- -
- 100%
- +
– Аскар! Дервиш ли, авлия ли – это человек Бога и никто не смеет отказать ему в ночлеге в доме Бога. Знай, что дервиши в перерывах пути живут в мечетях. В Коране сказано: «Не прогоняй тех, кто взывает к господу своему и утром, и вечером, стремясь к Его благоволению», «Так терпи же вместе с теми, которые утром и вечером взывают к Господу своему, истово молят о его благоволении. Не отвращай своего взора от них, стремясь к благам этого мира, не повинуйся тем, чьи сердца по Нашей воле в небрежении своем не поминают Нас, кто следует своим низменным страстям, преступает границы дозволенного».
Переговариваясь между собой, мы украдкой посматривали на него. Ему приблизительно лет тридцать-тридцать пять, среднего роста, худой, аж кости торчат, лицо смуглое, пронзительные глаза, как черные ямы на бледном лице, а также бородка, черная, как смола. Длинные спутанные черные с редкой проседью волосы, опускающейся до плеч.
Глядя на Захида, я терялся в догадках. Кто знает? Дервиш ли он? Заметно, что он как-то всегда стоит под углом, накренившись в сторону, что делает его – или мир за ним – странноватым и ни с чем не сравнимым. Его можно сравнить с выросшим на крутом склоне деревом. Человек вечной дороги, в одной руке посох, с переметной сумкой на плече. Неразговорчивый по природе, такие, как правило, даже под страхом смерти умеют скрывать ужасное клеймо, отметину, приговорившую его к отшельничеству, к деятельности дервиша. Возможно, он суфий, – интуитивно подумалось мне, видя, как он с благовением берет в руки Коран и читает его на распев.
Я разрешил Захиду остаться в мечети, разместив его в библиотеке. Видели бы как загорелись его глаза при виде множества книг на полках. Несмотря на боли в ногах, лицо его выражало радость и утешение. При нас он на распев прочитал одну из сур Корана. На его лице интуитивным зрением я приметил страсть – страсть познать Аллаха.
– Я с уверенностью могу сказать, что разум и дух Захида пленен желанием познать Аллаха! – тихо сказал я Аскару. – Ты никогда не задумывался над тем, почему верующие уходят в мир познания? Что такое для них жизнь в поклонении?
– Таксыр! Коран говорит нам о том, что в первую очередь поклонение Аллаху – это наша жизнь. Поклонение Аллаху означает в первую очередь, не становится подобными этому миру, не становится подходящими для влияния этого мира на мечеть, на наши жизни, на наши отношения с Аллахом.
– Да. Ты прав! Настоящий признак поклонения – это наша жизнь, это когда люди смотря на нас, могут сказать: «О, да! Этот человек имеет страсть не по служению, но по Аллаху, это человек с которым истинно Аллах, это человек, в котором есть любовь к ближним…».
Разумеется в глубине души у меня жило и сомнение: – А может быть он просто молдо с хорошим мусульманским образованием, которого выгнали из родного гнезда какая-нибудь домашняя неприятность, утрата, неудача, вырвавшая из обычного настроения духа, наконец, тоска, томительная жажда видеть новые места, новых людей?
Позже Захид неторопливо рассказал свою вчерашнюю историю. – Я вошел в Бишкек, когда сморкали последние лучи солнца. Присел отдохнуть возле заправочной станции, как вдруг, откуда не возьмись на меня напала огромная собака, которая как ни оборонялся я, успела довольно сильно покусать мои ноги. Операторам автозаправки с трудом удалось отогнать собаку и видя, как сильно кровоточит у меня рванная рана на голени, они и вызвали скорую помощь. Минут через десять приехала бригад скорой помощи, прямо на обочине тротуара фельдшер обработал мои раны, наложил повязку, а потом, несмотря на мой отказ, доставил меня сюда в больницу. Здесь в клинике молодой хирург быстро провел обработку раны, наложил несколько швов и отпустил меня на амбулаторное долечивание.
– А дальше?
– Поблагодарив врача, я, прихрамывая вышел на крыльцо больницы. Был в растерянности, куда податься? Где переночевать? Именно в это время я услышал призыв на вечернюю молитву. Голос с репродуктора исходил совсем рядом. Я обрадовался, увидев в метрах пятидесяти эту самую мечеть, – рассказывал Захид.
После небольшой паузы он продолжил рассказ. – Я видел много мечетей, но признаться, среди прямоугольных коробок рядом расположенных корпусов, эта мечеть выглядела красивой, воздушной и издали по форме напоминал белого аиста, сидящего в гнезде. Меня поразила необычность ее строения, симметричные башни по углам и их голубые купола. Кое-как доковылял до мечети, вошёл во внутрь, совершил омовение, помолился. Намаз завершился и прихожане начали покидать мечеть. Рана разболелась, навалилась усталость, мне захотелось прилечь, чтобы немного поспать. Я и прилёг, как вдруг ко мне подошел ваш помощник.
– Эй, ты что собираешься делать? – спросил он.
– Я дервиш. Разрешите мне остаться в вашей мечети.
– Это место не для дервишей. Покинь мечет! – сказал он.
– Мне ничего не оставалось делать, как сильно прихрамывая выйти во двор. Я конечно был удивлен, что человек, назвавшимся помощником имама не знает, что дервишам никогда не отказывают в ночлеге в мечети. Но я не в обиде на него, – повторял Захид. – Рана нестерпимо болела, присоединился жар. Я прилег на скамейке во дворе мечети и забылся в беспокойном сне.
Вот-так, к нашей мечети примкнул Захид – свободный искатель истины, дервиш по убеждению. Про себя я подумал: – Ничего случайного и бессмысленного в этом мире нет, что все случающейся в мире следует определенному смыслу и мудрости, известными Аллаху, даже если мы в них не видим смысла. «О, Аллах! Ты запрета не даешь, человеку доброту и веру проявлять. Поистине Вы любите верных!», – читал я дуа и думая о том, что ниспослав нам дервиша Аллах дает нам шанс задуматься над своими жизненными путями, устремлениями, желаниями, дабы мы не упустили свое место в джаннате.
– Знаешь, Аскар. В большинстве случаев, когда в мечеть приходит незнакомец, который не похож на нас по поведению, по стилю одежды, то мы не должны шарахаться от него, не нужно выражать даже толику своего недовольства тем, что зашел на нашу зону комфорта и он нам неприятен. А вчера ты, наверняка, враждебно посмотрел на него и дал понять – уходи от нас, тебе здесь не место. Это неправильно! – высказал свое назидание.
– Таксыр! Я понял свою оплошность. Теперь я понимаю, что любому страннику, в том числе и дервишу как посланника самого Аллаха, нужно дать приют и не докучать ему своей назойливостью, расспрашивая, кто он и куда идет, приобщить к даават в своей мечети или же оставлять в одиночестве, если тот предпочитал уединение.
– Да. Ты правильно воспринял назидания, – сказал я. – Дервиш путешествует не просто так, а ради благой цели – паломничества, поиска истины, смысла жизни, каждый раз спрашивая себя, ведет ли его путь от Бога или к Богу. Дервиш мог в любое время возвратиться на священный путь одинокого бродяги – с Аллахом в сердце и посохом в руке.
По утрам, после утренней конференции в клинике, я сам перевязывал раны Захида. Как и следовало ожидать, рванная рана на ноге нагноилась. Мы распустили швы, заживление шло долго. Все недели и месяцы дервиш оставался в мечети. От Аскара я знал, что ночами на пролет Захид читает книги, закрывшись в библиотеке мечети. Причем, ночные бдения он проводит больше всего с какой-то своей книгой, с которой он никогда не расстаётся. Меня это тревожило. Что за книга? Не запретная ли это книга?
Во все сроки пребывания Захида в нашей мечети постепенно стало традицией, когда по вечерам, сидя в углу молельного зала мы подолгу беседовали с ним. Мы не торопили его с признанием, какую тайную книгу он читает в уединении. Открылся он нам спустя много дней пребывания у нас в «гостях».
– Таксыр! Это долгая история. Трудно сказать, кто я на самом деле – молдо, бахшы, суфий, – начал Захид. – Но самое главное – это то, что хочу познать истину и истинность в этом подлунном мире.
Сказать честно, с первого же его монолога: «…с момента зарождения звезд все крутится по кругу. За самыми тяжелыми временами всегда преследуют другие…», «…мы можем умирать, но наша смерть будет означать жизненность для других. С вероятностью, в этом не очень много утешений, но, во всяком случае, очень много истинности…», «…то, что превращалось в наши легенды о богах, оставалось в забываемом прошлом. Даже великие старцы, которые прожили долгую жизнь, не имеют знаний о том, как начинался мир или кто полагал ему начало, по крайней мере, наверняка…», я понял, что он немало постиг в суфийском учении.
После вечернего намаза, сидя на скамейке во дворе мечети, я поинтересовался кем он является, из каких он краев и куда держит путь.
– Мой отец уже в почтенном возрасте примкнул к каландарам (суфийское течение ислама), которые, как известно, дают обет безбрачия и уходят в ханаку – обители дервишей. Я тоже с подросткового возраста стал странствующим мистиком-суфием. Живу в Боге и для Бога. Посох, скромная власяница и дорожная сумка – вот почти все, что у меня есть.
Когда Захид появился в нашей мечети, он уже оказывается имел за спиной странствие по свету, успел побывать в разных краях, закаляя свой дух и тело, развивая волю, и собирая мудрость, рассыпанную по всему миру. Было время, когда он бывал в мавзолее на сорокадневном уединении (арбаин), чтобы читать молитву-вирд во имя Бога, был принят в суфийский тарикат (братство). Свободно читает Коран, посвящен в знания священного писания.
Нашу беседу прервал голос муэдзина с призывом на ночную молитву. После молитвы, мы еще долго беседовали уже в библиотеке мечети. Как признавался Захид, в окружении священных книг у него в первый день пребывания здесь наступило экстатическое состояние (хал) и мистические видения. – Среди полного, казалось бы, умиротворения, когда серебряные нити луны заливало двор мечети, сады вокруг, вдруг, откуда ни возьмись, перед глазами появились мохнатые существа, – рассказывал Захид.
– Лунный свет померк, вокруг стало жутко и темно, а эти страшные существа гнались за мною по узким темным переулкам. Почему твоя дорога без тебя? Собирайся в путь и не помышляй осесть в одном месте, – твердили мне эти мохнатые существа всю ночь. – Утром проснулся с головной болью, страхом и тревогой в глазах. Чуть не сорвался в пути. Для меня было спасительным ваш приход в мечеть перед рассветом. Видя мое состояние вы прочитали молитву-заклинание и лишь после этого я успокоился, – рассказывал Захид.
Я заметил, что Захид одинаково хорошо разбирается в теологии, мифологии, философии, астрономии, географии. Прекрасная память, внимательность, умение сопоставлять факты, обобщать их и анализировать – эти свойства у него были на достаточно хорошем уровне.
– Найдя пристанище в библиотеке мечети, обретя в вашем лице и в лице профессора Каракулова, хороших наставников и собеседников, я с упоением слушал вас и прочитал много священных и не только мусульманских сочинений, – признавался Захид. – И открылись тогда передо мной мир мусульманской науки, мир высоких мифологических и философских мыслей. – «О, Аллах! Благодарю тебя за это! Лишь Тебе одному молимся и лишь к Тебе о помощи взываем», – молился я. – Вот так я приобщился и к миру мыслей великих личностей.
– Захид. Скажи мне, как и где ты получил образование? Ты знаешь достаточно много, что впору считать тебе ученым мужем, – спросил я уже после первого знакомства с ним.
– Таксыр! Еще подростком я попал в ученики шейха, с которым мой отец, оказывается, прошелся по всем дорогам Средней Азии и Ближнего Востока. И когда отец покинул этот мир, шейх взял меня в мюриды (ученики). Видя мои способности, он день и ночь заставлял меня учить Коран. Так, я научился письменам, мог свободно читать и писать на арабском. Однажды, мой шейх принудил меня к сорокодневному зикру в одной из мечетей.
Слушая Захида, я понимал, что у него не было традиционного юношества, рос среди книг, безусловно, посвящен в тайны многих священных писаний. Страсть к познанию можно было увидеть в его глазах, в особенности когда он находился среди книг.
– Когда вы передали мне ключи от библиотеки мечети моему удивлению и радости не было предела, – признавался Захид. – Я навсегда запомнил тот день, когда впервые попал в это хранилище книг. Как вы заметили, целыми днями я проводил в библиотеке, за чтением книг и молитв, знакомясь и познавая подлинные сокровищницы человеческой мысли. Сидя между книжными полками, я с горечью думал: – Хватит ли мне жизни, чтобы прочитать все эти книги? Именно тут я не раз предавался зикру и вахдату.
Мы видели старания Захида, удивлялись его усидчивости и страсти к самообразованию. Когда посчитали, сколько времени он провел за чтением книг, ужаснулись, ни больше, ни меньше, целых три месяца. За это время у него обширная рана на ноге зажило. Мы понимали, хотя его мир и ограничивался чужими мыслями и чужими знаниями, почерпнутыми из тех книг библиотеки мечети, однако, у него, возможно, впервые появились новые мысли, нам даже показалось, что его ум уже созревал, жаждал своего собственного опыта, сопоставления истины. Это мы видели и слышали в наших долгих беседах не только в перерывах между намазами, но и в кабинете у философа Каракулова.
Захид немного призадумавшись продолжил рассказ: – до моего прихода в эту мечеть, я шел по дороге Тараз-Бишкек. Чувствовал усталость, что-то меня отвлекало, не мог сосредоточиться, пытался на некоторое время осесть в придорожных мечетях, чтобы совершить зикр. При появлении такой мысли меня начали мучить видения тех самых мохнатых страшилищ. Мне приходилось снова выходил в дорогу. – Таков был мой приход в вашу мечеть, – сказал он.
Завершился утренний намаз. До утренней конференции в клинике оставалось более часа времени. Я, как всегда неспешно обошел мечеть, прошелся по территории клиники. Вновь вспомнилось, как пришла идея простроить мечеть во дворе больничного комплекса. В то время профессора Каракулова, инициатора такого решения, разумеется, вовсе не обуревали благочестивые религиозные мысли. Нет! Было совсем иначе.
– Много лет исследуя проблему морального кризиса общества и роль религии в сохранении общества в нравственно-цивилизованных рамках, в какой-то момент в моем философском мозгу засела доминанта – только с помощью религии можно еще удержать от дальнейшего упадка мораль и нравственность в обществе, а конкретно в рамках хирургической практики. Хотя, про себя сомневался – не наивность ли эта затея? – говорил Каракулов.
– Нет! Я вовсе не осуждаю и не оправдываю профессора. Он хотел, чтобы мечеть и не был мечетью в прямом смысле, а послужил бы центром духовного образования. Но не получилось. Если честно, то и я не стал настоящим имамом, постепенно тяготея к науке и хирургической практике, естественно, в ущерб своего религиозного дообразования. В моей трансформации роль профессора очевидна. Он мой наставник в клинической работе и научный руководитель.
Однажды Каракулов в беседе проронил, что он, в какой-то мере постиг одну серьезную истину. – Серьезно проанализировав взгляды на жизненные процессы, на мироздание, на науку, понял, что настоящей преградой для полноценного познания действительности является религиозное сознание. Ошибается не здравый смысл ученого, а религия, подсказывающая неверные решения, подтасовывающая ничем не подтвержденные факты, – откровенничал он.
Мне кажется такой разговор не был случайностью. Разговор за разговором о религии мы дошили в своем споре до того, что Каракулов, ссылаясь на высказывания Блеза Паскаля, категорично сказал: – «Нийма-ходжа! Ты не обижайся! Истина такова, что не Бог создал человека, а человек – Бога, причем по своему образу и подобию». Естественно, недоумение, горечь и обида читалось на моем лице. Метнув колючий взгляд на профессора, я что-то хотел высказаться против, но затем передумал и, обхватив голову руками, весь сник. Услышанное для меня было сверх моего понимания. Помнится, я встал и отошел в сторону, ругаясь в глубине души.
В кабинете надолго воцарилось молчание. Каждый думал о своем. У меня раскалывалась голова, в ушах стоял звон, а в глазах пошли круги. Я недоумевал, как можно не верить в Бога? Как это возможно? Почему? – возмущался я, понимая, что волей судьбы встретился в жизни с оголтелым атеистом, но не без жизненного интереса к проблемам религии и религиозного сознания. Обидевшись на слова профессора, я в те минуты был готов отказаться от своей цели – заняться наукой. Поразмысли ситуацию я подумал – зачем идти в противоположную сторону от задуманного? Я не стал спорить с профессором.
Каракулов долго и молча сидел неподвижно, обхватив руками голову. Своими длинными, не расчесанными волосами, худой, отрешенный от мира сего, он продолжал сидеть в глубокой задумчивости. О чем он думал, размышлял? Было понятно, что для него – истинного ученого, наоборот, совершенно непонятно было то, что человек с высшим медицинским образованием, к тому же желающий приобщится к науке, так искренне верит в Бога. Для профессора такая ситуация была столь же невыносимой, как для астрофизика непонятные возмущение во Вселенной.
Проходили месяцы и годы. В один из дней я заглянул в кабинет Каракулову, чтобы повидаться и проконсультироваться по поводу первых набросков своей диссертации. На удивление он оказался не занят. Тепло поздоровались, за чашкой кофе разговорились.
– А что это у тебя? – спросил профессор, увидев папку в моей руке.
– Азиз Раимович! Вот решил занести первый вариант диссертации, в котором изложил результаты своих исследований, – неуверенно сказал я, протягивая ему папку.
Взяв в руки многостраничную рукопись диссертации, Каракулов вопросительно посмотрел на меня, будто бы спрашивая прочесть ее сейчас или что?
– Прошу вас просмотреть на досуге, – сказал я, как бы угадывая вопрошание профессора. – Если позволите, я зайду завтра.
Я очень дорожил не только вниманием Каракулова ко мне и к моей научной деятельности, но и к тому, как он с ответственностью, с присущей ему тщательностью и объективностью, прорабатывает любую научную работу. Мне было важно услышать мнение и оценку профессора в отношении основных положений моей кандидатской диссертации.
Каракулов, удобно устроившись в кресле возле окна стал неспешно листать мои записи, делая какие-то пометки на полях страниц. Периодически он откладывал рукопись и откинувшись по долгу о чем-то размышлял, а затем вновь возвращался к записям.
– Надо же так завернуть, – удивлялся вслух профессор, закрывая последнюю страницу моей работы. – Вроде все стройно, но что-то недосказано. Но это дело наживное, – сказал он.
Это было для меня высшей похвалой. Уже потом профессор признавался в том, что не ожидал от меня такого результата. Каракулов относился к тем людям, которые всегда ищут такие вещи и явления, которых не должно было существовать на свете, нарушающие все видимые законы природы и здравого смысла. Такие люди всегда живут по концепции «найти, изучить, применить», это их вечный девиз и образ жизни. Он многое познал, в его голове строились и рушились научные концепции, пересматривались принципы и идеи, – размышлял я.
– Чем отличается лаборатория, куда я влился? – когда-то задавался я. – Сотрудники лаборатории продвигали официальную науку, их объяснения научных фактов всегда были подкреплены солидной базой доказательств. Каракулова же отличался тем, что хватал все на лету, часто абстрагировался, торопился с выводами. Он не боялся критики, не выносил закулисных интриг. С одно стороны, это настораживало, но с другой…. Свобода. Своя территория интересов, свое пространство творчества, жизни – вот что было его извечным желанием. То есть то, что всегда было желанным для самого.
– Слушай, Ниймат-ходжа. «Ну и завернул ты с гипотезой», – протянул профессор, сделав строгое лицо. Однако, пока твоя идея малопонятна, она чрезмерно закручена, да и сам, судя по записям, зачастую теряешься в положениях своей гипотезы. Тем не менее, работа сделана и теперь нужно время, чтобы осмыслить. Причем, на всех уровнях научной верификации твоего предположения. Я имею в виду семинары, научные диспуты, конференции, симпозиумы, ученые советы.
Я был рад такому мнению Каракулова. – Идея – есть, потенциал – есть, время – найду, – решил я тогда и с жаром принялся править текст, дополнять содержание, шлифовать основные положения работы. Кое-чего, однако, по-прежнему не хватало. Самого главного…. Не хватало четко выверенных научных принципов. На этом этапе подключился Каракулов. Вот-так была завершена диссертация. Предстояла предзащитное ее рассмотрение, а по традиции перед этой процедурой необходимо было доложится у директора центра.
Мне вспомнилось, в назначенный час мы с Каракуловым поднялись на административный этаж. Широкий коридор с высоким потолком, пол устлан ковровой дорожкой, на окнах красивые шторы, везде цветы и настенные картины. Директорский кабинет такой же широкий и светлый, современная мягкая мебель, книжные полки, заставленные книгами. Всю стену за креслом директора занимает длинная вереница сертификатов, дипломов и почетных грамот в рамках.
Увидев в дверях Каракулова и меня, директор, разговаривающий с кем-то по телефону, дал понять нам, чтобы заходили и присели к нему поближе. Повесив трубку, он обернулся к профессору. На меня вообще не обратил внимание, как будто бы меня и не было здесь.
– Азиз Раимович! Как здоровье? Как работа?
Сразу после традиционного обмена приветствиями, директор, как мы и предполагали, спросил на счет меня. Каракулов дал пояснение, изложил свою точку зрения на счет планов моих исследований, а также некоторые наброски основных положений, выносимых на защиту. Однако, по выражению лица директора, такое объяснение его явно не удовлетворило. Почему-то его охватило административное негодование, которого, кстати, мы ожидали.
– Что за вздор? Имама мечети вы зачисляет в штаты лаборатории. Более того, вы предоставляете ему научную тему для написания диссертации. А сейчас вы приносите уже выполненную диссертацию. Как это понять? С кем и когда согласовывали?
Затем директор встал и вышел, хлопнув дверью, но спустя несколько минут, переговорив с кем-то по телефону в приемной, вновь возвратился и выдал длинную, витиеватую, но сердитую тираду:
– Устроили здесь балаган. Есть один, довольно простой критерий, по которому можно распознать, установил ли человек, идущий в науку правильное, внутренне-обоснованное отношение к научной деятельности, утвердил ли он ее в рамках общемировой морали и нравственности, а не с позиции исламской идеологии. Между тем, ваш Ниймат-ходжа является официальным имамом мечети. Вы подумали о том, что могут сказать в Высшей аттестационной комиссии?
Сделав паузу, директор вновь и зло набросился на Каракулова.
– Почему вы решили, что духовное лицо может выполнять научную работу? Что, для вас трудовой кодекс, научный коллектив, имидж клиники, рейтинг диссертационного совета, пустое место?
Обратившись к Каракулову, резко и сквозь зубы, он промолвил: – Азиз Раимович! Пожалуйста пересмотрите свое мнение о Ниймат-ходже, как соискателе. Мне кажется, что вы потакаете его самолюбию и амбиции. Вы не правы! Предзащиту нужно отменить! До свидания!
Мы молча покинули директорский кабинет. Уже потом Каракулов признавался в том, что у двери своего кабинета задержался и несколько мгновений задумчиво смотрел мне вслед. – Может быть в чем-то директор прав? Он, безусловно, прав в том, что современная наука – коллективная, прежде всего. Прав и в том, что не следует смешивать рациональное с иррациональным. Но он далеко неправ в том, что имам не может заняться научными исследованиями в области естествознания. А если в нем есть способность и навыки, показал себя достойным исследователем, не лишен любопытства, настойчивости в продвижении конкретной исследовательской тематики?
Оказывается в тот день профессор допоздна задержался в кабинете, вновь и вновь прокручивая в голове все, что связано со мною и директором.
– М-да… Мы проживаем свою жизнь, трудимся, совершенствуемся, чего-то достигаем, получаем признания, но, в то же время, забываем, что для этого нужны, прежде всего, взрастить в себе не только страсть к познаниям, но и накопить нравственность, увлеченность, трудолюбие. Все это есть и у Ниймат-ходжи. В чем он виноват? В рвении во имя науки? В том, что занимается духовным совершенствованием себя? – оказывается возмущался он в душе. – Да. Зачислил Ниймат-ходжу в свою лабораторию, дал тему для диссертации. Исследования выполнены, диссертация написана.
– Найти единомышленников в некоторых вопросах исследований практически бывает невозможным, и тогда ученому остается уповать исключительно на свои силы и возможности. Так, видимо, формируется психология ученого-одиночки, – говорил профессор.
Каракулов по его признанию импонировала моя личность – молод, инициативен, тяготеет к индивидуальному исследованию, но, к сожалению, нетерпелив. Якобы его подкупала моя честность, порядочность, ответственность, а эти качества из категории надежных в человеке, – подчеркивал он. – Плюс ко всему мое стремление к самосовершенствованию.