Високосный век. Социальная эпистемология мирового кризиса

Фактически, победа Иакова означает посягательство на право первородства уже не в отношении старшего брата, а в отношении демиурга, творца или, по крайней мере, его представителя на Земле. Своей победой Иаков недвусмысленно выражает притязания на то, чтобы, если не занять место Б-га, то, по крайней мере, проверить его возможности, очертить их границы (что, вполне вероятно, не всегда под силу и самому Б-гу). Но даже при условии, что эти притязания остались бы невыраженными, сам факт покупки первородства уже является попыткой посягнуть на юрисдикцию творца или того, кто себя за него выдаёт (обе роли могут сливаться до полной неразличимости)7.

Эта странная притча, как минимум, скрывает под собой радикальную религиозную реформу. Вполне возможно, ход этой реформы был связан с перестановкой (и/или заменой) внутри пары божеств, организованной в рамках связки «отец – сын». Подобная перестановка, в свою очередь, сама могла выражать захват и присвоение определённой религиозной системы в рамках той практики, которая у древних римлян получила название эвокации.

Эвокация заключалась в переманивании (ради военных целей) божественных патронов осаждаемых войсками территорий. Бывшие подопечные переманенного патрона как раз и берут на себя роль отлучённого от первородства (и сопутствующих ему привилегий) «старшего брата». Новые обладатели первородства рассматривают себя как избранных детей вновь обретённого божества, стремясь извлечь все возможные преимущества, причитающиеся к этой почётной роли. Бывшие «старшие» превращаются в «младших», бывшие «младшие» делаются «старшими».

То, что происходит «внизу», скорее всего, имеет довольно строгое соответствие с тем, что происходит «наверху». Смена реципиентов функций божественной пары «отец – сын» совпадает с тем, что происходит перераспределение, а следовательно, видоизменение самих этих функций (которые могут преобразиться до полной неузнаваемости). Поэтому стоит ограничить поиск строгих «персональных» соответствий между Яхве и Аммоном, Яхве и Атоном, Яхве и другими божествами. Речь не о «персональности» божества, а о народе, который, монополизируя эту «персональность», воплощает свой способ действия.

Вряд ли стоило бы фокусироваться на этой, казалось бы, сугубо религиоведческой проблеме, если бы принцип отнятого первородства не был бы положен в основу всей конструкции мировой истории.

Поддерживаемая, на первый взгляд, безупречно организованными, стройными и устойчивыми хронологиями, данная конструкция покоится совсем не на них. Она покоится на незаметной подмене звеньев и целых «цепочек» происходящего, которая именно в наши дни неожиданно стала достоянием широкой публики, озаботившейся «эффектом Манделы» (в чём апологеты хронологического разума усмотрели чуть ли не проявление коллективной деменции). Другим выражением тревоги по поводу истории, держащейся на подмене истории, выступает массовый запрос на исторические альтернативы, начиная с вполне обоснованных версий и заканчивая откровенным масскультовым фэнтези (которое, впрочем, часто выглядит не менее правдоподобно, чем незатейливый «картонаж» официальной истории).

Отказ от «библейского проекта» выступает тем вариантом неофициальной истории, который закрывает доступ к множеству исторических альтернатив во славу официальной истории. Этот отказ предполагает принятие за чистую монету всего, что хотел бы представить как своё достижение сам «библейский проект». Такого рода «неофициальное» признание через отрицание во сто крат эффективнее и лучше любого официального признания, которое с самого начала предполагает сомнения (в том числе, на уровне почти пропавшей сегодня научной полемики).

Подвергнутый очень аккуратному и избирательному отрицанию, «библейский проект» сам оказывается в положении официально признанной альтернативной истории. Другие версии альтернативной истории, а заодно и любой шанс на инставрацию, вытесняются при этом в рамках хорошо знакомого принципа отчуждённого первородства. Само отчуждённое первородство по ходу дела превращается в наиболее привлекательное воплощение «запретного плода» (который именно в силу своей запретности оказывается буквально «обязательным к употреблению»).

Всё это сопрягается с ситуацией, когда массовые бедствия (включая террористические атаки, климатические катастрофы, пандемии, голод, вооружённые столкновения) находят необычайный резонанс с расширением и упрочением управленческих контуров. На подобном фоне трудно не допустить мысли о том, что все эти бедствия давно (если не сказать, «с самого начала») выступают функцией некой чрезвычайной власти, абстрактный характер которой не укладывается в мерки никакой человекосоразмерности (включая предельно абстрактную мерку человеческого, которая была задана эпохой Просвещения). То, что сама человекосоразмерность никогда не была соразмерной себе, больше не служит объяснением, но, напротив, рождает дополнительные вопросы.

Ответом на них могло бы служить нечто подобное откровению, но откровение оказывается возможным только в форме ностальгии, которая подменяет живое меняющееся прошлое живучими призраками, часто – с установками на агрессию. Другим проявлением откровения могло бы стать понимание того, что, независимо от общества и религиозной системы, откровение было результатом очередного единства технологий и институтов. Данное единство являлось настоящим источником общезначимости, принимавшейся за общезначимость религиозного откровения.

Увы, подобное откровение сводится лишь к отмене самого откровения. Подобный диссонанс самым непосредственным образом сказывается на технологиях, сразу промышленных и гуманитарных. Они попадают в ситуацию перегрузки, когда открытые в них почти «божественные» функции старых времён оборачиваются не менее восторженными надеждами по поводу «божественности» их роли в будущем. Неистовость преклонения перед техникой, в особенности, выражаемой через метафору цифрового разума, оборачивается не столько новым идолопоклонством, сколько апофатическим богословием, замешанным на культе Возвышенного, культе невыразимого.

Под видом искусственного интеллекта в технике обнаруживают те ресурсы, которых в ней нет, однако сама возможность этого аккумулирования ничто оказывается главной прерогативой технической инфраструктуры. В результате, она заслуживает не только восторги по поводу её мессианства, но и деловитую уверенность в том, что она, подобно богу протестантов, никогда не подведёт тех, кто не позволяет себе подводить её.

Проблема только в том, что апофатическое богословие, которое выступает контрабандным продуктом старой античной софистики, неотличимо от атеизма, сопровождающего «гибель богов», снабдивших себя слишком большой порцией ничто. Апофатическое богословие и атеистическое мировоззрение просто выражают разные оттенки отношения к одной и той же группе обстоятельств. Оптимизм апофатиков выступает продолжением пессимизма атеистов (и наоборот), причём критерии пессимизма и оптимизма в данном случае, как и всегда, подлежат постоянной инверсии.

С проблемой первородства связана тема реставрации. Причём именно в аспекте реставрации уловки подменённого первородства достигают особой изощрённости. К примеру, реставрация определённой династии оборачивается тем, что её потомки, вновь обретя власть, не просто наследуют предкам, но занимают их место. Маркс находил амплуа местоблюстителя комическим, что позволило ему в «XVIII брюмера Луи Бонапарта» писать об политической судьбе своего героя как о превращении трагедии в фарс. Однако в этом фарсе обязательно будут присутствовать элементы трагедии. (Метамодерн стремится монополизировать смешение этих жанров, но вне всякой монополии подобное смешение существовало задолго до него.) Наличие трагических вкраплений в фарсе обусловлено не только с тем, что трагедия обеспечивает историю сюжетами. Речь о том, что вернувшиеся на трон представители династии действуют так, как если бы они были бы больше своими предками, чем были сами эти предки. Предки олицетворяются потомками-реставраторами ровно в той степени, в какой лишаются своей прежней роли (и даже самого прошлого как «места жительства»).

То же самое относится к любым социальным группам, которые оказываются в положении тех, кто должен быть таким же, как их предшественники, «только лучше». Вольно и/или невольно они также превращаются в спекулянтов социального первородства. Эта известная проблема никогда ещё не приобретала такую остроту, как с началом новейших эпидемий. Последние связаны не только с радикальной «медикализацией» общества (которая «на законных основаниях» превращает граждан в «пациентов»), но с управлением циклами смены местоблюстителей, не говоря уже о подборе кандидатов на эту роль.

Любопытно, что предыдущий тестовый апокалипсис, символично датированный оруэлловским 1984 годом, был, как известно, связан с эпидемией СПИДа. Самой пострадавшей и самой стигматизированной в результате всех этих событий группой были геи. От чего именно они массово вымирали в те годы, от болезни (какой?) или лечения, вопрос особый, но так или иначе они стали главной жертвой. Причём жертвой в первую очередь физической, а потом уже символической, при всей взаимосвязи обеих ролей. Спустя тридцать лет это обернулось тем, что следующее поколение бывших жертв официально стало на Западе общественным авангардом и новым пролетариатом. Уже под именем «ЛГБТ».

Если рассуждать в логике цинического разума, нынешний успех – аналог воскресения, причём воскресения в социальном смысле. При этом настоящая жертва связна именно с тем, что утрачивается при воскресении (для простоты: что от человека-Христа исчезло в воскресшем Христе-боге?). До настоящих жертв не докопаются уже самые дотошные археологи социальности. Однако именно эти жертвы были принесены нынешней политической инфраструктуре с её «зелёной» повесткой и лозунгами толерантности, войнами во имя мира и борьбой глобального против универсального. Увы.

Впрочем, речь не о них, не о жертвах, а об экстраполяции всего этого расклада на второй тестовый апокалипсис, теперь уже ковидный. Его жертвами, опять же, в первую очередь физическими, а потом уже символическими (при всей условности деления) стали старики. Так называемые граждане 65+. Приведёт ли это лет через двадцать пять – тридцать к культу новой геронтократии, когда новые старики, дети погибших в ковиде, станут некой ведущей и направляющей силой общества? Вполне возможно, что да. К тому же, не исключено, что в своё время это будет единственный способ сделать что-то с совсем уж истончившейся связью времён (что, впрочем, не исключает трогательного союза геронтофилии с педофилией, который может сильно поменять ситуацию с общественными нравами).

Примерно такую же роль в брежневские времена играло поколение ветеранов, воплотившее нечто среднее между патриархальным советом старейшин и современным гражданским обществом. В случае с Россией, этот выбор может стать вполне логичным, ибо к моменту его совершения в роли старших окажется поколение семидесятников, сформированное травмой распада СССР. Как видим, практика отнятого первородства никуда не делась, несмотря на все декларации о завершении «библейского проекта». Напротив, судя по всему, эта декларация выступает ставкой в продолжении «библейского проекта» посредством систематического отказа от «библейского проекта».

Апокалипсисы в миниатюре

Относительную рукотворность тестовых апокалипсисов показывает и то обстоятельство, что на их фоне осталось незамеченным то, что воплощало даже не знамение апокалипсиса, а апокалиптический эксцесс в миниатюре. Речь, в частности, о таких события, как гибель нью-йоркских башен-близнецов (11 сентября 2001 года); усыхание Мамврийского (Троицына, Авраамова) дуба (февраль 2019 года; пожар в Соборе Парижской богоматери (Нотр-Дам-де-Пари) (15-16 апреля 2019 года); а также одновременное присутствие на папском престоле двух пап (один из которых, Бенедикт XVI, с 28 февраля 2013 до момента своей смерти 31 декабря 2022 года находился на покое, а второй, Франциск, несмотря на избрание 13 марта 2013 года, с определённой точки зрения находится в положении «исполняющего обязанности Папы Римского»).

Не вдаваясь в сильную детализацию, отметим, что каждое из перечисленных явлений связано друг с другом. Одновременно каждое из перечисленных явлений воплощает определённую веху, которую должна была заменить (и уже заменила) другая веха. Иными словами, перед нами всё тот же казус украденного, подменённого или попросту преданного забвению первородства. Увы, исследование всего этого не только не стало достоянием гуманитаристики, но даже не было отдано на откуп литераторам, избранная часть которых (как, например, Дэн Браун) ещё недавно имела возможность обсуждать некие животрепещущие проблемы гуманитарного знания, прикрывшись формой бульварного романа8.

Так, например, разрушенные в роковую дату 11 сентября 2001 года башни-близнецы в Нью-Йорке являлись выполненным из стекла и стали воплощением Ромула и Рэма для нового Рима. Одновременно они отсылали к другим явлениям из нашего списка апокалиптических эксцессов. Наряду с Нотр-Дамом, они могли быть действующей моделью Соломонова храма, двойная форма которого была способна служить как его номерным знаком, так и свидетельством удвоения (связанного одновременно с переездом на новую территорию и наличием запасного варианта «на всякий случай»). Позже стало ясно, что крах именно двух башен имеет отсылку и к состоянию папского престола, который вначале был достоянием двух обладателей, а после смерти Бенедикта XVI оказался полупустым, ибо его преемник Франциск отказался от традиционного символа папской власти – кольца рыбака.

Однако, по всей видимости, в наибольшей степени судьба парного здания Всемирного торгового центра имела отношение к близнечному мифу как таковому. Достигнув в башнях-близнецах предельной объективации средствами современного градостроения, этот миф столкнулся с риском превратиться в эмблему самого себя.

Иными словами, возвеличивание на визуальном уровне несло в себе угрозу разрыва матричной структуры близнечного мифа, который, приобретя наглядность, вынужден был платить за архитектурный спецэффект, воплощённый в здании WTC, утратой способности узнавать себя во всём том, что чуралось подобной наглядности. Тем самым, терялось всё то, что связывало близнечный миф с мышлением противоположностями, а также с мышлением на уровне взвешенного выбора и «золотой середины», меновых операций и «бинарных оппозиций», симметричных ответов и адекватных решений.

Нельзя сказать, что гибель башен-близнецов стала предпосылкой ренессанса перечисленных форм мышления. Скорее, наоборот: за прошедшие с 2001 года десятилетия все они, в той или иной степени, были отодвинуты в сторону. Нельзя сказать при этом, что каждая из них оказалась бережно отложенной про запас – подобное утверждение означало бы слишком большую фору гегелевско-марксистскому наследию в самих этих формах мышления (а именно оно оказалось под наибольшим вопросом). Тем не менее, эта гибель, бесспорно, обозначила новую веху в споре об относительной прочности ментальных конструкций по сравнению строительными сооружениями.

Сгоревший в апреле 2019 года Нотр-Дам мог быть не просто моделью Соломонова храма, но результатом целенаправленной попытки создать этот храм, разместив в нём реликвии, полученные в ходе Крестовых походов. Таким образом, речь идёт об ещё одном примере конкуренции по поводу первородства – на этот раз в аспекте культовых сооружений с особым эсхатологическим статусом. В результате действий пожарных были спасены главные реликвии Собора: Терновый венец Христа, часть Честного Древа Креста, Гвоздь распятия. Однако полный список нотрдамовских реликвий остался неизвестен. Неизвестна и судьба всего, что скрывалось за стенами главного парижского храма. Добавим к этому, что в бывшем соборе по сей день проводятся экскурсии в кибер-очках, которые воссоздают его прежний облик, попутно превращая его в элемент виртуальной реальности, а также в нечто вроде декораций компьютерной игры.

Современный статус Нотр-Дама может быть также связан с судьбой гипотетического французского наследия Христа (и его возможных потомков, от которых, как считают сторонники концепции Приората Сиона, брала начало династия Меровингов). Учитывая, что значительную часть сокровищ храма добыли тамплиеры, позже павшие жертвой других рыцарских орденов, а Терновый венец Христа был отнят в ходе Крестовых походов у других христиан, византийцев, нынешняя судьба Собора Парижской богоматери выглядит результатом очень долгой битвы за причастность к первородству.

Чем дольше эта битва, тем длиннее история подмен, которые рано или поздно влияют на способность самовозгорания. Пожар, начавшийся в соборе, продолжает тлеть по всей Европе, но, в первую очередь, в самой Франции. С момента пожара она пережила несколько массовых восстаний, в ходе которых новые социальные движения, начиная с «Жёлтых жилетов», подливали масла в огонь не только в переносном, но в самом прямом смысле.

Другой апокалиптический казус, оставшийся без серьёзного исследования, имеет ещё более прямое отношение к проблеме «первородства» – в данном случае, в аспекте преемственности на папском престоле. Речь о ситуации «двоепапства», которая сложилась после решения Папы Бенедикта XVI уйти на покой по состоянию здоровья. Йозефу Алоизу Ратцингеру было на момент избрания 19 апреля 2005 года полных 78 лет. Он стал самым старым папой, избранным с XVIII века (после Климента XII). Однако это не только не помешало, а, возможно, даже поспособствовало его избранию. Не исключено, что план отставки по возрасту существовал ещё до избрания Ратцингера, а он оказался подходящей кандидатурой в том числе потому, что среди претендентов на папский престол не оказалось никого старше. Как бы то ни было, «состояние здоровья» не помешало Бенедикту прожить ещё почти десять лет.

Причину «двоепапства» стоит связать с попыткой избежать пророчества святого Малахии, которому приписывается опубликованный в 1595 году список будущих обладателей статуса Папы Римского. Список включает в себя 112 коротких характеристик всех пап (и некоторых антипап), которые должны появиться до наступления времён Второго пришествия и Страшного суда. Пророчества Малахии заканчиваются на папе, которого называют «Петром Римлянином». В его предшественнике хорошо узнаётся Бенедикт XVI, который соотносится с фразой «Слава оливы» (от латинского Gloria olivae). Дело в том, что будущий папа возглавлял так называемую «Конгрегацию доктрины веры», в которую папа св. Пий X переименовал бывшую «Святую инквизицию» (её символом служила оливковая ветвь). Помимо этого, в 1993-2005 годах Бенедикт носил титул кардинала Валлетри-Сеньи. Герб этой местности также украшают три оливы.

Что касается преемника папы Бенедикта, то на его правлении список, приписываемый святому Малахии, обрывается. Миссию «последнего слова» в этом списке берёт на себя следующее высказывание: «Пётр Римлянин, который будет пасти овец среди множества терзаний; по свершении чего город семи холмов будет разрушен, и Судия страшный будет судить народ свой. Конец». Слова «Пётр Римлянин» предлагается трактовать не как имя будущего папы, а как девиз «Рим твёрд», «Римская твердыня» или «Твёрдость Рима» (имя «Пётр», от древнегреческого Πέτρος, переводится как «скала», «камень»). В противном случае, последний папа оказывается лишённым девиза, который пророчество предоставляет каждому из будущих понтификов.

Помимо этого, со словом «камень» соотносится и фамилия папы Франциска, который в миру был Хорхе Марио Бергольо (Jorge Mario Bergoglio). В германских языках корень слова «бергольо» отождествляется со словом «berg», которое также означает «камень», «скалу» или «утёс». Есть и более экзотические версии, согласно которым проблема преемничества (как социального первородства) в случае с папским престолом будет решена более радикально. Согласно современной легенде, ещё папа Иоанн Павел II получил письмо от апостола Петра, в котором утверждалось, что в роли Петра Римлянина или «Римской твердыни» выступит непосредственно он сам.

Как бы то ни было, не признанное католической церковью на уровне слов, пророчество святого Малахии, по всей вероятности, нашло практическое признание – в форме специальных страховочных мер, связанных с наличием «дополнительного» папы. Смерть Бенедикта XVI отчасти ослабила эту страховку, надёжность которой до этого и так пострадала из-за сомнений в реальности полномочий Франциска. В разгар пандемии COVID-19 мир облетели кадры видеохроники, в которой Франциск так резко пропадал в окне церкви святого Петра, что многие заподозрили: на его месте находится голограмма.

На то были свои причины, ибо папа, из-за гриппа потерявший в молодости лёгкое, имел не так много шансов выздороветь после ковида, одной из первых жертв которого он стал. К тому же, голографический папа прекрасно монтируется с оставшимся только в «дополненной» реальности Нотр-Дамом. И именно Папа-голограмма, каким бы способом эта голограмма ни была сделана, точно никуда не исчезнет, даже если падут все города на семи холмах. Он останется с нами, пока будет кому создавать нужные спецэффекты.

Эти рассуждения позволяют увидеть проблему первородства в совсем другом ракурсе: а что если настоящий парад аутентичностей даже ещё не начался? Что если он начнётся только тогда, когда претендентами на наше место станут, в первую очередь, технологические двойники? В их роли могут выступить, например, виртуальные аватары, которые вышли далеко за пределы социальных сетей и давно уже существуют без нашего ведома в любых сервисах, послойно сканирующих нашу идентичность в обмен на предоставление даже самых простых услуг.

Последним по счёту, но не по значимости примером апокалиптических казусов, имеющих отношение к проблеме первородства, является пример падения Мамврийского дуба, который, помимо этого, называют деревом Троицы или Деревом Авраама. Именно это событие, даже больше, чем пожар в Нотр-Даме, дало повод говорить о завершении «библейского проекта», о том, что его крах из темы для конспирологических дискуссий превратился в исторический факт. Так это или не так, совсем не так очевидно. Аналогичным образом, не вполне ясна и роль Авраама, патриарха сразу трёх мировых религий (иудаизма, христианства, мусульманства), ставшего, судя по имени, первым «отцом народов»9 (в отечественной истории, помимо И. В. Сталина, подобная титулатура принадлежала Керенскому, правда, использовалась им в единственном числе – не отец народов, а «отец народа»).

Ассоциируемый с особой глиной красноватого оттенка, Авраам выступает, по-видимому, первым человеком, который, в отличие от Адама, отделён от тетраморфа (животные в Эдемском саду были не просто поименованы Адамом, но, судя по всему, выступали с ним неким «единым целым»). Однако становление «собственно человеком» потребовало от Авраама отделения части самого себя (обрезание), с чем не сталкивался Адам.

В остальном, Авраам (изначально Аврам) наделён всеми атрибутами «хозяйствующего субъекта», способного даже торговаться с Б-гом, правда, о количестве праведников, нужных для спасения Содома и Гоморры (на судьбе вышеупомянутых городов это не отразилось), и «эффективного менеджера», получающего, по современным меркам, олигархические богатства, но умеющего не зарываться, когда речь идёт о репутации (отказывается забирать заслуженную военную добычу, чтобы никто не сказал, что обогатил Авраама).

Помимо этого, Авраам – виртуоз жертвоприношений, приносящий в дар Б-гу животных, которые вполне могут символизировать элементы тетраморфа (трёхлетняя телица, трёхлетняя коза, трёхлетний баран, а также голубь и горлица)10. Дополнением к этому жертвоприношению служит согласие на принесение в жертву сына Иакова, который, в последний момент, не просто оказывается помилован Б-гом, но, судя по всему, замещает в новых исторических условиях Авеля. Если Авель принёс угодную Господу жертву (агнца), а потом, последовав за ней, сам стал «агнцем», то Иаков просто оказался заменён агнцем, получив возможность сохранить жизнь.

Ещё одним сценарием жертвоприношения становится вводимое Авраамом обрезание, которое из обмена (специфической) части человека на его жизнь превращается в обмен такой же части человека на душу. Именно душу Б-г гарантирует отнять в случае отказа расстаться с крайней плотью. Сам Авраам решается на обрезание в 99 лет, подвергнув той же процедуре всех домочадцев мужского пола, как родных, так и купленных. В обрезании прорисовывается некая процедура делегирования, основанная не просто на связи крайней плоти с душой, но на отборе душ, их организации в сообщества, а также надзоре за ними, душами, посредством метки на теле. Эта процедура, скорее всего, как раз и кладётся в основу комплектации народов (или «множеств»), отцом которых назначается Авраам.

Засвидетельствованная Мамврийским дубом сцена встречи Авраама с олицетворяющими Троицу путниками в шатре происходит именно после проведённого обрезания. Есть все основания предполагать, что именно оно повлияло на получение неким божеством возможности получить вместо одной сразу три ипостаси (или даже унаследовать функции других «троичных» божеств, каких, как Мойры, Граи, Эринии или Геката – из эллинистического пантеона). Стоит отметить, что вышеупомянутая встреча происходит на фоне уже налаженного контакта с Б-гом, который никогда раньше не представал в таком виде. Учитывая это, ритуальный отказ от крайней плоти может быть продолжением ритуала с принесением в жертву трёхлетних животных (ещё один аспект троичности), которые, как уже было сказано, могли быть символами элементов тетраморфа.