Асмодей нашего времени

Глава девятая

Да и поднялась же суматоха между жителями богоспасаемаго града! Образовались партіи: но всѣ онѣ согласны были въ томъ, что Софьинъ болѣе или менѣе виноватъ. Самые миролюбивые и отъ роду не застрѣлившіе воробья поднялись на дыбы, обвиняя Софьина въ нарушенія законовъ, такъ называемой, чести. Хотя и всѣ считали Чикарскаго ничтожнымъ болтуномъ: но на этотъ разъ выслушивали его охотно, досадуя лишь на то, что панъ Чикарскій крѣпко противорѣчилъ въ своихъ показаніяхъ, и одному говорилъ то, другому иное. Племяннячковъ тоже много вредилъ репутаціи давнишняго своего пріятеля, принимая, гдѣ случалось, его сторону и защищая весьма слабо, – обстоятельство, врядъ ли не опаснѣйшее всякой лжи и открытой клеветы. Дамы, почти всѣ безъ изключенія, приняли сторону Пустовцева, особенно тѣ, которыя любили въ стихахъ воззванія къ лунѣ и мечтѣ, а въ прозѣ пылали запретною страстію къ Правдинымъ и Печоринымь. Самъ его превосходительство изволилъ найти, что Софьину слѣдуетъ просить извиненія у благороднаго своего противника, и при свиданіи съ Софьинымъ, изложивъ краснорѣчиво превосходительныя свои обязанности и напомнивъ ему въ серьезномъ тонѣ о требованіяхъ чести, изъявилъ свое неудовольствіе; ея превосходительство, страстная поклонница Героя нашего времени, рѣшительно объявила, что Софьинъ человѣкъ не стоющій вниманія, и что дѣло его не можетъ обойтись безъ крови, въ слѣдствіе чего тогда же отдала приказъ не принимать Софьина.

Пустовцевъ торжествовалъ.

Состоя изъ одного лишь приличія Членомъ Клуба, учрежденнаго въ Дворянскомъ Собраніи стараніями Клюкенгута, который всѣми силами и мѣрани хотѣлъ оживить мертвенный остовъ губернскаго народонаселенія, Софьинъ почти никогда не бывалъ въ ономъ. Напрасно неизмѣнные клубисты резонировали передъ нимъ, доказывая, что Клубъ созданъ не для карточной лишь игры, а что талъ легко найти пищу для ума и сердца, перечитывая, напримѣръ, газеты и журналы, Софьинъ не желалъ являться въ Клубъ за такою пищей, и только аккуратный платежъ, положенный съ каждаго Члена, не позволялъ Старшинамъ вычеркнуть его изъ списковъ.

Но въ одинъ ближайшій вечеръ, послѣ извѣстнаго произшествія, Старшины, Члены и Гости Клуба съ удивленіемъ увидѣли Софьина въ Клубской залѣ. Сидѣвшіе за картами привычные посѣтители подняли головы и переглянулись между собой какъ-то значительно. У нѣкоторыхъ столовъ минуты ужь черезъ три послышались вопросы: чей ходъ? или кому сдавать? – доказательство, что появленіе Софьина не было что-либо обыкновенное, а развлекло вниманіе даже записныхъ поклонниковъ ломбера, ералаши и преыеранса – этой "однообразной семьи скуки и бездѣлья". За то минутъ черезъ пять все уже сидѣло въ прежнемъ положеніи, и ничто не могло пробудить замкнутую въ себѣ пассію людей положительныхъ.

Софьинъ подошелъ къ одному изъ столовъ, вокругъ котораго сидѣло извѣстное число особъ, болѣе ему знакомыхъ. Онъ протянулъ руку тому изъ нихъ, который, раскинувъ карты, сидѣлъ лишь въ созерцательномъ положеніи; этотъ съ своей стороны сдѣлалъ тоже, и не смотря на извѣстную всѣмъ привычку жать чужую руку до синихъ пятенъ и трясти ее безъ милосердія, прикоснулся къ рукѣ Софьина, точно къ раскаленному желѣзу. Другіе же господа, сидѣвшіе за тѣмъ же столомъ, даже не подняли глазъ, какбы не замѣчая того, къ кому не такъ давно наперерывъ бѣжали чуть не съ распростертыми объятіями. Софьинъ, постоявъ немного около играющихъ, улыбнулся и медленно отошедъ отъ стола.

– Безсовѣстный! сказалъ, ставя ремизъ, господинъ чрезвычайно похожій на майора Ковалева до отысканія потеряннаго имъ носа. – Какъ это онъ смѣлъ явиться въ общество людей благородныхъ?

– Дерзость неслыханная! подтвердилъ другой господинъ, собиравшій карты.

– Надо сдѣлать распоряженіе объ исключеніи его изъ Клуба, – заключилъ господинъ, похожій на майора Ковалева.

– Надо, непремѣнно надо! повторили всѣ хоромъ.

Софьинъ, разумѣется, не слышалъ такого остракизма. Онъ въ эту пору ведъ разговоръ съ Трухтубаровымъ, тѣмъ самымъ, что разсуждалъ о поэтахъ-то и носилъ владиміра въ петлицѣ. Разговоръ происходилъ близъ другаго карточнаго стола. Сдача слѣдующей игры отложена до окончанія разговора; играющіе сидятъ въ разныхъ положеніяхъ – кто облокотясь на столъ, кто повалясь на покойномъ канапе.

– Да разскажите, пожалуста, спрашивалъ Трухтубаровъ, какъ это было?

– Къ чему такое любопытство? отвѣчалъ Софьинъ съ легкой улыбкой.

– Помилуйте, какъ къ чему? Толковъ такая пропасть, что, право, не знаешь, чему и вѣрить.

– Чѣмъ больше, тѣмъ лучше. Каждый можетъ выбрать себѣ любой по своему вкусу.

– Но намъ бы хотѣлось отъ васъ слышать, отъ васъ самихъ, сказалъ господинъ язвительнаго свойства.

– Напрасно.

– Почему-же?

– Хоть бы потому, что слушатели мои весьма естественно должны предположить, что въ этомъ дѣлѣ я не могу быть безпристрастнымъ разскащикомъ.

– А очень любопытно было бы послушать, какъ бы повернули вы въ свою пользу дѣло, которое, по убѣжденію всѣхъ, отъ начала до конца говоритъ противъ васъ.

– Для этого у меня есть одинъ способъ.

– Какой же это-съ?

– Молчаніе.

– Знакъ согласія?

– Пожалуй, хоть и тамъ,

– Но понимаете ли вы, съ чѣмъ?

– Съ тѣмъ, что вы, господа, оставивъ важное дѣло, занимаетесь пустяками, съ улыбкой сказалъ Софьинъ. Не желаю мѣшать вамъ, прибавилъ онъ, медленно отхода отъ столика.

– Какой дерзкій! замѣтилъ Трухтубаровъ, глядя вслѣдъ Софьину.

– А знаете ли что, сказалъ господинъ язвительнаго свойства, приподнимаясь на канапе, на которомъ онъ лежалъ почти въ разтяжку: ни проучить ли мнѣ этого наглеца?

– И, полноте! отвѣчалъ господинъ, смахивающій на Ноздревскаго зятя.

– Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, чтожь это такое? Какой нибудь тамъ…. смѣетъ говорить намъ въ глаза такія дерзости, продолжалъ господинъ язвительнаго свойства, болѣе и болѣе приходя въ азартъ.

– Да что жь дерзкаго въ его словахъ? возразилъ господинъ, смахивающій на Ноздревскаго зятя.

– Вамъ хоть плюй въ глаза, все Божья роса!

– Ну, не знаю, Александръ Абрамычъ; до сихъ поръ мнѣ не плевали въ глаза, и потому я не могу судить, точно ли плевки имѣютъ сходство съ Божьей росой, а вотъ васъ такъ можно спросить: какого вкуса тумаки, которыми недавно накормили васъ у Дерабальскаго въ рестораціи армейскіе офицеры.

– Полноте, полноте, господа! перебилъ Трухтубаровъ. Благороднымъ людямъ стыдно считаться тумаками и плевками. Что кому за дѣло, что кума съ кумомъ сидѣла? Предлагаю вамъ средства къ примиренію; первое – не обращать никакого вниманія на эту сволочь-Софьина, второе – продолжать пульку и третье… эй, послушай! крикнулъ онъ проходившему оффиціанту: бутылку шампанскаго! Расходы, однакожь, по поламъ, господа!

Такія дѣйствительныя мѣры примиренія очень понравились входившимъ уже въ азартъ игрокамъ, и они стали продолжать полезное занятіе въ мирѣ, ладу и согласіи. Благородные люди!..

– А, мусье Софьинъ! кричалъ Ермилъ Тихонычъ Ерихонскій, привиллегированный весельчакъ и острякъ города В., васъ ли я вижу?

– Меня-съ.

– А я вѣдь полагалъ, что вы убиты.

Гости Клуба, до которыхъ долетѣли эти слова привиллегированнаго остряка, одни отошли подальше, а другіе, сидѣвшіе у ближайшихъ столиковъ, уткнули носы въ карты и подсмѣивались изъ-подлобья. Софьинъ все это видѣлъ; лицо его покрылось багровыми пятнами справедливаго негодованія; онъ чуть было не пустилъ подсвѣчникомъ въ голову остряка: но эта вспышка продолжалась лишь нѣсколько секундъ. Онъ снова принялъ заранѣе разсчитанный тонъ равнодушія и сказалъ съ спокойной улыбкой:

– Вы, конечно, пдакалибъ тогда по мнѣ!

– Плакалъ бы? Мало того, что плакалъ бы; стихи написалъ бы на смерть вашу.

– Видите, сколько хлопотъ надѣлала бы вамъ смерть моя! Безбожно же было бы съ моей стороны доводить васъ до того, къ чему вы такъ мало привыкли.

Но довольный своимъ остроуміемъ, Ерихонскій не счелъ нужнымъ продолжать разговоръ съ Софьинымъ и сдѣлавъ ногою какое-то мудреное па, отошелъ прочь.

– Мое глубочайшее почтеніе-съ! сказалъ Созонтъ Евстафьевичъ Тошный, который между прочими отличительными качествами имѣлъ еще одно: непобѣдимую охоту давать совѣты и принимать, по его словамъ, во всякомъ смертномъ искреннее участіе.

– Здравствуйте, Созонтъ Евстафьевичъ, отвѣчалъ Софьинъ, подавая руку, которую Тошный пожалъ обѣими крѣпко на крѣпко.

– Какъ ваше здоровье?

– Какъ видите, здоровъ.

– Ну, не говорите! Вы страхъ какъ перемѣнились.

– Будто?

– Могу васъ увѣрить.

– Однакожь я не чувствую этого.

– Ну, не говорите! Вы, извините, точно изъ гроба подняты.

– Дурно ночь спалъ, да и послѣ обѣда не успѣлъ отдохнуть.

– Ну, не говорите. Васъ мучитъ душевное безпокойство, этакая… понимаете, болѣзнь моральная. Ужь я знаю-съ.

– Если знаете, спорить не стану и почитаю себя обязаннымъ благодарить васъ за такое глубокое вниманіе ко мнѣ.

– Надо быть твердымъ, Владиміръ Петровичъ, надо быть твердымъ; въ жизни человѣческой мало ли что случается, – да-съ.

– Очень хорошо это знаю.

– Ну, не говорите! Иное даже трудно и предвидѣть. Примѣръ недалеко. Предвидѣли ли вы такую непріятность, какая произошла между вами и Пустовцевымъ? А вотъ же произошла. Но противъ распоряженія судебъ нельзя спорить – да-съ. Надобно вооружиться великодушіемъ и перенесеніемъ ударовъ несчастія.

– Да съ чего же вы взяли, что я унываю?

– Оно и то сказать, есть отъ чего и унынію предаться, есть отъ чего. Это дѣло… дѣло… не такого сорта.

– Однакожь позвольте вамъ сказать, что вы на этотъ разъ ошиблись.

– Ну, не говорите. Я ошибиться не могу, увѣряю васъ въ этомъ. Нѣтъ-съ, батенька, поживите-ка съ мое, такъ и будете читать людей, какъ по писаному.

– Поздравляю васъ съ такой опытностью.

– Да-съ, это ужь такъ! Однако, знаете ли что? Отойдемъ-ка къ сторонкѣ: я хочу поговорить съ вами подружески.

И подхвативъ Софьина подъ руку, Тошный потащилъ его въ газетную комнату, гдѣ также встрѣтили Софьина непріязненные взгляды и двусмысленныя улыбки.

– Вотъ видите ли, Владиміръ Петровичъ, заговорилъ Тошный, разставивъ ноги херомъ и держа его за пуговицу сюртука, – дѣло ваше съ Пустовцевымъ бросило на васъ, такъ сказать, тѣнь. Тутъ надо теперь умомъ поработать, да-съ, крючокъ поддѣть, на удочку, то есть, поймать, чтобъ онъ, знаете, ни туда ни сюда, дуэль ему этакую задать… по-нашенски, понимаете?… Въ дѣлахъ-то онъ, я вамъ скажу, простоватъ и крайне неостороженъ, такъ вы… того… подстерегите какой нибудь промахъ этакой, да и въ пику ему, въ пику черезъ высшее начальство, чтобъ онъ, понимаете, зналъ да вѣдалъ, чувствовалъ да разумѣлъ. Ей-ей, правда-съ!

– Къ чему вы говорите мнѣ это, Соэонтъ Евстффьевичъ? сказалъ Софьинъ съ маленькой досадой.

– Да вѣдь нельзя жь этого дѣла такъ оставитъ!

– Послушайте, – если я отказался стать съ Пустовцевымъ на барьеръ при рукоплесканіяхъ свѣта, то неужьто соглашусь даже подумать когда нибудь затѣять противъ него борьбу постыдную, низкую, которая въ тысячу разъ хуже, чѣмъ изъ за угла ножемъ пырнуть?

– Ну, не говорите! Я зналъ весьма многихъ почтенныхъ мужей, которые этимъ средствомъ лучше и чувствительнѣе всякой тамъ дуэли давали себя знать своимъ противникамъ.

– И на здоровье имъ!

– По мнѣ, вотъ это я есть настоящая дуэль! И опасности никакой, и имя честное не страдаетъ.

Софьину становилось даже дурно отъ такихъ благоразумныхъ совѣтовъ. Чуть-чуть не послалъ онъ къ чорту своего собесѣдника и думалъ, какъ бы избавиться отъ него поприличнѣй.

– Вы долго тутъ останетесь? сказалъ онъ такъ, чтобъ сказать что нибудь.

– Нѣтъ-съ, сей часъ домой. Я думалъ встрѣтить тутъ Авксентія Павловича; нужно посовѣтовать ему тамъ кое-что; некстати остороженъ да и щекотливъ немножко, вотъ не хуже васъ. Съ правдою, батенька, теперь далеко не уѣдетъ.

– А супруга ваша здорова?

– Покорнѣйше благодарю-съ. Саша у меня все дома; скучаетъ, бѣдненькая. Вѣдь безъ меня ни-ни, никого не приметъ; такая застѣнчивая и робкая. Да, кстати вотъ напомнили! Зачѣмъ же насъ-то, насъ-то вы забываете? Побойтесь Бога! Мы съ женой люди простые, обычаевъ свѣтскихъ не знаемъ, амбиціей не занимаемся; стало быть какая намъ нужда до того, что говорить тамъ о васъ разные другіе? Мы всегда вамъ будемъ рады. – А, мое почтеніе, Авксентій Павловичъ! вскричалъ Тошный, завидѣвъ господина въ двойныхъ очкахъ и куцомъ парикѣ, худо прикрывавшемъ остатокъ курчавившихся на затылкѣ волосъ. – До свиданья, любезнѣйшій Владиміръ Петровичъ! Извините!

Софьинъ готовъ былъ разцаловать этого господина, который такъ въ пору подоспѣлъ къ нему на выручку и избавилъ отъ такого милаго собесѣдника. Онъ остался на томъ же мѣстѣ. Болѣзненно ныла растерзанная душа его; такія минуты уносятъ у человѣка десять лѣтъ жизни!..

Въ швейцарской раздался дружный хохотъ. Съ шумомъ ввалились въ залу нѣсколько молодыхъ людей; впереди ихъ выступалъ Племянничковъ съ смѣющимся лицомъ и съ самыми гулливыми манерами. Вся эта ватага направилась къ комнатѣ, гдѣ былъ Софьинъ. Шагъ черезъ порогъ и веселая физіономія Племянничкова сдѣлалась серьезною и важною; онъ слегка поклонился и круто поворотилъ назадъ. Софьинъ вздохнулъ глубоко-глубоко… Медленно присѣлъ онъ къ столу, заваленному газетами, еще медленнѣй протянулъ руку и машинально захватилъ вмѣстѣ Constitutionel и Русскій Инвалидъ. Пробѣжавъ глазами первый, онъ продолжалъ читать послѣдній, и казалось, остановилъ особенное вниманіе на извѣстіи объ отъѣзжающихъ.

Такъ прошло болѣе часа, и никто не подошелъ къ Софьину, никто не сказалъ ему даже оффиціальнаго привѣта. Всякій, заглянувъ въ газетную, повертывался и уходилъ прочь. Въ самой залѣ какъ будто пролетѣлъ тихій ангелъ…

Вдругъ въ той же залѣ послышался громкій голосъ Небѣды: "Гдѣ? не можетъ быть!" и въ туже минуту Онисимъ Сергеевичъ сталъ лицомъ къ лицу съ Софьинымъ.

– Что вы тутъ дѣлаете? сказалъ Небѣда.

– Читаю.

– Читаю, – въ Клубь ходитъ не за тѣмъ, чтобъ читать, а время проводить пріятно.

– Я и провожу его пріятно.

– Хороша пріятность! За книгами-то? Я только и читаю ихъ, что на сонъ грядущій. Удивительное дѣйствіе производитъ; что твои порошокъ сонный. Пойдемте-ка въ залу!

– Я ужь тамъ былъ.

– Да чтожь букою-то сидѣть?

– У всякаго своя манера, Онисимъ Сергеевичъ.

– Это не ваша манера, позвольте наконецъ сказать вамъ. Вы хандрите, вотъ и все! Да полно! Плюньте на всѣхъ и на вся. Я вамъ сказалъ, что все переверну, ну и переверну. Дайте лишь срокъ.

– Много хлопотъ будетъ, Онисимъ Сергеевичъ. Общественное мнѣніе – не кукла, которую ребенокъ то одѣваетъ, то раздѣваетъ по произволу. Не въ досаду вамъ, Онисимъ Сергеевичъ, скажу; тяжела жертва, которую я принесъ вашему спокойствію!..

– Чтожь это? Вы раскаеваетесь?

– Это чувство мнѣ недоступно. Раскаяніе есть слѣдствіе необдуманности; а на что я рѣшился разъ, тому и быть такъ, что бы ни вышло изъ того. Если промахнусь, выбраню себя, приму это за урокъ на будущее время и дѣло съ концомъ.

– Да что васъ обидѣли тутъ что ли?

– Нисколько. Всѣ держали себя, какъ должно.

– Нѣтъ, видно, не какъ должно! Да вотъ я сейчасъ разузнаю.

И проворно повернувшись, Небѣда изчезъ изъ газетной. Софьинъ вскочилъ чтобъ удержать его, даже крикнулъ ему вслѣдъ: но Небѣда, не оборачиваясь, махнулъ головой съ видомъ рѣшительнымъ, и оставилъ Софьина посреди комнаты съ протянутыми впередъ руками.

Первымъ, на кого обрушился Небѣда, былъ тотъ господинъ язвительнаго свойства, который вызывался проучить Софьина. Къ несчастію своему, этотъ храбрецъ не поудержался, и повторилъ нѣсколько словъ въ духѣ прежней своей реплики. Небѣда ринулся на него, какъ коршунъ на цыпленка, и въ пухъ разщипалъ его, не стѣсняясь ни въ выраженіяхъ, ни въ громогласіи. Досталось и Трухтубарову и Ерихонскому и Тошнину, досталось всѣмъ, кто имѣлъ неосторожность подойти въ эту пору къ кружку, образовавшемуся около Небѣды. Голосъ его раздавался во всѣхъ сосѣднихъ комнатахъ, и даже оффиціанты высунули изъ буфетной свои осклабленныя физіономіи.

Софьянъ слышалъ все до единаго слова. Блѣдный, встревоженный онъ твердыми шагами вошелъ въ залу и взявъ за руку Небѣду, сказалъ окружавшей его толпѣ:

– Я очень сожалѣю, господа, что появленіе мое здѣсь сдѣлалось поводомъ къ раздору между вами. Уступаю всѣмъ безвозмездное право перецѣнивать и бранить меня, сколько угодно: но объ одномъ прошу, – не обижайтесь горячимъ словомъ Онисима Сергеича, и еще, – если станете судить меня, то забудьте одно имя, уваженіе къ которому вы должны имѣть всѣ, какъ люди благородные. Прощайте, господа; говорю, прощайте, а не до свиданія!

И пожавъ руку Небѣды, Софьинъ шибко пошелъ вонъ изъ Клуба. Но въ дверяхъ чуть не столкнулся онъ съ Пустовцевымъ: отступивъ другъ отъ друга, они остановились на одно мгновеніе. Софьинъ посторонился, и Пустовцевъ, взбивая лохматые волосы, вошелъ въ залу, небрежно переваливаясь съ ноги на ногу.

И долго потомъ досужіе языки теребили честь, имя и каждое слово Софьина, и долго еще служилъ онъ предметомъ насмѣшекъ и язвительныхъ порицаній. Пульки окончательно разстроились, что также подало поводъ записнымъ игрокамъ побранить Софьина за его неумѣстное появленіе.

А что же Софьинъ?.. О, не приведи Богъ никого быть на его мѣстѣ!.. Свѣтъ-инквизиторъ жесточе и изобрѣтательнѣй изверга Торквемады истерзалъ, измучилъ свою жертву!..

Вотъ ужь болѣе недѣли, какъ опущены сторы у оконъ квартиры Софьина; болѣе недѣли, какъ никто не потревожилъ подъѣзднаго колокольчика, да и самого жильца не видать что-то нигдѣ. Особы, которыя имѣютъ страшную охоту все выпытывать да вывѣдывать, начали уже безпокоиться, и нѣкоторыя даже рисковали подсылать горничныхъ и лакеевъ поразвѣдать немножко, хоть бы и окольнымъ путемъ, какъ-дескать, что и почему? Спрашивали наконецъ и Небѣду, но и отъ него ничего не узнали: однихъ Онисимъ Сергеевичъ вовсе не удостоивалъ отвѣтомъ, другіе услышали отъ него только какое-то бормотанье подъ носъ, а инымъ онъ просто говорилъ; "убирайтесь, пожалуста!" – и только. Самъ авторъ не знаетъ, какъ доложить читателямъ о томъ, что намѣренъ предпринять Софьинъ. Одно только удалось намъ подмѣтить, что на другой день, послѣ клубской исторіи, онъ посылалъ Никиту въ Казначейство, и потомъ черезъ часъ на почту съ какимъ-то пакетомъ. Встрѣтившійся съ Никитою поваръ Трухтубаровыхь, состоявшій съ нимъ въ дружескихъ связяхъ и родной братъ Кици – предмета нѣжной страсти его, полюбопытствовалъ было узнать адресъ на пакетѣ, но Никита отвѣчалъ только: "не утруждайтесь, Михайла Кирилычъ, ни льзя-сь. Посылаемъ въ американскія земли, чтобъ клубники оттуда прислали-съ. Катеринѣ Кириловнѣ наше глубочайшее-съ." Вотъ и всѣ свѣдѣнія о Софьинѣ; больше ни имѣется. По уваженію таковыхъ обстоятельствъ, мы по неволѣ должны оставить на время Софьина, и заняться другими дѣйствующими лицами нашего разсказа.

Онисимъ Сергеевичъ напрасно такъ много безпокоился о здоровьѣ своей Marie. Докторъ изъ своихъ лишь видовъ и для того, чтобъ придать болѣе цѣнности своему искуству, навязалъ паціенткѣ своей опасную болѣзнь, а въ сущности, это было не болѣе, какъ нервическое раздраженіе. Дня три Marie пролежала въ постели, да и то лишь потому, что такъ предписалъ докторъ, и что ей не непріятно было видѣть себя предметомъ особенной заботливости и предупредительнаго ухаживанья всего семейства. Къ тому жь она смекнула, что болѣзнь эта очень кстати избавляла ее отъ разныхъ домашнихъ сценъ, которыя иначе неизбежно послѣдовала бы по горячимъ слѣдамъ извѣстнаго произшествія. Подъ теплымъ одѣяломъ, ни кѣмъ небезпокоимая, Marie могла свободно давать волю разнымъ думамъ, соображеніямъ и дѣвическимъ мечтаніямъ. Самолюбіе начинало напѣвать ей, что въ сценѣ, произшедшей между Пустовцевымъ и Софьинымъ, она была лицо немаловажное, что ей даже позавидовать можно, потому что произшествія такого рода бываютъ лишь изъ-за такихъ, которыя стоятъ далеко выше прочихъ смертныхъ, что въ Петербургѣ, какъ проговорилась однажды Соломонида Егоровна, почти всякій день случаются такія исторіи, нисколько впрочемъ не роняющія репутацій прекраснаго пола, а напротивъ дающія счастливицамъ громкое названіе львицъ. Мало-по-малу Marie начала считать себя героиней какого-то романа. Разсужденія и тайныя внушенія Пустовцева и тутъ дѣлали свое дѣло: стоило только прибѣгнуть къ памяти, чтобъ найти ловкіе софизмы, которыми Пустовцевъ умѣлъ убаюкивать крикливый голосъ совѣсти и оправдывать всякую неосторожность своей жертвы, увлекая ее къ чему-то болѣе страшному. Дерзкія выходки его противъ человѣка, ничѣмъ его не оскорбившаго, уступали въ воображеніи Marie бойкой рѣшимости и отвагѣ его, которыя всегда имѣютъ особенную прелесть въ глазахъ молодежи. Зоркая наблюдательность Софьина часъ отъ часу становилась противною самолюбію Marie, и подъ конецъ своей импровизированной болѣзни, она сама уже готова была мстить докучливому аргусу злой насмѣшкой и кровавымъ упрекомъ. Она находила въ отвагѣ своего поклонника рѣшительное доказательство глубокой привязанности къ себѣ, и съ нетерпѣніемъ ожидала позволенія выйти изъ своего лазарета, чтобы приступить къ развязкѣ произшествія, такъ взволновавшаго ея умъ юный и заставившаго сильнѣе биться неопытное сердце. Одно безпокоило Marie, – это гнѣвъ отца и недовольство его Пустовцевымъ на первыхъ порахъ. Она ни могла не слышать нареканій и угрозъ, которыми Онисимъ Сергеичъ щедро осыпалъ этого губернскаго льва; она не безъ трепета взглядывала на отца, когда онъ, суровый и задумчивый, входилъ въ ея комнату, и ежеминутно ожидала разсказа о какой либо болѣе или менѣе непріятной встрѣчѣ с ъПустовцевымъ. Хоть ей и хорошо была извѣстна нерѣшительность отца и любовь его къ ней: но все таки она опасалась его мгновенныхъ вспышекъ, отъ которыхъ значительно могла пострадать желаемая развязка героически начатаго ею романа.

Что касается до Соломониды Еіоровны, то она была слишкомъ…. какъ бы это сказать… тупа что ли, чтобъ понять толкомъ что нибудь въ этомъ дѣлѣ. Сначала оно ошеломяло ее, но потомъ она попробовала пригнать это произшествіе къ своей любимой аристократической мѣркѣ, и вышло хорошо. Соломонида Егоровна даже рада была тому, что теперь будетъ говорить о ней весь городъ, и что ея Marie можетъ сдѣлаться предметомъ зависти такихъ-то. Вообще, эта барыня готова была шлепнуться въ грязь всемъ корпусомъ, лишь бы заставить говорить о себѣ публику. Она даже удвоила вниманіе къ Marie и стала питать къ ней что-то въ родѣ уваженія; крѣпко хотѣлось ей на первыхъ порахъ упрекнуть дочь свою въ какой-то неосторожности: но поразмысливъ на досугѣ, она никакъ не могла дать себѣ отчета, въ чемъ состояла эта неосторожность, и поступила ли бы она сама иначе, еслибь паче чаянія въ стары годы приключилась и съ ней такая же притча. Такъ дѣло и осталось. Соломонида Егоровна благоразумно рѣшила ждать развязки, предоставивъ себѣ удовольствіе отпустить на этотъ случай нѣсколько подготовленныхъ и давно уже мучившихъ ее высокопарныхъ сентенцій.

Сказать по правдѣ, такъ и Онисимъ-то Сергеевичъ порядочный колпакъ. Мы слышали разговоръ его съ Софьинымъ – это странное сочетаніе истиннаго родительскаго чувства съ непостижимой и непростительной безпечностью; были свидѣтелями горячаго, но не совсѣмъ благоразумнаго заступничества его за Софьина предъ посѣтителями Клуба: но на томъ вѣдь все и кончилось. Онисимъ Сергеичъ, пойманный въ расплохъ такимъ неожиданнымъ событіемъ, напалъ на одну мысль – помѣшать дуэли, которая могла повредить репутаціи Marie, не подумавъ о томъ нисколько, что "злые языки страшнѣе пистолета", и что имя его дочери все-таки будетъ гулять въ толпѣ, изорванное сплетнями, клеветой и насмѣшкой. Онъ безошибочно разсчиталъ на благородство и твердость нравственныхъ правилъ Софьина: но и тутъ опять не поразмыслилъ о той великой жертвѣ, какую заставляетъ приносить человѣка, живущаго въ обществѣ и неизбѣжно подчиненнаго его драконовымъ законамъ. Достигнувъ желаемаго, хоть и съ ущербомъ чести и спокойствія неосторожно-снисходителыіаго человѣка, Онисимъ Сергеичъ успокоился, а перебранка съ клубскими почти убѣдила его въ томъ, что главное съ его стороны уже сдѣлано, что осталось ужь пустое – разбить враждебныя Софьину мнѣнія, засѣвшія по угламъ гостиныхъ и въ тиши кабинетовъ. Но одному только Небѣдѣ не могла быть понятною ошибка такого взгляда…. Разтративъ весь запасъ энергіи, Небѣда пустился кстати и некстати декламировать апологіи Софьину, и не видя возраженій и горячихъ репликъ, самъ началъ помаленьку ослаблять сильныя мѣста своихъ апологій, думая этимъ окончательно преклонить противниковъ на сторону своего protegée, и кончилъ тѣмъ, что и самъ сдѣлался смѣшнымъ и Софьина съ ногъ до головы облѣпилъ грязью. Въ первые дни, встрѣчаясь съ Пустовцевымъ, Небѣда отворачивался отъ него и даже не хотѣлъ приподнимать шляпы на его вѣжливый поклонъ, – и опять попалъ въ смѣшную ошибку, показавъ себя разобиженнымъ ребенкомъ. Не далѣе однакожь, какъ черезъ недѣлю, на четвергѣ у Трухтубаровыхъ, Небѣда, по нарочитому старанію хозянна, усѣлся съ Пустовцевымъ въ страстно-любимый имъ ералашъ, и къ концу игры весело уже разговаривалъ съ своимъ недругомъ; ибо Пустовцевъ, всегда ловкій и находчивый, умѣлъ и въ этотъ разъ поддѣлаться къ Небѣдѣ, то открывая ходъ съ той карты, которая рѣшительно наклоняла игру въ пользу Онисима Сергеевича, то дѣлая намѣренныя ошибки, отъ которыхъ Небѣда приходилъ въ восторгъ и увѣрялъ всѣхъ и каждаго, что онъ не узнаетъ Валеріана Ильича, и что теперь онъ – Небѣда просто непобѣдимъ. Послѣ ужина, когда Онисимъ Сергеевичъ, подъ вліяніемъ любимаго имъ лафита, началъ говорить о Софьинѣ, разчетливый Пустовцевъ изъявилъ сожалѣніе о произшедшемъ между ними такъ кстати, обвинилъ себя, по видимому, такъ искренно, что Небѣда крѣпко пожалъ ему руку и просилъ забыть все, и даже, если можно, помириться съ Софьинымъ. Всѣ видѣвшіе и слышавшіе это въ одинъ голосъ назвали Небѣду простофилей, а Пустовцева умнымъ и ловкимъ человѣкомъ.