Асмодей нашего времени

– Нѣтъ, теперь насъ двое, отвѣчалъ Софьинъ, пробуя улыбнуться.

– Простите меня!

– Васъ? Это что значитъ?

– Вы за меня обижены.

– Ктожь могъ меня обидѣть?

– Не скрывайтесь; я все вижу.

– На этотъ разъ, грустно сказалъ Софьинъ, вы точно видите дальше, чѣмъ нужво.

– Отъ чегожь только на этотъ разъ?

– Отъ того, что во всѣ другіе разы вы не хотите видѣть и того, что дѣлается у васъ передъ глазами, сурово отвѣчалъ онъ.

– Ахъ, говорите, говорите! Я заслужила ваши упреки, сказала Marie, опустивъ голову, и глаза ея увлажнились слезами.

Софьинъ не могъ не замѣтить этой простосердечной, дѣтской покорности, и почувствовалъ сожалѣніе къ невинному созданію, обольщаемому змѣемъ-искусителемъ.

– Марья Онисимовна, съ чувствомъ сказалъ онъ, – ищите въ моихъ словахъ не упрека, а искренняго сожалѣнія. Вы не видите той бездны, какая шире и шире раскрывается всякую минуту подъ вашими ногами. Умоляю васъ, для васъ же самихъ, поберегите себя! Всякое оскорбленіе, относящееся лично ко мнѣ, отъ такого человѣка, какъ Пустовцевъ, я перенесу спокойно: но стану поперекъ дороги обольстителю, разсчитывающему на васъ, какъ на свою жертву. Я знаю, онъ ненавидитъ меня, ибо чувствуетъ, что я прозрѣваю тайныя его замыслы; а для людей, заглушившихъ въ себѣ голосъ совѣсти, присутствіе такого наблюдателя, какъ я, тяжело т непріятно. Не скрываю, онъ оскорбилъ меня, страшно оскорбилъ. Такое оскорбленіе требуетъ крови…

Вся блѣдная и трепещущая, Marie, схватила руку Софьина и пугливо оглядывалась вокругъ, какбы боясь, чтобъ кто нибудь не подслушалъ послѣднихъ его словъ.

– Успокойтесь, Марья Оннсимовна; дослушайте меня…

Но не дослушала бѣдная дѣвушка. Голова ея упала на грудь, руки опустились и безчувственная, она стала холодна, какъ мраморъ.

Софьинъ, самъ не зная что начать, схватилъ колокольчикъ, стоявшій на столѣ и зазвонилъ во всю силу. Тревога сдѣлалась общею. Подбѣжавшія дамы схватили Marie и утащили въ уборную. Мадамъ Небѣда сочла нужнымъ тоже "сомлѣть", и тоже заставила хлопотать около себя досужихъ благодѣтельницъ. Танцы разстроились. Самъ Клюкенгутъ вышелъ изъ своей нѣмецкой апатіи и пропустилъ игру съ падильей и манильей. Софья Кузминишна успокоивала всѣхъ и каждаго увѣреніями, что это не больше, какъ обыкновенный обморокъ, а между тѣмъ улыбалась какъ-то предательски. Одинъ Онисимъ Сергеевичъ не растерялся; увидавъ, изъ-за чего произошла суматоха, онъ спокойно воротился къ столу съ картами въ рукахъ. – "Затанцовалась, сказалъ онъ, усаживаясь въ кресло, – затанцовалась, вотъ и все! А все шнуровка дьявольская виновата. Чей ходъ?"

Софьина уже не было въ залѣ. Онъ ретировался, не желая быть свидѣтелемъ развязки этого произшествія.

На другой день рано, только что Софьинъ пробудился съ безпокойнаго сна, ему подали пакетъ, запечатанный, какъ замѣтно, съ торопливой поспѣшностью.

– Отъ Небѣдов-съ, сказалъ Никита.

Софьинъ открылъ посылку. Это былъ третій томъ какого-то французскаго романа; ясно, что его прислали не для чтенія. Софьинъ проворно пересмотрѣлъ книгу, даже встряхнулъ ее, держа за крышки, но ничего не выпало. Онъ началъ переворачивать по одиночкѣ каждый листъ, и на одномъ изъ нихъ увидѣлъ слова, два раза подчеркнутыя карандашомъ: ayez pitié de moi et ne me perdez pas! Онъ остановился надъ этимъ воплемъ юной, испуганной души и задумался.

Тяжело было его положеніе! Онъ понесъ оскорбленіе смываемое только кровью; онъ видѣлъ себя жертвою страшнаго предразсудка, отступить отъ котораго значило бы пойти противъ свѣта, – а свѣтъ никогда не прощаетъ нарушенія своенравныхъ своихъ законовъ; онъ хорошо зналъ, что во всякомъ случаѣ долженъ стать притчей толпы и подвергнуть доброе и честное имя свои толкамъ и пересудамъ, что какъ ни поступилъ бы онъ въ настоящемъ случаѣ, все найдутся люди, которые заговорятъ, и завопятъ противъ него. Не могъ не видѣть онъ и того, что, послѣдовавъ общему предразсудку, онъ рискуетъ сдѣлаться преступникомъ закона, который въ этомъ пунктѣ, виляя направо и налѣво, является безсильнымъ и жалкимъ противникомъ общественнаго мнѣнія и бьетъ уже лежачаго. Но при всемъ томъ онъ чувствовалъ, что требуемый свѣтомъ исходъ этого произшествія страшно убьетъ еще незапятнанное имя юнаго созданія, броситъ его въ омутъ сплетней, клеветы и злословія, что рады будутъ люди забросать грязью прекрасный цвѣтокъ, Только что поднявшійся отъ земли, что, произвольно избравъ себя хранителемъ душевнаго эдема неопытной дѣвушки, онъ тѣмъ же самымъ пламеннымъ оружіемъ, которымъ поклялся охранять, поразитъ ее смертельнымъ ударомъ, что безсовѣстный противникъ его готовъ будетъ во всякомъ случаѣ воскурить ѳиміамъ своему тщеславію, не щадя никого и ничего. Все это путалось и мѣшалось въ головѣ Софьина; наморщивъ лобъ, онъ долго сидѣлъ и думалъ, наконецъ рѣшился…

– Здравствуйте, батюшка Владиміръ Петровичъ! раздались надъ самымъ его ухомъ.

Софьинъ вздрогнулъ. Передъ нимъ стоялъ Небѣда, съ протянутой рукой; видно было, что старикъ сильно разстроенъ.

Софьинъ медленно поднялся и пожалъ руку гостя, извиняясь, что онъ засталъ его такимъ неряхой.

– Что тутъ толковать? Дѣло утреннее. Я бы и самъ теперь… того… да вотъ видите… энтого… какъ ваше здоровье?…

Видно опять было, что старикъ никакъ не могъ приступить къ дѣлу, по которому пріѣхалъ такъ рано. Не дожидаясь отвѣта, онъ началъ ходить по залѣ, потирая себѣ лобъ и кряхтя какъ-то особенно. По привычкѣ держать себя немного на бокъ, Небѣда теперь почти совсѣмъ перегнулся на лѣвую сторону и по временамъ взглядывалъ изподлобья на Софьина, который подъ вліяніемъ недавно передуманнаго имъ еще не собрался съ мыслями и стоялъ у стола, опустивъ голову.

– Славная нынче погода, сказалъ Небѣда – и совралъ: погода была вовсе не славная, а такъ, ни то ни сё; извѣстно, какъ бываетъ осенью.

Софьинъ машинально поглядѣлъ въ окно и не сказалъ ни слова.

– Вы, видно, никуда не располагаете сегодня? опять заговорилъ Небѣда.

Софьинъ поглядѣлъ на него и опять не сказалъ ни слова.

– Правда, продолжалъ Небѣда, оно и рано еще… можетъ быть… И не докончивъ рѣчи, Небѣда прибавилъ шагу, и сталъ почти бѣгомъ ходить изъ угла въ уголъ.

– Жена моя велѣла вамъ кланяться, сказалъ онъ скороговоркой, не глядя на Софьина.

Софьинъ улыбнулся.

– И дѣти тожь.

– Онисимъ Сергенчъ! сказалъ наконецъ Софьинъ. Вы, какъ вижу, въ затруднительномъ положеніи.

– Да въ такомъ, батюшка, затруднительномъ, что лихому татарину не пожелалъ бы.

– Вы пожаловали ко мнѣ не за тѣмъ такъ рано, чтобъ узнать о моемъ здоровьѣ, чтобъ сказать, какова на дворѣ погода, или чтобъ передать мнѣ поклонъ отъ Соломониды Егоровны.

– Я и самъ знаю, что не за тѣмъ, да чортъ его знаетъ, какъ приступить къ дѣлу-то.

– Просто, Онисимъ Сергевичъ, говорите мнѣ все, что у васъ на душѣ.

– Эхъ, сказалъ старикъ, брякнувшись въ кресло всемъ корпусомъ, – на душѣ! Мало ли что у меня на душѣ! Да языкъ-то проклятый не ворочается.

– Ну, такъ я пособлю вамъ, сказалъ Софьинъ, усаживаясь противъ него.

– Пособите, батюшка, пожалуста, пособите.

– Вамъ угодно узнать отъ меня причину вчерашняго обморока Марьи Онисимовны.

– Не то!..

– Можетъ быть, потребовать объясненій, почему я вслѣдъ за тѣмъ убрался такъ скоро отъ Клюкенгутовъ?

– Опять не то!

– Такъ чтожь такое?

– А вотъ что: Maria больна.

– Больна?!..

– Да, больна, и чѣмъ это кончится, не знаю. Я оставилъ дома доктора; говоритъ что у ней какая-то тамъ нервная чтоль горячка. И березовка не помогаетъ.

– Боже мой!

– Чего тутъ – Боже мой! Она все бредитъ какою-то дуэлью; твердитъ о васъ да о Пустовцевѣ, вотъ я пріѣхалъ къ вамъ!

– Что же вамъ угодно отъ меня?

– Эхъ, какіе вы, право, Владиміръ Петровичъ! Я жь говорю съ вами, какъ съ человѣкомъ умнымъ и разсудительнымъ. Вы вѣдь не чета тому вѣтрогону.

– Кому это?

– Извѣстно кому, – Пустовцеву.

– Давно ли вы такого объ немъ мнѣнія?..

– Всегда такъ объ немъ думалъ.

– Послѣ этого я васъ не понимаю!

– Диковина, коли я самъ себя не понимаю.

– Скажитежь, пожалуста, Онисимъ Сергеичь… или нѣтъ, ужь лучше помолчу.

– Чего тутъ молчать, коли дѣло само за себя говоритъ? Я дуракъ – вотъ и все! Ну, да вотъ какъ женитесь, батюшка, такъ узнаете, что значитъ жена-баба.

– Все таки я не понимаю васъ, Онисимъ Сергеевичъ.

– А я такъ понимаю васъ. Вы поссорилась съ Пустовцевымъ, наговорили ему дерзостей, впутали сюда Машу, да еще того… и на дуэль его вызываете.

– Кто я? Богъ съ вами! Чтобъ я сталъ ронять себя, говоря Пустовцеву дерзости! Чтобъ я осмѣлился шутить репутаціей дѣвушки! Нѣтъ, Онимимъ Сергвичъ, вы, значитъ, худо меня знаете.

– Да помилуйте, батюшка! Вчера самъ же онъ разсказывалъ всѣмъ у Клюненгутовъ, что Маша вить не выдержала грубостей и колкостей, какія вы отпускали тамъ на его счетъ, да и ее мимоходомъ вишь задѣвали….

– Га, коль скоро такъ….

– То что же?

– Позвольте умолчать объ этомъ. Вы увидите…

– Нѣтъ, не увижу! сказалъ Небѣда, быстро поднявшись съ кресла; онъ былъ блѣденъ, глаза его горѣли, губы дрожаѵли. – Не увижу, батюшка Владиміръ Петровичъ! Первый непріязненный шагъ вашъ къ Пустовцеву убьетъ меня старика. Я видѣлъ и вижу только мою Машу… Я пришелъ къ вамъ, не какъ примиритель, и, какъ отецъ!.. Чего вы хотите? Драться? Но взяли ли вы въ толкъ то, что между вами двумя будетъ стоять глупая, несчастная дѣвушка? Пули ваши, можетъ быть, не коснутся ни одного изъ васъ, а можетъ только оцарапаютъ праваго или виноватаго: но обѣ они вопьются въ честное имя дѣвушки, и пропала она на вѣки вѣчныя! Владиміръ Петровичъ! Я вѣдь….. я…

Онъ еще хотѣлъ что-то сказать, но волненіе было такъ сильно, что онъ долженъ былъ ухватиться за горло. Оправившись нѣсколько, Небѣда вскрикнулъ: Эй, кто тамъ? Воды дай, болванъ!

– Успокойтесь, Онисимъ Сергеевичъ! сказалъ Софьинъ, усадивъ его въ кресло, – успокойтесь и будемъ говорить хладнокровнѣй.

– Будемъ, пожалуй, почемужь, – отвѣчалъ Небѣда, проглотивъ стаканъ воды,

– Вамъ худо передали дѣло.

– Да кой чертъ разобралъ бы въ этой кутерьмѣ что нибудь похожее на правду! Послѣ бѣгства вашего отъ Клюкенгутовъ поднялась такая, батюшка, катавасія, что святыхъ вонъ выноси. Мошенникъ Пустовцевъ, только ухмылялся да подсмѣивался; ну, да постой, доберусь я до него! Барыни, какъ трещотки, ударили тревогу, а васъ чуть не произвели въ атаманы разбойниковъ ей-богу, правда!

– Теперь видите, Онисимъ Сергеичъ, каково мое положеніе?

– Плохо, нечего сказать.

– Не стану передавать вамъ тѣхъ оскорбленій, какими надѣлилъ меня Пустовцевъ, пусть умрутъ онѣ въ душѣ моей. Богомъ свидѣтельствуюсь, что я получилъ ихъ незаслуженно! Вина моя лишь въ томъ, что съ нѣкотораго времени я зорко слѣжу за всѣми поступками этого негодяя, что я мѣшаю ему запутывать вашу дочь въ сѣти, которыхъ вы не видите, или видѣть не хотите.

– Э, да когда мнѣ!

– Ахъ, Онисимъ Сергеичь! Не вамъ бы это говорить, не мнѣ бы слышать! Можетъ ли отецъ извиняться въ такихъ важныхъ случаяхъ недосугомъ?

– А не можетъ, ей-богу, не можетъ! Да вы, Владиміръ Петровичъ, хорошенько, хорошенько меня – стараго дурака!

– Отношенія, Пустовцева къ вашей дочери слишкомъ… наглядны: они шепчутся вдали отъ васъ и отъ всѣхъ; они на публичныхъ гуляньяхъ ходятъ рука объ руку.

– Ну, да, да! Въ столицахъ это ни почемъ, а провинціи нельзя – это точно.

– Они пересылаютъ другъ другу замѣтки въ книгахъ.

– Фу, ты пропасть! Въ книгахъ – прошу покорно! какъ нынче молодежь-то ухитрилась! Ну догадайся жь тутъ!

Почти оскорбленный простодушнымъ и холоднымъ тономъ, какимъ произнесены были эти слова, Софьинъ замолчалъ и въ душѣ его на одну минуту родилась мысль: ужь жалѣть ли ему этого старика, который такъ легко принимаетъ рѣзкія его замѣтки? Ужь щадить ли ему дѣвушку, которая сознательноо шутитъ и играетъ стыдомъ и мнѣніемъ свѣта?

– Продолжайте, продолжайте, Владиміръ Петровичъ, чтожь вы остановились? Пожалуста, продолжайте, говорилъ Небѣда, не поднимая головы.

– Мнѣ кажется, что вы шутите, Онисимъ Сергеевичъ.

– Ахъ, батюшка! Да какъ у васъ языкъ повернулся сказать это? Шутите, – хороша шутка! Дѣло тутъ идетъ о моей дочери; пылкость-то ваша убьетъ и Машу и меня-старика! Нѣтъ; тутъ не до шутки! Тутъ, батюшка, кровь говоритъ!

– Холодно однакожь она говоритъ у васъ.

– Да что жь мнѣ на стѣну чтоль лѣзть? Вѣдь я знаю, съ кѣмъ имѣю дѣло! Ни съ вертопрахомъ, не съ болтуномъ какимъ нибудь, а съ человѣкомъ умнымъ и солиднымъ…

– Который однакожь, продолжилъ Софьинъ, и при качествахъ, вами ему приписываемыхъ, все таки можетъ быть рабомъ предразсудковъ и обычаевъ свѣта.

– Дурацкаго! крякнулъ Небѣда. А умные люди никогда не бываютъ рабами дураковъ, – вотъ что!

Софьинъ улыбнулся.

– Вотъ такъ бы я давно! сказалъ Небѣда, подмѣтивъ эту улыбку. Полноте жь! Дайте мнѣ старику руку: вы не будете щетиниться, какъ звѣрь, а поступите въ этомъ скверномъ дѣлѣ, какъ человѣкъ благородный и разсудительный. Владиміръ Петровичъ! Въ вашихъ рукахъ честь и имя дѣвушки; отъ васъ зависитъ мое спокойствіе, жизнь моя! Пощадите жь хоть меня-то на старости лѣтъ!

И опять засвѣтилось задушевное чувство въ глазахъ этого оригинала.

– Вотъ же вамъ рука моя, Онисимъ Сергеичъ! Я не огорчу васъ ничѣмъ, хоть это дорого, ой, дорого мнѣ будетъ стоить!

– Пустяки! я все улажу; будьте благонадежны. Прощайте жь, пора мнѣ. Жена еще велѣла заѣхать въ кондитерскую… тамъ какой-то рецептъ взять… для пирожнаго, чтоли. Приѣзжайтежь къ намъ!

Долго стоялъ на одномъ мѣстѣ и глядѣлъ вслѣдъ уже пропавшаго гостя Софьинъ. Что было на душѣ его – извѣстно Богу Одному.

Въ прихожей послышался голосъ Племянничкова. Софьинъ сѣлъ въ кресло.

– Являюсь по приказу вашему, дяденька, сказалъ Племянничковъ, устанавливая въ уголъ толстую палку.

– Благодарю за аккуратность, съ улыбкой отвѣчалъ Софьинъ.

– Ну-съ, такъ какъ же-съ? спрашивалъ Племянничковъ, усѣдшись въ кресло и складывая руки на груди.

– Все обстоитъ благополучно.

– Ой ли? Ну, я хорошо. Гдѣ же?

– Что такое?

– Да полно намъ въ загадки-то играть! Теперь, какъ видите, еще рано; а ужь весь городъ трубитъ о вчерашнемъ произшествіи.

– Весь городъ? А позвольте узнать, кто жь извѣстилъ его объ этомъ?

– Странный вопросъ! Вы ударили въ колоколъ, и хотите, чтобъ никто того не слышалъ.

– Мой колоколъ, Ѳедоръ Степанычъ, былъ безъ языка и звонить было нечѣмъ. Желалось бы знать, кто взялъ на себя обязанность быть языкомъ?

– Да хоть бы я!

– Вы не были къ этому уполномочены, точно также, какъ и вчера не были уполномочены къ тому, чтобъ отъ моего имени говорить грубости Пустовцеву.

– Что это значитъ, Владиміръ Петровичъ?

– Ничего особеннаго; только вы разыграли роль того услужливаго дурака, который согналъ муху со лба друга увѣсистымъ булыжникомъ

– То есть, "услужливый дуракъ опаснѣе врага?"

– Я не говорю этого.

– А подразумѣваю?

– Да полноте! Поговоримъ хладнокровнѣй. Извѣстное дѣло, противъ моего ожиданія, приняло совсѣмъ другой оборотъ. Хоть по вашимъ словакъ, и весь городъ трубитъ о вчерашнемъ произшествіи, и конечно, ждетъ отъ насъ интереснаго спектакля; но на этотъ разъ я не намѣренъ потѣшать его празднаго любопытства, я рѣшительно объявляю вамъ, что презираю Пустовцева и отказываюсъ дать ему почувствовать все неприличіе выходки…

– Чинно и учтиво! съ ѣдкой ироніей сказалъ Племянничковъ. Это значитъ въ переводѣ: мы струсили.

– Ѳедоръ Степанычъ!.. вскрикнулъ Софьинъ, вскочивъ съ кресла.

– Что прикажете? спокойно отвѣчалъ Племянничковъ, не перемѣнивъ положенія и смотря прямо въ глаза Софьину.

– Прошу меня избавить отъ подобныхъ выводовъ!

– Извольте. А какъ прикажете избавиться отъ насмѣшекъ, которыми осыплютъ и васъ и меня, имѣющаго честь пользоваться титломъ ближайшаго вашего пріятеля?

– Очень легко. Смѣйтесь надо мной вмѣстѣ съ другими, только, пожалуста, за глаза. ;

– Нѣтъ-съ, Владиміръ Петровичъ, серьезно сказалъ Племянничковъ, медленно поднимаясь съ кресла, – не ожидалъ я отъ васъ этого! Столько времени я зналъ васъ, какъ человѣка…. ну, да что толковать!..

И взявъ падку, не подавъ даже руки Софьину, Племянничковъ затянулъ въ полголоса: "вотъ развалины тѣ" и вышелъ.

Такъ началась казнь свѣта за презрѣніе къ его предразсудкамъ и обычаямъ! Конечно, у Софьина стало бы духу пpoпустить мимо ушей дерзкую рѣчь вѣтренника, но вѣдь и всѣ-то особи, изъ которыхъ слагается общественное цѣлое, малымъ чѣмъ основательнѣй и разумнѣй этого болтуна…

Быстро пошелъ Софьинъ къ себѣ въ спальню, твердой рукой отперъ щегольской ящикъ, вынулъ оттуда богатые пистолеты, осмотрѣлъ курки, зарядилъ одинъ изъ нихъ и съ воспламененнымъ отъ гнѣва лицомъ бросился на широкій диванъ. Закинувъ голову, онъ закрылъ глаза, держа въ рукѣ заряженный пистолетъ.

– Сотворите милостинку, Христа ради! послышалось у окна, выходившаго на дворъ.

Софьинъ бѣшено вскочилъ съ дивана, схватилъ мѣдныя деньги, валявшіяся на столѣ, и отворивъ окно, швырнулъ ихъ нищему.

– Эхъ, батюшка баринъ! За чѣмъ такъ бросать добро Божіе? Ино мѣсто бросишь такъ, что и не подберешь опосля, да и Господь спроситъ: за чѣмъ ты-молъ разбрасывалъ, что Я тебѣ далъ, по милости моей?

Подобравъ деньги, нищій удалился медленго, крестясь и приговаривая: "продли Царица Небесная жизнь твою; пошли тебѣ Господи душеньки твоей спасенья….

Софьинъ стоялъ, какъ оглушенный. Это случайное… да полно случайное ли оно? Не видѣнъ ли тутъ перстъ Божій? Мы привыкли все приписывать случаю, дѣтски удовлетворяясь безсмысленными объясненіями многихъ, непостижимыхъ уму нашему, встрѣчъ въ нашей жизни, – и замѣчательно, что чѣмъ выше становится человѣкъ въ такъ называемомъ образованіи, тѣмъ охотнѣе хватается онъ за это безтолковое объясненіе. А попробуйте-ка убѣдить въ случайности какого нибудь явленія ребенка или человѣка простаго, – оба они вытаращатъ на васъ глаза и ровно ничего не поймутъ изъ вашихъ словъ. Скажите же имъ, что на все дескать воля Божія, что то или это сталось такъ потому, что Богъ такъ устроялъ, – они поймутъ васъ тотчасъ и останутся покойны. Да, что утаено отъ премудрыхъ и разумныхъ, то открыто младенцамъ…

Но не будешь спорить съ современными умниками; положимъ даже, что случай привелъ этого нищаго подъ окно, – довольно того, что мятежная душа Софьина потряслась какбы отъ электрическаго удара и почувствовала сначала какое-то непостижимое умиленіе, а потомъ твердость и рѣшимость на борьбу съ тѣмъ, что страшнѣе меча и пистолета. Онъ взглянулъ на икону – давнее благословеніе своего отца, и благословляющая рука Спасителя показалась ему грозящею десницей. Въ какомъ-то непонятномъ страхѣ онъ выпустилъ изъ рукъ пистолетъ, и не смѣя поднять долу опущенный взоръ, тихо опустился на диванъ и закрылъ лицо руками.

– Баринъ! сказалъ Никмта, осторожно заглядывая въ дверь.

– Что тебѣ?

– Тамъ какой-то господинъ васъ спрашиваетъ.

– Проси и дай мнѣ одѣться.

– Bonjour, monsieur Чикарскій! сказалъ Софьинъ, выходя черезъ нѣсколько минутъ въ залу. Прошу садиться.

Чикарскій пѣтушкомъ подскочилъ къ Софьину, схватилъ его руку, сильно потрясъ ее и повалился въ кресло съ развязностью отчаяннаго джентльмена.

Это было твореніе, къ которому какъ нельзя лучше шли слова Шекспира, что онъ въ лучщія свои минуты немного хуже человѣка, а въ худшія немного лучше скота. Всегда разодѣтый шикомъ, всегда завитой, онъ на всевозможныхъ вечерахъ и собраніяхъ являлся именно тѣмъ, что называетъ Пушкинъ" вездѣ встрѣчаемымъ лицомъ, необходимѣйшимъ глупцомъ;" впрочемъ онъ смѣло могъ повторить о себѣ слова поэта:

Мы всѣ учились понемногу и проч,

И дѣйствительно, это ничтожное во всемъ прочемъ созданіе блистало и даже «дивило свой муравейникъ». Онъ былъ недуренъ собой, болталъ немного по-французски, умѣлъ кстати прислужиться," подставить стулъ, поднять платокъ и моську вовремя погладить", могъ въ добрый часъ склеить bon mot, явиться третьимъ для преферанса съ какимъ нибудь лысымъ сіятельствомъ и толстымъ превосходительствомъ. За то его и принимали всюду, и даже выговаривали, если онъ не являлся на условленные четверги и пятницы. Но дорого платилъ бѣднякъ за такое вниманіе къ нему общества. Въ холостыхъ пирушкахъ его заставляли пить разносортную смѣсь, щелкали по носу, всклочивали его прическу, обливали шампанскимъ и выбирали мишенью для тупыхъ и часто площадныхъ остротъ. Никто не могъ понять, откуда этотъ голякъ доставалъ средства къ жизни, даже довольно комфортабельной. Нѣкоторые увѣряли, что его снабжала всемъ одна почтенная вдова, старательно подкрашивавшая свои сѣдые волосы и остановившая счетъ лѣтамъ своимъ на тридцать шестомъ году. Впрочемъ никто не выдавалъ этого за вѣрное: но всѣ знали, что отецъ Чикарскаго былъ управляющимъ у какого-то мелкопомѣстнаго польскаго пана, что, потерявъ это мѣсто, онъ пустился въ адвокатство – самое прибыльное ремесло въ томъ краю, что импровизированный юристъ, обманывая вѣрителей своихъ, бралъ съ нихъ и правой и лѣвой рукой во имя блюстителей правосудія, и что потомъ, начавъ венгерскимъ, кончилъ русскимъ напиткомъ, спился въ кругу и пропалъ безъ вѣсти. Такая родословная Чикарскаго не много давала ему во мнѣніи свѣта: но вѣдь свѣтъ не всегда бываетъ взыскателенъ и разборчивъ. Кади лишь его кумиру, а какая у тебя кадильница, съ гербомъ ли графскимъ или просто глиняная, – до этого ему дѣла нѣтъ. Къ этой характеристикѣ гостя Софьина нужно еще прибавить то, что Чикарскій былъ полякъ и предурно говорилъ по русски, тщеславясь однакожь этимъ предъ членами своего муравейника.

– Чему я обязанъ удовольствіемъ видѣть васъ у себя? холодно я строго спросилъ Софьинъ.

– Ależ iaki pan ostry!

– Нельзя ли вамъ говорить со мной по русски? Я плохо понимаю по польски.

– Mówie prosto, przyezedłem do pana, żeby skonczyć interes mędzy panem а panem Pustowcewym.

– Ха, ха, ха, ха, ха! Такъ онъ васъ выбралъ въ посрединки?!

– No, i coż takiego? сказалъ Микарскій, обидясь.

– А вотъ что: никакъ не думалъ я, чтобъ Пустовцевъ, позволяющій себѣ быть дерзкимъ, рѣшился теперь пускаться въ такія шутки.

– Coż tutay za żarty? Ja mówie, żeby pan przysłał swego sekundanta, грозно произнесъ Чикарскій.

– Послушайте, милостивый государь, дѣло между нами такъ серьезно; постъ, занимаемый и мной и Пустовцевымъ, такъ не малозначителенъ, что вашему пленнпотенту не мѣшало бы позаботиться пріисканіемъ другаго, болѣе стоющаго посредника.

– Ого! сказалъ Чикарскій, вставая и выпрямляясь. То панъ мени обижаетъ?

– Можетъ быть.

– То панъ не мыслитъ, żе za to możesz sie przypłacic?

– Не мыслю.

– А gdy ia zapotrzebuie tego?

– Do usług pańskich, aie napotém.

– Jak mamę kocham, to strach, iaki pan ostry, говорилъ Чикарскій, расхаживая большими шагами. Ale coż ia powiem panu Pustowcowi?

– Перескажите, что я сейчасъ говорилъ вамъ, да кстати прибавьте, что по нѣкоторымъ весьма уважительнымъ, но не зависящимъ отъ меня, причинамъ, драться съ нимъ не стану. Понимаете?

– Гмъ, добрже. No, i iakże pan myslisz ze mna? сказалъ Чикарскій, подбоченясь, въ полномъ убѣжденіи, что Софьинъ уже струсилъ.

– Съ паномъ? Bardzo chętnie!

– Ale na czèm?

– Na kartofliach.

– Prosze nie żartować! грозно воскликнулъ Чикарскій, принявъ воинственную позу и откинувъ назадъ голову.

– А я вамъ вотъ что скажу: если вы не уберетесь отсюда подобру поздорову, то а выкину васъ въ окошко.

– Со?

– Въ другой разъ я не люблю повторять подобныхъ вещей.

– А iakże pan to możesz zrobić?

– А вотъ какъ, – и Софьинъ потянулся къ колокольчику.

– To niech że pan się nie fatyguie… Ależ iaki pan ostry! Do widzenia!

– Do miłego.

Чикарскій вышелъ, оставивъ Софьина въ положеніи человѣка, нечаянно ступившаго обѣими ногами въ лужу у самаго подъѣзда къ дому, гдѣ онъ располагалъ щегольнуть изряднымъ костюмомъ и отлично вылакированными сапогами.

Но шутки въ сторону, а дѣло Софьина плохо, очень плохо. Взгляните, вонъ неподалеку отъ его квартиры, Чикарскій съ сильными жестами разсказываетъ что-то двумъ попавшимся господамъ, которыхъ самъ Грибоѣдовъ не нашелся какъ лучше опредѣлять, назвавъ ихъ только надстрочными буквами. Чикарскій говоритъ, что Софьинъ "барзо перетрусился", что онъ – Чикарскій "настрашилъ его добрже", когда за Пустовцева вызвалъ его даже "самъ-на-самъ", что онъ чуть не валялся у него въ ногахъ, "найнизше" прося защиты и ходатайства передъ "паномъ Пустовцевымъ" и что онъ почитаетъ себя обязаннымъ уладить этотъ "интересъ якъ найдокладнѣй", для того что Софьинъ "пршизвоитый члевѣкъ".

Надстрочные господа выслушали болтовню Чикарскаго съ какою-то неполной довѣрчивостью и усмѣшками. Разставшись съ нимъ, они пошли разными дорогами, и вотъ одинъ изъ нихъ въ концѣ, а другой на самой срединѣ избранныхъ ими улицъ пустились въ разсказы, видимо изумлявшіе ихъ слушателей.