю это за тебя.

– Я не пойду с вами!

Мой крик срывается на шепот, когда он останавливается прямо перед моей кроватью.

Я невольно поднимаю глаза. Его лицо – смесь боли и ярости. Глубокий порез на щеке, шрамы от ожогов, запекшаяся кровь на губах. Такого невозможно полюбить. Он совсем не похож на принца, о которых я читала в книжках.

Впрочем, любить меня никто не собирается.

Меня собираются убить.

– У них мой брат. Я с вами не пойду.

– Твой брат с большой долей вероятности мертв, – жестко говорит он.

Мир вокруг меня почти рушится. Осыпается на мелкие осколки.

Но я смотрю на него и прекрасно понимаю, что он лжет. Лжет, лишь бы я пошла за ним, но этого не будет.

– Раньше вы обещали его спасти… – напоминаю ему.

– Мое предложение больше не актуально, – он склоняется ближе, так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже.

Он больше не говорит.

Только молча хватает меня за руку, железной хваткой вытягивая из кровати.

Силой! Он действует одной только силой, которой у него очень много, ведь на протяжении четырех месяцев я делилась с ним половиной порцией своей еды! Как минимум! Фрукты, овощи, мясо… обязательно мясо!

Я была слишком добра к нему, и тем же он мне, увы, не отплатит, и словно в подтверждение этому…

Губы пленника резко касаются моих.

Резко, жадно, словно он хочет забрать последнее, что у меня осталось. Я отчаянно пытаюсь оттолкнуть его, но он сильнее.

– Отпустите!

Я вскрикиваю, но он только сильнее прижимает меня к себе. Губы скользят по его острой небритой щеке, раздирая кожу в кровь.

– Ты просто… пахнешь… едой, – шепчет мне в рот, отпуская.

Моя голова кружится. В глазах темнеет.

Он дергает меня за локоть, и я буквально лечу в его руки, которые волочат меня по коридору – прямо на выход! До тех пор, пока в глаза не ударяет яркий огненный закат.

Мы оказываемся посреди десятков трупов. Его мучителей больше нет. Здесь никого нет!

Есть только зверь. И я. И главный… выпотрошенный… я впервые вижу человеческие вспоротое человеческое тело и кишки.

«За албанскую сучку я вытащу ему кишки и заставлю его их сожрать. Обещаю тебе, кудрявая…».

Меня выворачивает наизнанку. Прямо здесь. Я падаю в миллиметрах от тела и выворачиваю последний ужин.

В горле стоит кислый привкус ужаса.

Я пытаясь отползти, но его рука резко сжимает мой затылок, заставляя смотреть.

– Так будет с каждым, кто предаст меня. Или обидит тебя.

Я сжимаю веки, пытаясь не заплакать, но он тянет меня за волосы назад, вынуждая посмотреть на него.

– Скажи спасибо.

– Что?..

– Просто поблагодари меня.

Моя голова кружится, грудь резко вздымается от рваного дыхания. Я мотаю головой, но он жестко встряхивает меня, больно натягивая волосы.

– Говори.

– С-спасибо…

– Большое, – ласково поправляет.

– Б-большое…

Камаль кивает. Его глаза черные, дикие, лишенные всего человеческого.

– Умница, – шепчет он и гладит тыльной стороной ладони мою щеку, оставляя на ней липкий след крови.

Его грубая ладонь закрывает мне рот, и я чувствую металлический привкус его крови на своей коже. Он тащит меня за собой, легко, будто я ничего не вешу.

Он не человек.

Он – зверь, сбежавший из клетки, и я единственное, что он уносит с собой.

– Пожалуйста… не надо…

Я не успеваю опомниться, как он грубо разворачивает меня, укладывая животом на капот. Воздух выбивается из легких, и я глухо вскрикиваю, но он только сильнее вжимает меня в холодный металл.

– Заткнись, – его голос низкий, рычащий.

Холодный металл пистолета касается моего бедра, и я перестаю дышать.

– Кудрявая, правила нашего с тобой будущего просты. Будешь сопротивляться – будет больно.

Его движения медленные, почти ленивые, будто он наслаждается моей реакцией. Ствол пистолета скользит вниз по бедру вдоль ночной сорочки, задерживаясь у внутренней стороны, а затем чуть выше, между ног.

Ему даже не приходится напрягаться, чтобы удерживать меня на месте.

Я и так под ним.

– Поэтому будь хорошей девочкой, Ева, – выдыхает он у меня над ухом.

Его дыхание горячее, ровное, будто он и не вырезал только что дюжину людей.

У меня же едва получается дышать, и это совсем не от того, что я босыми ногами стою на снегу…

– Сколько тебе лет, Ева?

Я не спрашиваю, сколько лет ему. Знаю, что около сорока. Он старше меня. Намного старше.

– Двадцать один, – всхлипываю.

– Мне жаль.

Ему не жаль. Ни капельки не жаль!

Его руки жестко хватают мои запястья, выкручивая их за спину. Боль пронзает плечи, а через секунду что-то жесткое и грубое стягивает мои руки, обжигая кожу. Веревки.

Я горько всхлипываю.

От боли.

От страха.

Я так хочу увидеть брата, и чтобы он спас меня! Сейчас же…

Но вместо этого Камаль закидывает меня на плечо, как тряпичную куклу.

– Умоляю, оставьте меня здесь! Мой брат живой! Он обещал вернуться за мной…

Мгновение – и он бросает меня на заднее сиденье машины, как ненужную вещь. Я резко падаю, ударяясь боком о жесткое сиденье, и пытаюсь перевернуться, но веревки сковывают каждое движение.

Камаль садится за руль, его руки в крови, но он не обращает внимания. Заводит мотор, и машина резко трогается с места.

Меня разрывают горькие рыдания, а тело…

Я даже пальцем не могу пошевелить!

– Куда… вы… меня… – мои слова сбиваются с дыханием, когда мы вылетаем на дорогу.

– Туда, где никто нас не найдет, – он быстро оборачивается, скользнув по мне несладким взглядом.

Глава 3

В машине душно, пахнет кровью, металлом и его тяжелым дыханием.

Скорость, с которой этот Камаль ведет автомобиль – просто огромная. Ведет он не очень, ведь за четыре года он растерял все навыки. Иногда нас подбрасывает на снежных ухабах и шатает на особо заметенных дорогах, но этот мужчина понимает, что нас легко вычислить, поэтому бешено гонит.

В машине, вероятно, установлен жучок, и на него вся моя надежда, ведь здесь остался мой брат, да и этого мужчину…

Да, я его боялась.

Я не успеваю оглянуться, когда он резко жмет по тормозам, а вокруг я не вижу ничего кроме бескрайних лондонских лесов.

И поэтому мне страшно.

Очень.

Хлопнув дверью, Камаль одним рывком тащит меня на себя. В его руке оружие, в другой – нож. Грудь душат свежие рыдания, и я срываюсь на мольбы:

– Пожалуйста! Не убивайте меня!..

– Закрой рот.

Я визжу, когда лезвие проходит вплотную к коже.

Одним рывком он развязывает веревки на моих запястьях, затем резко хватает мои лодыжки, сдирая путы и давая мне свободу…

Я не двигаюсь, боюсь даже пошевелиться. Только дышу. Едва слышно.

Но затем он начинает раздеваться. Расстегивает молнию на куртке, украденную с охранника, сбрасывает ее на пол салона, затем одним движением стягивает через голову окровавленную рубашку. Под ней майка. Я резко вжимаюсь в угол сиденья, сердце бешено стучит в груди.

– Н-не надо… – мой голос срывается на шепот.

Камаль не слушает.

А я задыхаюсь, понимая, что он остается раздетым…

– Пожалуйста… Я сделаю все, что угодно! Только не трогайте меня, не убивайте… – всхлипываю, забиваясь в угол машины и цепляясь пальцами за кожаное сиденье.

Камаль усмехается коротко, хрипло, как будто мои мольбы его забавляют.

– Одевайся, – бросает он, швыряя мне свою одежду и чужие ботинки.

Я замираю.

– Чего уставилась? – его голос опасно низкий. – У тебя сорок секунд. Или убью.

Еще никогда я не одевалась так быстро!

Сорок секунд! Кажется, что это всего мгновенье, а на самом деле так много! Я цепляю на себя его рубашку и тяжелую куртку, которые пахнут кровью, затем натягиваю слишком длинные для меня штаны и ботинки, которые кажутся неподъемными.

На сороковой секунде я спотыкаюсь, врезаюсь в этого бывшего пленника, но он лишь грубо толкает меня в сторону леса. Бескрайнего заснеженного леса!

Здесь быстро смеркалось…

– Не пытайся сбежать. Не доживешь здесь и до утра. Иди за мной.

Мы углубляемся в лес. Камаль идет быстро, его глаза постоянно скользят по сторонам, словно он ждет погони. Он напряжен, его пальцы не отпускают оружие и ему все равно, что он идет по снегу без верхней одежды. Этот мужчина разучился чувствовать, не иначе!

Вскоре я вижу что-то похожее на землянку. Маленькое, припорошенное снегом место, скрытое от посторонних глаз. В сумерках его даже не заметно, но я понимаю, что Камаль хорошо знает эти места в Лондоне, словно он все четыре года мечтал оказаться здесь, мечтал сбежать! Или с самого начала планировал ринуться сюда, скрываясь от врагов… но что-то пошло не так…