Трансплантация тела к голове. Метафизическая вертикаль трансплантационной этики
- -
- 100%
- +
— Итак, мой юный друг! Мозг, как ты сам видишь, полностью разрушен. Это дает нам, увы, стопроцентное основание бесславно и досрочно завершить нашу операцию. Мы здесь абсолютно бессильны.
Профессор замолчал и после тяжелой паузы тихо заговорил, словно рассуждая сам с собой: — Вот так и получается: хирургия способна на многое, но она не всемогуща и имеет свои жесткие пределы. Жаль, невыносимо жаль! Этот юноша уже не жилец на этом свете. Но посмотрите, — он обратился к притихшим помощникам и анестезиологу, — как безупречно он сложен и развит! Какая великолепная мускулатура, какой торс… Настоящий голливудский герой, эдакий Джеймс Бонд, который словно прилег отдохнуть на минуту после очередного спасения человечества. Да и сердечная деятельность еще вполне сохранна.
Вся бригада машинально перевела взгляд на мерцающий монитор кардиоскопа. Сердце ровно и ритмично выписывало свои зеленые кривые, а цифры на табло упрямо демонстрировали стабильное пульсовое давление.
— Неужели это действительно финал и ничего нельзя предпринять? — без конца задавал он себе один и тот же вопрос.
Было очевидно, что Каракулов глубоко уязвлен, пребывая в состоянии отчаяния и мучительной нерешительности. Внешне его внутреннее состояние выдавало себя: профессора буквально душила острая жалость к безвестному пациенту, смешанная с горьким осознанием собственного бессилия сотворить спасительное чудо.
— Кто этот незнакомец? Кем он был в той, прошлой жизни, о чем грезил и мечтал, пока рок не забросил его на мой операционный стол? — размышлял доктор.
Крепкое, атлетическое телосложение, ухоженная внешность, аккуратная благородная бородка — всё это подсознательно наводило на мысль, что перед ними лежит личность глубокая и одухотворенная.
— Может, он талантливый художник? Или мой коллега-ученый? А вдруг поэт или священнослужитель? Каракулов вдруг поймал себя на мысли, что за всю свою многолетнюю практику он никогда прежде не задавался подобными вопросами. Обычно ему было абсолютно всё равно, кто именно скрывается под стерильными простынями на его столе — высокопоставленный чиновник или бездомный бродяга, дряхлый старик или безусый юнец, мужчина или женщина. В операционной пациент существовал для него исключительно как безликий объект хирургического рукоделия: анатомические слои, ткани, пересеченные сосуды и нервные стволы, шов, еще один шов, отрезать, пришить, инструменты, инструменты… С самими людьми он знакомился лишь во время утренних обходов, когда те уже находились в реанимационных палатах или отделениях.
Таков был строго заведенный им многолетний порядок: ассистенты готовили больных, он выполнял основную работу, реаниматологи выхаживали, а лечащие врачи доводили дело до выписки. Организационные моменты и личностные детали пациентов его попросту не занимали.
Но в этот раз привычный алгоритм дал сбой. Обычно, наложив последний шов, Каракулов стремительно отходил от стола, сухо бросая бригаде дежурное «спасибо!». Сейчас же он почему-то медлил, явно пребывая в глубоком смятении. На его лице читалась не просто жалость, а какое-то странное, несвойственное ему замешательство.
Вся операционная бригада застыла, теряясь в догадках: что происходит с шефом и чего ждать от него в следующую секунду? «Видимо, стареет наш Кубат Бакирович, — подумала Ася, бессменная операционная сестра профессора, долгие годы проработавшая с ним плечом к плечу. — Сентиментальным становится, сердобольным». Ей почему-то вспомнился Юлий Цезарь — она как раз находилась под сильным впечатлением от недавно прочитанной книги «Жизнь двенадцати Цезарей». Наверное, великий диктатор пребывал в точно таком же фатальном ожидании, когда стоял у берегов Рубикона, мучительно решая: стоит ли его легионам переходить эту черту или лучше отступить? Девушке никогда раньше не приходило в голову, что Цезарь, казавшийся ей эталоном абсолютной решительности на грани безумства, в моменты крайнего отчаяния тоже мог проявлять слабость и колебаться.
Профессор тем временем продолжал стоять у стола, погруженный в свои думы. Скрестив руки на груди, он молчал уже добрых десять минут. В его неподвижной позе отчетливо угадывалось колоссальное внутреннее напряжение и борьба. Сотрудники прекрасно знали: такое состояние у шефа всегда предвещало принятие какого-то неординарного, революционного решения или внезапный творческий порыв.
И в этот раз интуиция их не подвела. Внезапно, словно очнувшись от глубокого забытья, Каракулов резко поднял голову: — Коллеги! Взгляните внимательнее, — отчетливо произнес он. — Основание черепной коробки абсолютно целое, магистральные кровеносные сосуды тоже чудом избежали повреждений. А что, если мы рискнем и используем эту идеальную черепную коробку для размещения совершенно другого головного мозга?
Глаза профессора лихорадочно заблестели. — Посмотрите, на соседнем столе наши коллеги уже без малого три часа безуспешно пытаются «заштопать» второго пострадавшего. У него в лоскуты разорваны органы груди и живота, но, насколько я вижу, голова осталась абсолютно целой, череп невредим. Вот у него-то мы и возьмем здоровый головной мозг! — решительно отрезал Каракулов.
— Что скажешь на это, коллега? — с явным вызовом и легкой иронией спросил он у своего ассистента. Тилек от неожиданности онемел, не зная, как реагировать на подобные слова шефа: то ли как на циничную хирургическую шутку, то ли как на злую иронию.
В этот момент профессор повысил голос и обратился к хирургам за соседним столом, желая окончательно прояснить ситуацию: — Коллеги, ответьте прямо: есть ли у вас хоть малейшие шансы спасти того несчастного, над которым вы сейчас колдуете? Наим Сафарович — опытный хирург, возглавлявший вторую бригаду, — глухо отозвался: — Кубат Бакирович, я сейчас подойду к вам и всё объясню. Но, еще не отходя от своего пациента, он добавил: — У нас тут критическое положение. У пострадавшего тяжелейшая закрытая комбинированная травма грудной и брюшной полостей. Зафиксированы множественные разрывы легких, печени, обеих почек и кишечника. Одним словом, травма, абсолютно несовместимая с жизнью.
— К тому же начался синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания, кровь практически перестала сворачиваться, — мрачно вмешался в разговор анестезиолог, контролировавший наркоз за вторым столом.
Наим Сафарович наконец отошел от своего стола, приблизился к Каракулову и, заглянув в рану его пациента, тихо заметил: — Кубат Бакирович… Но ведь у вашего человека мозги в буквальном смысле растекаются. — В том-то и дело! — мгновенно подхватил Каракулов. — А по-твоему, это всё еще человек? Без головного мозга, без этого главного и единственного центра восприятия реальности — это уже не человеческое существо. Это, как принято говорить у нас в медицине, просто труп с пока еще бьющимся сердцем. И вы отлично это понимаете без меня.
— Вы правы, Кубат Бакирович, — не поднимая глаз, согласился Наим Сафарович. — Он… он действительно больше не человек… Кубат Бакирович, с вашим пациентом всё ясно. Теперь прошу вас, пойдемте к нашему, взгляните сами.
Он жестом пригласил профессора к соседнему операционному столу: — Посмотрите, какой кошмар и хаос царят у него в брюшной и грудной полостях!
Каракулову хватило одного беглого взгляда на то разверзнутое месиво, в которое превратилось чрево пациента, чтобы окончательно убедиться в полной тщетности и безнадежности любых попыток хирургического вмешательства. Травма была колоссальной.
— Да, Наим Сафарович, вы абсолютно правы, — протянул Каракулов, качая головой. — Здесь действительно имеют место повреждения, не оставляющие ни единого шанса на жизнь. Это тоже больше не человек… Извините меня за такое страшное определение, но перед нами — просто анатомический набор!..
Рождение дилеммы: кто где?
Именно так в анналах истории науки и медицины запечатлелась первая отчаянная попытка пересотворить человека — шаг, при котором к мыслящему головному мозгу одного существа было ювелирно присоединено всё физическое тело другого. Человек дерзнул замахнуться на таинство пересотворения себе подобного, самонадеянно возомнив себя равным Творцу. Он бесцеремонно преступил ту зыбкую черту, за которой веками покоилось невозможное и запретное, и тем самым опрометчиво распахнул проклятый «ящик Пандоры», совершенно не ведая, к каким фатальным последствиям приведет этот близорукий и дерзкий поступок и каких потрясений ждать от него в будущем.
Мозг был успешно пересажен. На первый взгляд, всё прошло безупречно. Однако Каракулов, вопреки ожиданиям, не испытывал того привычного, глубокого чувства удовлетворения, которое обычно наполняло его после завершения сложной, но удачной операции. Профессор всегда считал, что подлинное торжество наступает тогда, когда стандартное вмешательство удается завершить нестандартно — творчески, а уникальную, из ряда вон выходящую операцию — превратить в отточенный, предсказуемый стандарт. Такой высочайший уровень хирургического мастерства принято называть даром «золотых рук», и именно он служит объективным критерием, по которому можно судить об истинной искушенности врача, масштабе его клинического мышления и ювелирном умении.
Что же так сильно терзало и смущало его душу? Нет, сомнения вызывала не сама техника проведенной операции. Его пугало то, что уже произошло, а точнее — то, чему теперь неизбежно суждено было случиться. С некоторых пор, а если говорить предельно точно — как только он перешагнул свой пятидесятилетний рубеж, профессор поймал себя на странном страхе: он начал болезненно бояться не просто публичного осуждения или профессионального выпада в свой адрес, но даже малейшего упрека.
Нет, Кубат Бакирович вовсе не считал себя непогрешимым абсолютом. По всей видимости, прожитые годы, высокий статус и общественное положение обязывали его действовать куда более совестливо, осмотрительно и требовательно к самому себе. В его нынешнем восприятии любое чужое неодобрение или мимолетный упрек казались невыносимым, болезненным ударом по самолюбию. Наверное, именно этот внутренний надлом и заставлял его в последнее время всё чаще уходить в себя, замыкаться в личных переживаниях и искать уединения.
В кабинете профессора, где еще пахло крепким кофе и стерильностью, собрались ключевые участники ночного события. Завязался неторопливый, но чрезвычайно напряженный разговор.
— Уважаемые коллеги, — взял слово Наим Сафарович, нарушив затянувшуюся паузу. — С вашего позволения я хотел бы устроить небольшую ментальную проверку для нашей амбициозной молодежи. Проверим, так сказать, их логику и академические знания. Вот тебе, Тилек, вопрос на засыпку, над которым стоит крепко подумать.
Наим Сафарович поудобнее устроился в кресле и продолжил:
— Итак, восстановим хронологию. К нам в клинику доставили двух безвестных пострадавших. Из-за того, что до начала экстренного вмешательства мы так и не смогли установить их личности, истории болезни были оформлены в спешке, и пациентов обозначили сухими кодами: «неизвестный №1» и «неизвестный №2». Неизвестного под первым номером оперировал лично Кубат Бакирович, а спасением второго пострадавшего занималась моя хирургическая бригада. Всё верно? Я ничего не путаю?
В ответ на этот вопрос Тилек лишь молча и согласно кивнул головой, внимательно слушая старшего коллегу.
— Пойдем дальше, — методично развивал свою мысль Наим Сафарович. — Пострадавший, которого оперировали мы, скончался прямо на операционном столе. Он умер в ходе вмешательства из-за тяжелейших, абсолютно несовместимых с жизнью множественных повреждений органов груди и живота. Это медицинский факт. Его уцелевший, здоровый головной мозг экстренно изъяла ваша бригада и ювелирно пересадила в свободную черепную коробку того пациента, которого оперировал Кубат Бакирович. Всё именно так и происходило? — вновь адресовал он вопрос притихшему Тилеку.
— Да, Наим Сафарович. Всё именно так и было, слово в слово, — негромко подтвердил ассистент.
— А теперь слушай внимательно то, что следует из этого дальше. Буквально час тому назад вы благополучно сняли своего пациента с операционного стола, и в настоящую минуту он находится в реанимационном блоке.
Старший хирург резко повернул голову в сторону анестезиолога и переспросил её, желая расставить все точки над «i»:
— Бакыт Капаровна, ответьте, пожалуйста: этот ваш подопечный в данный момент жив?
— Тьфу-тьфу, как бы только не сглазить… — тихо отозвалась она, суеверно постучав по подлокотнику. — Да, на данный момент он жив. Нам удалось полностью стабилизировать сердечную деятельность, показатели в норме, а функцию дыхания за него сейчас выполняет аппарат искусственной вентиляции легких.
Бакыт Капаровна ответила быстро и уверенно, даже не осознавая в тот миг, что своими же словами заводит логику ситуации в глухой, неразрешимый тупик и допускает серьезную ментальную оплошность.
— Вот теперь я окончательно ничего не понимаю, — Наим Сафарович победоносно обвел взглядом присутствующих. — Посудите сами, коллеги. Вы в один голос авторитетно утверждаете, что пациент под кодовым именем «Неизвестный №2» скончался на моем операционном столе, и его истерзанное тело мы с чистой совестью списали в морг. Но при этом вы с не меньшей уверенностью заявляете, что его главный орган — головной мозг — продолжает жить и функционировать, пусть и в чужой телесной оболочке, находясь под неусыпным контролем аппаратов в реанимации. Получается парадокс!
Он победно посмотрел на притихшего молодого коллегу:
— Ответь мне тогда, логик ты наш, Тилек: кто же из них двоих на самом деле умер, а кто остался жив? И самое главное — под каким именем и юридическим статусом нам теперь следует регистрировать этого уникального пациента в официальных медицинских документах и отчетах клиники? Как «неизвестного №1» или всё-таки как «неизвестного №2»? Ведь от этого решения зависит всё!
В кабинете мгновенно воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Вопрос Наим Сафаровича, словно острый скальпель, вскрыл глубочайшую юридическую и этическую проблему, к которой никто из них не был готов.
Тилек откровенно растерялся. Он сидел, опустив глаза, и лихорадочно пытался выстроить в голове хоть сколько-нибудь логичный и аргументированный ответ, но мысли путались, а привычные медицинские догмы рушились одна за другой перед лицом этой невероятной метафизической реальности.
Видя замешательство молодого хирурга, Наим Сафарович слегка улыбнулся и, решив окончательно запутать ассистента, подбросил ему новую пищу для размышлений, переведя спор в сугубо правовое русло:
— Ну хорошо, давай попробуем зайти с другой, чисто юридической стороны, раз медицинская логика пасует. Представь себе на минуту такую вполне жизненную ситуацию: этот наш прооперированный пациент в реанимации благополучно приходит в себя, его сознание полностью восстанавливается, и он уверенно заявляет нам: «Я — Иванов!».
Хирург сделал выразительную паузу:
— Но при этом мы-то с вами прекрасно знаем и видим, что его физическое тело, его паспортные антропометрические данные, отпечатки пальцев, группа крови и, наконец, лицо — принадлежат совершенно другому человеку, скажем, Петрову! И как нам прикажете прикасаться к этой юридической головоломке? Чьи права признавать? Кто перед нами с точки зрения закона — Иванов, запертый в теле Петрова, или Петров, мыслящий мозгом Иванова?
Наим Сафарович перевел дух и продолжал развивать свою мысль, распаляясь всё сильнее:
— Дальше — больше! А теперь представь, Тилек, какой грандиозный, невиданный скандал разразится, когда у дверей нашей клиники внезапно появятся законные родственники обоих этих парней? Родные покойного Петрова, чей мозг мы пересадили, придут в реанимацию, посмотрят на кровать и в ужасе закричат: «Позвольте, но ведь это же не наш сын! Наш был худощавым, с татуировками, а это — совершенно чужой нам атлет!».
— В то же время, — Наим Сафарович сокрушенно покачал головой, — родственники Иванова, чье тело уцелело, подойдут к постели, увидят родные черты лица, знакомые руки, обрадуются и захотят забрать его домой. Но когда этот человек заговорит с ними, окажется, что он не помнит ни их имен, ни общего прошлого, зато в деталях помнит чужую жизнь, чужую мать и требует называть его чужим именем! Вы только вдумайтесь, в какую страшную, извращенную психологическую и этическую ловушку мы добровольно загнали и себя, и эти несчастные семьи!
Каракулов, который до этого момента сидел абсолютно неподвижно в своем углу, закрыв глаза и словно безучастно дремля под монотонный гул голосов коллег, при этих словах медленно поднял голову. В его усталом, глубоком взгляде проскользнула мрачная решимость.
— Наим, перестань попусту сотрясать воздух и пугать молодежь, — негромко, но властно произнес профессор, и спорящие тут же притихли, обратившись к шефу. — Все твои витиеватые юридические дилеммы и страшные сценарии с родственниками, признаться честно, не стоят сейчас и выеденного яйца.
Кубат Бакирович тяжело вздохнул, и в его голосе зазвучали жесткие, реалистичные нотки умудренного опытом ученого:
— Всё, о чем ты здесь так страстно распинаешься, приобретет хоть какой-то реальный смысл и практическое значение лишь в одном-единственном случае: если этот наш уникальный пациент не просто выживет, а сможет полностью прийти в ясное сознание. А вот в этом-то как раз, признаться откровенно, у меня пока нет абсолютно никакой уверенности. Мы сделали чудо, но приживется ли это чудо — огромный вопрос.
Профессор горько ухмыльнулся под усами:
— Так что, дорогой мой Наим, твои бурные дебаты о правах Иванова и Петрова — это пока не более чем преждевременная дележка шкуры еще не убитого медведя. Сейчас наша главная, первоочередная и единственная задача — сделать всё возможное и невозможное, чтобы удержать эту хрупкую жизнь в реанимации. А со всеми юридическими казусами, антропометрическими нестыковками и претензиями родственников мы будем разбираться потом. По мере их поступления. Если, конечно, нам вообще представится такой счастливый случай.
Каракулов поднялся со своего места, давая понять, что затянувшийся ночной консилиум окончен. Его уставшая, но по-прежнему прямая фигура излучала непреклонную волю человека, который осознанно перешагнул Рубикон и готов нести свой крест до самого конца, какие бы штормы ни бушевали за стенами его операционной.
Поиск разгадки — кто где?
В глубине души Каракулов испытывал тихое, сдержанное торжество. Он отчетливо предвидел то безупречное, триумфальное завершение логической цепи умозаключений, которую он так искусно выстраивал перед своими коллегами.
С легким оттенком торжественного пафоса профессор произнес:
— Уважаемый Наим Сафарович! Позвольте от всего сердца поздравить вас и ваших ассистентов с тем, что ваш пациент в итоге остался жив!
Затем он перевел взгляд на Тилека. Молодой человек, совершенно не улавливая, к какому парадоксальному выводу клонят старшие коллеги, сидел с глубоко растерянным видом, переводя вопрошающий взгляд с Наима Сафаровича на своего шефа. Видя эту искреннюю растерянность, Каракулов добродушно рассмеялся.
— Вот в этом-то и кроется наш главный метафизический ребус, — пояснил профессор. — Тилек, я всё же очень надеюсь, что ты наконец осознал, какой именно из двух безымянных пострадавших на самом деле уцелел в этой ночной схватке со смертью.
На это Тилек, ни секунды не колеблясь и с полной юношеской уверенностью, ответил:
— Разумеется, Наим Сафарович оперировал «неизвестного №2», и этот несчастный погиб. А вот тот пациент, над которым колдовала наша бригада, то есть «неизвестный №1», как мы сами видим, благополучно снят со стола и остался жив.
В кабинете снова раздался дружный смех старших коллег. Тилек густо покраснел и окончательно сконфузился. В его строго структурированном медицинском разуме решительно не укладывалось, почему все присутствующие, словно сговорившись, упрямо утверждают, будто живым остался именно второй пострадавший. Логика молодого хирурга протестовала: если второй больной скончался прямо во время операции на соседнем столе, а первый, чье тело они оперировали, дышит и переведен в реанимацию, то почему почтенные профессора переворачивают факты с ног на голову? Он искренне, до глубины души не понимал этой загадки.
В этот момент в дверях кабинета появилась дежурная медсестра.
— Кубат Бакирович, Бакыт Капаровна, — негромко произнесла она. — Вас срочно вызывают в реанимационное отделение. Там… кажется, наш больной начинает приходить в себя.
Эта весть подействовала на присутствующих как электрический разряд. Каракулов и Бакыт Капаровна мгновенно поднялись со своих мест и стремительно, почти бегом, направились по длинным, гулким больничным коридорам в сторону реанимационного блока.
Когда они вошли в палату, перед ними предстала удивительная картина. Пациент, по-прежнему запертый в своей футуристической барокамере, медленно открывал глаза. Сквозь прозрачный купол герметичной капсулы ученые с замиранием сердца наблюдали за пробуждением этой новой, едва зародившейся жизни.
Взгляд проснувшегося человека пока еще был туманным, расфокусированным и блуждающим, словно он пытался пробиться сквозь плотную завесу тяжелого, многолетнего сна. Постепенно его глаза обрели способность концентрироваться на окружающих предметах. Он долго и недоуменно разглядывал датчики на своей груди, тянущиеся к нему разноцветные провода, мерцающие экраны мониторов и, наконец, остановил свой взор на застывших у барокамеры фигурах врачей в белых халатах и масках.
В этом робком, ускользающем взгляде Каракулов тщетно пытался прочесть ответ на мучивший его вопрос. Профессор напряженно всматривался в зрачки больного, стремясь разгадать великую тайну: чья именно душа сейчас смотрит на него изголодавшимся по жизни взором? Кто скрывается за этой телесной оболочкой? В сознании доктора вихрем проносились воспоминания о недавнем жарком споре в кабинете, и он мысленно возвращался к тем глубинным, фундаментальным вопросам, которые они так бурно обсуждали.
Каракулову невольно вспомнился один примечательный международный симпозиум — междисциплинарный круглый стол, проходивший около двух лет назад и посвященный острейшим биоэтическим проблемам современной трансплантологии. На том высоком научном собрании присутствовали не только видные ученые, академики и юристы, но и авторитетные духовные лидеры, представлявшие самые разные мировые конфессии.
Основной лейтмотив тех дискуссий, который Каракулов отчетливо помнил и по сей день, сводился к следующему: несмотря на то, что практически все ведущие религии мира сделали колоссальный, позитивный шаг навстречу нуждам современной медицины и признали трансплантацию органов актом милосердия, они так и не сумели прийти к единому, окончательному консенсусу относительно концепции «целостности человеческого тела» в момент его погребения.
Тогда, два года назад, Каракулова до глубины души поразила и увлекла подобная постановка вопроса. Его, как практикующего трансплантолога, всегда искренне удручало и ранило это явное внутреннее противоречие: официальная религия на словах одобряет и благословляет спасение человеческих жизней с помощью пересадки органов, но на деле выстраивает жесткие, порой непреодолимые догматические барьеры на пути развития системы посмертного донорства. Получался классический двойной стандарт — провозглашать одно, а на практике способствовать совершенно другому.
Примеров тому в теологических трактатах и проповедях можно было найти великое множество. Один из самых ярких постулатов гласил: человек является священным «даром Божьим», абсолютно уникальным существом, не имеющим аналогов в земной природе. Религия традиционно наделяет его надприродными, мистическими свойствами и утверждает, что в силу этой своей сакральной природы человек принципиально недоступен для полноценного изучения, а уж тем более для искусственного воспроизводства или изменения в строгих рамках академической науки и высоких технологий.
Именно на том памятном круглом столе судьба свела Каракулова с удивительным человеком — Абдилатипом-ажы. Этот мудрый духовный наставник с первых же минут своего выступления буквально приковал к себе всё внимание искушенной аудитории. Его слова, сказанные негромко, но с глубокой внутренней силой, врезались профессору в память: