- -
- 100%
- +
Кантемировская дивизия, а точнее, ее кадрированный танковый батальон, где проходили военные сборы, располагался в живописном Ковровском лесном массиве во Владимирской области (надеюсь, спустя более сорока лет это уже не является госсекретом). Расквартированы мы были в палатках пофакультетно и в свободное от службы время могли посещать друг друга. В расположении каждого взвода были оборудованы места для курения в виде круговых лавочек, посреди которых находились врытые в землю котлы для окурков. Однажды один из «однополчан», решив навестить друга, оказался в расположении курилки химического факультета, где бойцы, вольно общаясь, как водится, травили анекдоты. Наш герой, видимо, вспомнив Василия Теркина, решил не отстать от других и рассказал свежий анекдот про Брежнева. Последовавшее далее, уверен, осталось в его воспоминаниях на долгие годы. Смеялись над рассказанным только он и еще один из находившихся там слушателей. Остальные же начали потихоньку расходиться по появившимся вдруг срочным делам, смотря на рассказчика как на обреченного, видимо, вспоминая другой, более грустный анекдот: «Половину строителей Беломорканала составляли те, кто рассказывал политические анекдоты. — А кто были другой половиной? — Те, кто их слушал». Как оказалось, положительно отреагировавшим на анекдот был Леонид Брежнев — внук генерального секретаря. Я лично не был знаком с ним, но по рассказам его однокурсников имел о нем представление как об адекватном и нормальном парне, который в данной ситуации подтвердил эту характеристику.
В юмор той эпохи в известной мере органично вплетались элементы народной или, образно говоря, ненормативной лексики. Это, конечно, отдельная тема разговора, я бы даже сказал, предмет изучения неотъемлемой части великого и могучего, по словам Николая Некрасова, русского языка. Еще в студенческие годы я познакомился с так называемой срамной литературой Пушкина, Есенина, Баркова и пришел к выводу о том, что эта лексика воспринимается прежде всего в непременном контексте с интеллектуальным уровнем того, кто ее употребляет. Важно отличать пошлое сквернословие в общественном месте от неформального и остроумного общения в кругу близких людей. Как-то довелось быть свидетелем того, как один весьма известный в академических кругах ученый и неподдельно рафинированный интеллигент в застольной беседе с молодежью в духе диалога булгаковского профессора Преображенского с доктором Борменталем говорил примерно следующее: «Если употребляете спиртные напитки, особенно в незнакомой компании, то старайтесь не пренебрегать качественной закуской, иначе можете быстро захмелеть. Захмелев, обязательно произнесете какую-нибудь …ню, и все решат, что вы …к. Потом, протрезвев и доказывая всем обратное, вы уже никого не переубедите в том, что вы не …к. Говорил он это буднично и без пафоса, намазывая на хлеб добрую порцию черной икры.
Однако порой бывает достаточным являться просто добродушным и незлобливым человеком, чтобы посредством народного языка доходчиво и интересно довести до собеседника суть своей мысли.
Я иногда вспоминаю поездки нашего институтского курса на осенние сельскохозяйственные работы по сбору картофеля в один из совхозов Можайского района, в котором, похоже, мало что изменилось со времен Октябрьской революции (это всего чуть более 100 км от Москвы). Поселили нас в переоборудованный коровник, а столовую приспособили в здании заброшенной церквушки. Энтузиазма нам тогда было не занимать, и мы, обустроившись в бывшем общежитии для буренок и подкрепившись тем, что бог послал, вышли на работу. Там нас уже дожидался бригадир, чтобы провести инструктаж, как не попасть под колеса или конвейер комбайна и сколько нужно собрать картошки для выполнения плана. Он стал рутинно и размеренно нам все это рассказывать. Мы все притихли и завороженно слушали его речь, которая лилась как ручей в тихую погоду. Дело в том, что не менее двух третей из всех услышанных нами слов были исполнены на классическом «народном» языке, который мог бы заинтересовать любого этнографа. Когда кто-то из ребят тихо произнес, что среди нас, между прочим, есть девчата (их было всего трое), докладчик, к нашему удивлению, вдруг смутился и покраснел, затем, махнув рукой, сказал: «Короче, сами разберетесь». Мы проводили нашего бригадира аплодисментами. Кстати, одним из нас был наш однокурсник — будущий литератор Борис Акунин, тогда еще рыжий и кудрявый японист Гриша Чхартишвили.
Кстати, он не первый в моей памяти человек, в котором не сразу можно было распознать будущего мастера пера. В данном контексте вспоминаю современного мэтра детективного жанра, автора знаменитой «Каменской» и других бестселлеров Александру Маринину. Для меня она по сей день остается в памяти как коллега из смежного подразделения Академии Маша Алексеева, нередко заглядывавшая в нашу международную группу на чашку кофе или опять же выкурить сигарету. Поистине, талант — это божий дар, который может снизойти на человека в любой момент его жизни.
Это было небольшим лирическим отступлением, которое, возможно, дополнит общую картину того времени.
Сфера моей деятельности в Академии и отчасти ее результаты, очевидно, послужили одним из факторов дальнейшего перемещения в центральный аппарат Министерства внутренних дел. Это не могло не радовать, так как тебя заметили и оценили, предоставив возможность заниматься близкими тебе международными проблемами, но уже на высоком и более ответственном уровне.
* * *Работа в министерстве, в отличие от Академии, была значительно менее творческая, но вместе с тем служила хорошей школой для овладения аппаратными и штабными навыками. Один из первых уроков я получил от своих новых коллег, с которыми трудился в одном кабинете. Как-то, разговаривая по телефону с руководителем регионального органа внутренних дел, я обратил внимание на то, что они внимательно слушали мой разговор и при этом неодобрительно переглядывались между собой. После беседы они доходчиво объяснили, что обращаться к сотруднику центрального аппарата по служебным вопросам, невзирая на возраст и служебное положение, должны только по имени и отчеству, уловив в моем разговоре обратное. В следующий раз при аналогичной ситуации мой собеседник несколько раз переспросил непривычное для его слуха мое отчество, при этом, как мне показалось, делая это намеренно. При очередном его переспросе я в тон ему ответил: «Да зовите меня просто Брахмапутра», — вспомнив прочитанную когда-то шутку. На этот раз коллеги остались довольны, разразившись гомерическим смехом.
Задача отдела внешних сношений в целом заключалась в координировании и контроле сотрудничества МВД СССР с зарубежными партнерами. Так, во всех социалистических странах присутствовали официальные представители министерства, работу которых курировал наш отдел.
Вышеуказанное сотрудничество предполагало совместные усилия в борьбе с преступностью в рамках организации Варшавского договора. Вынашивались даже планы создания по аналогии с Интерполом своего так называемого милипола (милиция-полиция). Однако, учитывая, что сотрудничество зачастую затрагивало вопросы политической безопасности, отдельные соцстраны не поддержали данную инициативу. Запомнилось то, что в профессиональных взаимоотношениях с коллегами из указанных и других «братских» стран неизменно присутствовал менталитет советского патернализма, заключавшийся в покровительственном к ним отношении. Помню, как министр внутренних дел одной из латиноамериканских стран, вопреки общепринятым протокольным нормам и гостеприимству, смиренно ожидал десять минут аудиенции в приемной начальника Академии МВД.
На новом месте с самого начала все пошло хорошо, быстро втянулся в работу, коллектив принял доброжелательно. Мне был 31 год, и уже в звании майора я, естественно, считал себя подготовленным профессионалом. Но, как показали дальнейшие события, не все так просто в этом бренном мире. В один прекрасный день вдруг созывается экстренное совещание всего отдела, куда в тот период входили три отделения: по работе с капиталистическими, социалистическими странами и Афганистаном. В повестке дня один вопрос — чрезвычайное происшествие, связанное с представлением за подписью руководства МВД искаженных (так было объявлено) данных не куда-нибудь, а в ЦК КПСС. Исполнителем документа, как вы уже догадались, оказался автор этих строк. Вкратце проступок заключался в том, что в моем рукописном варианте документа цифру 3 машинистка приняла за цифру 8. При считке отпечатанного текста я, естественно, это «прозевал».
Совещание прошло быстро, и по его итогам исполнитель документа представлялся уже не подготовленным профессионалом, а ротозеем, допустившим дезинформирование высшего органа страны. Было решено передать дело на рассмотрение партийного бюро, которое могло рассмотреть вопрос о дальнейшем пребывании в партии, то есть можно было ставить крест на дальнейшей карьере. Заседание партбюро поставили, надо полагать, неслучайно только на следующий день. Думаю, что нет необходимости живописать, что было пережито за это время.
К назначенному времени я был готов к любому раскладу и почти смирился с этим. К слову, в то утро желания удлинить свой пеший путь на службу я у себя не обнаружил.
Чтобы не томить читателя ожиданием развязки, сразу скажу, что заседание партбюро длилось все же подольше, чем в предыдущий день. После хорошей проработки, которую я запомнил на всю жизнь, члены бюро все же ограничились устным замечанием в отношении происшествия.
Затем вызвал к себе начальник отдела и немногословно объявил, что мне дан шанс исправиться и работать дальше, пошутив при этом, что в сталинские времена меня за такой проступок могли и расстрелять. Полковник Вячеслав Ширинский пришел в министерство, которое возглавил бывший председатель КГБ СССР Виталий Федорчук, в составе большой группы сотрудников госбезопасности для укрепления, как тогда было принято говорить, кадров. Это было следствием известного в историографии противостояния двух могущественных ведомств, в котором верх одержали чекисты.
Завершилось все благополучно, но для меня это был незабываемый урок. Тот документ не представлял никакой важности, потому что со злополучной опечаткой, как выяснилось, разобрались сразу же по телефону. Вместе с тем мое руководство дало мне в полной мере прочувствовать, что в работе мелочей быть не должно.
С тех пор я внимательно читаю все, что вижу вокруг себя, даже на предмет орфографических ошибок. Если же серьезно, то я благодарен за преподнесенный мне жизненный урок.
* * *В 1988 году мне уже доверили представлять МВД СССР для установления спустя тридцать лет первых неофициальных контактов с правоохранительными органами Китайской Народной Республики, командировав с этой целью в Пекин. По возвращении я был ознакомлен с отчетным письмом советского посла в КНР в адрес политбюро ЦК КПСС (в списке его адресатов значилось все высшее руководство страны). В документе дословно говорилось о том, что результаты данной командировки можно рассматривать в качестве одного из прочных заделов в подготовке к предстоявшему в мае 1989 года государственному визиту Михаила Горбачева в Китай. Следует отметить, что встреча в верхах предполагала ознаменовать полную нормализацию отношений между двумя странами, чего, к сожалению, не произошло. Встречи Горбачева с Дэн Сяопином и другими руководителями КНР, наоборот, обнажили концептуальные различия в стратегии развития двух стран. Это вкупе с двойственностью политики советского лидера и его известным выступлением в Пекинском университете не сблизило, а только отдалило Китай от Советского Союза, который уже катился под откос. В настоящее время все постсоветские страны эволюционно пришли к отношениям добрососедства, дружбы и взаимной выгоды с этой великой страной.
На своей командировке в Пекин я должен остановиться подробнее, так как произошедшее в ходе нее судьбоносное событие продолжает и по сегодняшний день занимать важное место в моей жизни. Дело отнюдь не в вышеупомянутой высокой ее оценке, однако обо всем по порядку.
Отправляясь в Пекин, я уже знал, что там в посольстве работают мои однокурсники Михаил Солнцев и Александр Шарапов, с которыми мы тесно общались в годы учебы и особенно сблизились во время военных сборов после четвертого курса. Они часто приезжали к нам в гости в общежитие, а у Миши и его супруги Марины, которая, кстати, тоже училась в ИСАА, мы иногда собирались в их в квартире на улице академика Варги на юго-западе Москвы. Михаил и Александр были потомственными китаистами. Отец первого был видным советским ученым, являясь членом-корреспондентом Академии наук СССР в данной сфере. Отец Александра, биография которого также была тесно связана с китаеведением, являлся многолетним и бессменным помощником советского лидера Юрия Андропова.
По прибытии в посольство я и мой коллега по МВД Николай Чуклинов (нас было двое в делегации) сразу же были удостоены аудиенции у посла Олега Трояновского, легендарного советского государственного деятеля и дипломата, вместе с тем доступного и весьма доброжелательного человека. Олег Александрович уже был информирован о нашем прибытии и в ходе беседы дал нам соответствующие наставления, расставив при этом необходимые акценты в реализации нашей миссии. В кабинете также присутствовали советники посольства Григоров и Байдильдин. Первый курировал вопросы безопасности и, кстати, являлся супругом моего преподавателя китайского языка в институте Заремы Люшировны. Дамир Аскеевич, казах по национальности, отвечал за политические вопросы и являлся авторитетом как в знании страны пребывания, так и во владении китайским языком.
После короткой беседы у посла мы с коллегой были переданы на попечение этим советникам, которые провели с нами соответствующий инструктаж и определили программу пребывания. Не вдаваясь в подробности, повторю лишь, что поставленная перед нами задача была с честью выполнена.
В свободное время мы с Николаем Николаевичем изучали Пекин, где уже явственно просматривались первые ростки масштабной экономической реформы с ее кооперативными объектами торговли и общественного питания, а также широким изобилием товаров и услуг, чего не было в Советском Союзе. Это в стране, которую мы всегда высокомерно считали безвозвратно отсталой. Я с жадностью осматривал площадь Тянаньмэнь, запретный город Гугун, улицу Ванфуцзинь с ее знаменитым книжным магазином и другие достопримечательности китайской столицы, о которых имел представление только из учебников в институте.
Разумеется, с однокурсниками мы тепло отметили нашу встречу, вспоминая студенческие годы и шутя по поводу того, что понадобилось десять лет, чтобы увидеть страну, ради которой учились в институте. Саша попросил меня заглянуть к нему на работу, что я и сделал на следующий день. После очередного совещания у советников я зашел к нему в кабинет, где он представил меня своему коллеге, сказав, что Касым-Жомарт является моим земляком. Мы обменялись рукопожатиями, выкурили по сигарете и накоротке пообщались, зная, что позже увидимся на мероприятии, которое по случаю нашего прибытия собирались устроить дипломаты. Вечером мы на двух машинах выехали в город поужинать, и я впервые попробовал настоящую китайскую кухню. Атмосфера была настолько великолепной, что после ужина мы еще заехали к нам в отель и закрепили это дело посошком. На следующий день ребята с юмором рассказывали о том, как успели въехать в ворота посольства (жилые дома дипломатов находились на его территории) в 23:58, избежав таким образом занесения в «черный» список пересекших территорию посольства после полуночи, что было строго запрещено.
В последующие дни (командировка продлилась примерно неделю) мы с Касеке, как я сразу стал его называть в силу хоть и небольшой, но разницы в возрасте, уже встречались и общались как старые знакомые.
Между нами с самого начала случилось взаимопонимание, заключавшееся, как мне показалось, в некоем взаимном доверии. Однако при этом с первого дня в наших отношениях установилась незримая диспозиция старшего и младшего, не имевшая, впрочем, ничего общего на тот момент с субординацией, но однозначно связанная с личностными качествами будущего президента Казахстана Касым-Жомарта Кемелевича Токаева.
Квинтэссенцией нашего зародившегося тогда знакомства, давшего начало многолетним товарищеским отношениям, я считаю ужин в ресторане гостиницы «Хуацяо» (название означает китайцев, проживающих за пределами КНР), куда он пригласил меня накануне моего отбытия на родину. Я детально помню тот вечер, наш неспешный разговор, воспоминания о котором храню по сей день.
Позже мы пересекались в Москве во время его отпуска, а затем уже надолго встретились в Алматы, в Министерстве иностранных дел независимого Казахстана, куда оба прибыли из столицы канувшего в лету Советского Союза подобно хуацяо, образно имею в виду китайскую аналогию, но уже в новых рамках служебной субординации.
* * *Однако вернемся к событиям, происходившим в СССР в конце восьмидесятых годов. В стране полным ходом набирали обороты центробежные тенденции. Последовавшие вслед за казахстанскими декабрьскими событиями трагические инциденты в Азербайджане, Грузии, а затем Таджикистане, Литве и далее ускорили этот процесс. Буквально на глазах один из полюсов мировой геополитической системы разваливался на части, подтверждая вышеприведенные слова генерала Косицына.
Эскалация напряженности в союзных республиках создавала неспокойную атмосферу в Москве, имею в виду центральные государственные структуры. В правоохранительных органах, призванных обеспечивать безопасность и правопорядок, это ощущалось весьма явственно, вызывая нервозную обстановку и известную дезориентацию. Благо желающих подлить масла в огонь было предостаточно, вспомнить хотя бы того же ветерана из парткома МВД.
Объективности ради следует признать, что для автора этих строк вышеуказанные факторы на тот момент еще не являлись непосредственным триггером для скоропалительных действий.
Тем не менее складывавшаяся в целом ситуация, как уже было отмечено выше, настойчиво требовала глубокого осмысления.
Я всегда с благодарностью вспоминаю своих университетских преподавателей философии за те знания, которые по сей день оказываются востребованными, особенно в случаях, когда необходимо срочно включать мозги для принятия решения. Если коротко, то всегда важно распознать в любом действии или явлении его содержание и форму. Общеизвестно, что определяющую роль играет содержание, которому должна соответствовать форма, и этот порядок является необходимым условием нормального развития. Возникающее же в ходе развития их несоответствие друг другу неизбежно разрешается сбрасыванием старой и возникновением новой формы, адекватной возникающему новому содержанию. Замысловато, но так нас учили.
Применительно к предмету моего рассуждения о своей жизни можно утверждать, что содержание претерпевало кардинальные изменения: рушилась страна со всеми ее, казалось, незыблемыми устоями. Это не пафос и не фигура речи, так как советские люди в своем большинстве верили в то, что они несокрушимы и строят светлое будущее. Однако в одночасье народы, некогда вместе создававшие эту страну, не просто отдалились друг от друга, но стали испытывать взаимную враждебность.
Соответственно, могла бы претерпеть принципиальные изменения и форма, применительно ко мне заключавшаяся в приведенном выше жизнеописании: провинциальный парень, каких было множество, получил возможность окончить вуз и обустроиться в столице, всесторонне развивать там свой профессиональный и личностный потенциал с перспективой на будущее. На тот момент у моей семьи была благоустроенная квартира в одном из спальных районов Москвы.
Необходимо сразу сделать оговорку о том, что данные рассуждения, приправленные еще и философскими сентенциями, касаются лично моего жизненного пути. Возможно, у кого-то он складывался иначе.
Конкретно понять, как необходимо поступить в тот момент, разумеется, было непросто. История, как известно, не терпит сослагательного наклонения, однако я иногда задаюсь мыслью о том, как бы сложилась моя судьба, если бы я решил остаться в Москве. А что? Может быть, я смог бы и дальше продолжить свой служебный рост по примеру моих коллег. Упоминавшиеся уже украинец Владимир Носенко на волне перестройки стал руководителем секретариата могущественного в то время Геннадия Бурбулиса, а сослуживец по Академии бурят Сергей Босхолов был избран в первый состав Конституционного суда России.
Вместе с тем внутренний голос интуитивно, но настойчиво призывал к возвращению в Казахстан. Было бы неискренним утверждать, что мной двигали какие-то политические мотивы или национальный патриотизм, так как единственной и доминирующей его формой тогда был советский патриотизм. Скорее всего, срабатывали инстинкт самосохранения и тревога за будущее своей семьи, которая поддержала это решение.
* * *
Судьба оказалась благосклонной ко мне и в этот раз в лице Нурсултана Абишевича Назарбаева. А события разворачивались следующим образом.
В 1989 году Всесоюзный научно-исследовательский институт МВД СССР открыл по стране несколько своих отделений, в том числе в Алма-Ате. По итогам очень непростого, как сейчас принято говорить, кастинга меня по представлению руководства института назначили начальником его казахстанского отдела. Это была захватывающая, почти детективная история. До окончательного решения о назначении развернулась нешуточная борьба за указанную должность, так как она предполагала высокий должностной оклад, а главное, прямое подчинение союзному министерству. Руководству республиканского министерства внутренних дел во всех отношениях было предпочтительно иметь на этой позиции местного кадра. Учитывая усилившиеся в стране центробежные настроения, оно могло позволить себе отклонить кандидатуру Центра, что в данном конкретном случае и демонстрировало. Все это, конечно же, происходило пока еще не в официальном, а в «подковерном» формате, однако уже становилось понятно, что последнее слово в процессе согласования будет за республиканскими коллегами.
Конкретного плана действий на тот момент у меня не было, и все бы пошло по другому пути, если бы не шальная идея, пришедшая мне в голову во время дежурства у телефонного аппарата шефа, которое сотрудники отдела несли поочередно в его отсутствие. Дело в том, что, помимо прочих средств связи, у него на столе находилась так называемая «кремлевка» с набором трех цифр, которая имела доступ к высшим должностным лицам страны (четырехцифровой аппарат, соединявший с абонентами рангом пониже, называли «вертушкой»). Так вот, в списке абонентов «кремлевки» значился Назарбаев Н. А., а точнее, номер телефона в его резиденции в постоянном представительстве Казахской ССР в Москве.
Я долго смотрел на аппарат и испытывал примерно то же чувство, что и Штирлиц в кабинете правительственной связи рейхсканцелярии перед тем, как позвонить партайгеноссе Борману. Только, в отличие от вышеуказанных персонажей, которые не знали лично друг друга, я уже десять лет был знаком с Нурсултаном Абишевичем. В данном случае правильнее было бы сказать, что он знал о моем существовании.
На другом конце провода отозвался знакомый голос его помощника Владимира Ни, очевидно, посаженного у телефона с той же целью, что и я: «Аппарат первого секретаря ЦК Компартии Казахской СССР слушает». Я представился и на вопрос, по какому делу звоню, ответил, что хотел бы переговорить лично, и, услышав, что Назарбаева нет на месте, поблагодарив, попрощался. Обстоятельства, как вы понимаете, не располагали к ведению длительной светской беседы.
Логика подсказывала мне предпринимать дальнейшие действия, раз уж первый шаг был сделан. Выяснив, что Нурсултан Абишевич пробудет в Москве еще один день и раздобыв его прямой городской номер телефона в резиденции, вечером все-таки дозвонился до него. Я вкратце изложил ему суть своей просьбы, аргументировав это принятым решением возвратиться в Казахстан. Он, практически молча выслушав мой монолог, ответил: «Хорошо. С тобой свяжутся». Через два дня со мной действительно связались из управления кадров МВД СССР, предложив оформлять документы на новое назначение. Через месяц я уже был в Алма-Ате и приступил к работе в новой должности начальника Казахстанского отдела региональных криминологических проблем ВНИИ МВД СССР.
Для полноты картины я, наверное, должен прояснить истоки знакомства с первым президентом Казахстана, коими являются его близкие отношения с моими родителями в карагандинский период жизни семьи Назарбаевых. Думаю, что здесь больше превалировали теплые взаимоотношения Сары Алпысовны с моей мамой. Об этом свидетельствуют содержание и тональность отправленного ею в адрес первой леди письма, черновик которого я обнаружил после ухода из жизни мамы в ее аккуратно сложенном небольшом личном архиве. В письме трогательно, но деликатно излагалась просьба об оказании мне содействия, и датировано оно было незадолго до описанного мной возвращения в Казахстан. Вышеизложенное, помимо того, что я еще был и квалифицированным специалистом, явилось основным фактором благосклонности Нурсултана Назарбаева в отношении меня.