Цена последнего вздоха. Исповедь в стеклянных гробах

ПРОЛОГ: РАЗРЫВ

За час до того, как небо разверзлось, Дин Рейнольдс поправлял на дочери шапочку.

— Не снимай, на улице ветрено, — сказал он, и Лила скривилась, но послушалась. Её щёки были румяными от прогулки, а в глазах танцевали блики от гирлянд на соседней ёлке — последней в их жизни.

За сорок минут до падения первых боеголовок Сара Рейнольдс проверяла, выключен ли в её школьном кабинете свет. На доске ещё виднелись следы мела: «будущее время». Она провела пальцем по пыльной поверхности и оставила на столе яблоко для забывчивого ученика. «Увидимся завтра», — подумала она, хотя «завтра» больше не принадлежало ни ей, ни ему, никому.

За двадцать минут до конца, оператор в забетонированном бункере на окраине штаба ПВО смотрел на экран, усыпанный десятками ядовито-зелёных, зарождающихся меток. Его рука, привычная и точная, замерла над кнопкой глобального оповещения. Он не подумал о протоколах, представил лицо жены — не фотографию в рамке на столе, а живое, с ямочкой на щеке, когда она смеётся, — и нажал. Сирены завыли над спящими городами. Слишком поздно.

В эту самую секунду «Ноль» произошло несколько вещей одновременно, не зная друг о друге: в кафе на опустевшей окраине бармен, оглушённый воем сирен, всё же протянул клиенту дымящуюся чашку кофе, который расплескался, оставив на столешнице коричневое пятно; в недрах «Ковчега» автоматика, получив сигнал, которого ждали и в который не верили, безэмоционально запустила протокол «Новый рассвет» и глухой гул заполнил подземные залы; на поверхности планеты воздух вспыхнул не от огня, а от чистого, абсолютного света, стирающего тени, цвет и форму. Свет на мгновение стал единственной реальностью, превращая камень в пар, а сталь — в раскалённую жидкость. Это не был взрыв, это было стирание.

Не было грохота для тех, кто был в эпицентре: был лишь ослепительный белый лист, аккуратно накрывающий всё, что они когда-либо знали. Для тех, на краю, — оглушительная тишина, всасывающая звук всего мира, а потом ветер: не поток воздуха, а стена, движущаяся быстрее мысли, сдирающая кожу с городов, вырывающая с корнем память человечества.

Под землёй, в бронированных недрах «Ковчега», Лео, техник с маркировкой WD-1 на грубом сером скафандре, уже не слышал сирен. Он слышал только прерывистое, громкое собственное дыхание в шлеме и тихие, механические щелчки систем, одна за другой подтверждающих герметизацию капсул. Его мир сузился до мерцающего экрана, испещрённого строчками кода и красными значками сбоев. Он больше не думал о войне — думал об алгоритмах, о цепях питания, о критически важной задержке в три секунды при переходе на автономное питание — думал о тысячах людей, ставших на его глазах рядами цифр.

На экране замигал запрос: «ПОДТВЕРДИТЬ ПОЛНЫЙ ЦИКЛ КРИОКОНТУРА. ВСЕ СИСТЕМЫ — НА АВТОНОМ». Это был пункт протокола, который он ненавидел больше всего: автономия означала отсечение от общей сети, жизнь на скудных резервах в случае, если главный узел будет уничтожен, но она же давала шанс — крошечный, призрачный — пережить каскадный отказ систем, если повреждение будет локальным. Лео посмотрел на список: G-73, L-18, L-19… Он видел эти номера в списках распределения. Рядом с G-73 стояла пометка: «семейный пакет: пара + ребёнок». Это были люди, а не номера.

С тихим, почти неслышным щелчком его палец нажал не на «ПОДТВЕРДИТЬ ВСЕ», а вызвал ручное меню. Он начал отключать внешние датчики секторов G и L, один за другим, физически разрывая цифровые мосты с гибнущим миром. Система пищала предупреждениями: «НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ. УГРОЗА ЦЕЛОСТНОСТИ КОНТУРА». Он игнорировал их, переводя криогенные контуры этих двух секторов на автономное питание от локальных геотермальных батарей, запечатывая их в отдельный, хрупкий пузырь, будто отгораживая клочок будущего от надвигающегося конца. На всё у него было меньше минуты.

Когда последний переключатель был переведён, на экране всплыло последнее сообщение: «ПРОТОКОЛ «КОВЧЕГ» АКТИВЕН. ВСЕ ШЛЮЗЫ ЗАГЕРМЕТИЗИРОВАНЫ. ОСТАВШЕЕСЯ ВРЕМЯ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ WD-1: 00:10:00».

Он откинулся на спинку кресла, снял шлем. Воздух в крошечном посту был уже спёртым. Он смотрел на темный экран, за которым теперь спали тысячи, и прошептал в надвигающуюся тишину: «Не оставляйте меня здесь».

Война, та самая, большая, последняя, длилась тридцать восемь минут. Цивилизация, строившая пирамиды, писавшая симфонии, запускавшая детей на качелях, просуществовала тысячелетия. Их противостояние было кратким, глупым и окончательно неравным.

А потом наступила тишина.

Не та, что бывает в библиотеке или глубокой ночью, а тяжёлая, полная, звенящая тишина победителя, тишина выжженной земли, остывающего пепла и медленно распадающихся изотопов, тишина, в которой больше не осталось ни вопросов, ни ответов.

Именно в этой тишине, много лет спустя, Дин Рейнольдс должен был проснуться. Он не знал, что его будущее было куплено ценой последнего вздоха человека в сером скафандре, которого он никогда не видел и о котором так и не узнает, человека, чьи десять минут одиночества стали прологом к их общей, нескончаемой ночи. Не знал он и того, что последнее действие этого человека создало для него, его жены и дочери хрупкий, но отдельный островок времени в океане вечной гибели.

Глава 1 ПРОБУЖДЕНИЕ В САРКОФАГЕ

Сознание возвращалось к Дину не вспышкой, а медленной, тягучей волной, вынося его из бездонного колодца небытия, где не было ни времени, ни снов. Первое, что он почувствовал, — холод, не обжигающий мороз, а стерильный, пронизывающий холод хирургического металла, который просачивался сквозь тонкую ткань комбинезона и впивался в кожу. Он лежал на спине на жёстком ложе, и его тело, ещё не до конца принадлежащее ему, ощущалось как чужая, неподъёмная ноша.

Он заставил себя открыть глаза.

Над ним, в сантиметрах от лица, изгибался выпуклый купол из ударопрочного стекла, затянутый изнутри лёгкой дымкой инея, сквозь который струился призрачный, голубоватый свет, исходящий от встроенной в крышу панели. Мерцающие цифры и иероглифы жизненных показателей плясали в воздухе, отбрасывая синеватые блики на его бледные руки, лежащие вдоль тела на мягких фиксаторах. В центре светилось: «ДИН Р. КАПСУЛА: G-73. СТАТУС: АКТИВНА. ВЫХОД ИЗ АНАБИОЗА. ЦИКЛ 1». Давление, пульс, оксигенация — всё в идеальных, сонных пределах. Стандартный протокол выхода из анабиоза — знакомая, успокаивающая процедура.

Он медленно, с трудом повернул голову, чувствуя, как хрустят позвонки. Неподвижные... долгие сколько? Месяцы? Годы? Он ожидал увидеть белоснежный потолок, услышать щелчки сервоприводов и голос виртуального ассистента.

Вместо этого его взгляду открылась преисподняя.

Стекло капсулы было его окном в небытие. Там, где должны были быть стерильные стены с герметичными дверями, зияла чудовищная панорама тотального разрушения. Гигантское сводчатое перекрытие комплекса было разорвано, как бумажный купол, словно сквозь обнажённые раны свисали клочья арматуры, похожие на распущенные стальные нервы. Обломки бетонных плит, оплавленные конструкции и горы непонятного мусора образовывали фантасмагорический пейзаж, утопающий в толстом слое серой, удушающей пыли, которая лежала везде — присыпая обломки, вися в неподвижном воздухе, создавая ощущение, что весь мир заснул под этим саваном.

Над всем этим нависало небо, не знакомое голубое полотно или даже свинцовое от дождей, а нечто иное. Оно было цвета гниющей меди, ядовито-жёлтое по краям разломов и густо-багровое в центре, где сквозь разрывы в облаках пробивался тусклый, больной свет угасшего солнца. Ни птиц, ни шума ветра, ни признаков жизни — лишь гнетущая, абсолютная тишина, давящая на барабанные перепонки.

«ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ВНЕШНЯЯ СРЕДА НЕПРИГОДНА ДЛЯ ЖИЗНИ. НЕ ПОКИДАТЬ КАПСУЛУ» — мигала алая, резкая надпись прямо перед его глазами, затмевая собой стабильные зелёные показатели. Рядом мелким шрифтом бежали данные: «РАДИАЦИОННЫЙ ФОН: 1,847 мЗв/ч. ТОКСИЧНЫЕ АЭРОЗОЛИ: КРИТИЧЕСКО. ТЕМПЕРАТУРА: +64°C».

И тут пришла паника, которая ударила в солнечное сплетение, перехватывая дыхание, а затем разлилась по венам ледяным адреналином. Сердце, только что бившееся ровно и лениво, взорвалось бешеной дробью, забилось в горле и в висках. Каждая клетка его тела, каждое нервное окончание сжались в едином, животном порыве — БЕЖАТЬ! ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА! Он судорожно рванулся, но мягкие фиксаторы на запястьях и лодыжках, предназначенные для предотвращения конвульсий при пробуждении, удержали его. Уставившись выпученными глазами на апокалипсис за стеклом, он издал хриплый, беззвучный стон — это был самый реалистичный кошмар в его жизни.

Он зажмурился, пытаясь отдышаться, вжавшись в ледяное ложе. «Дыши, – приказал он себе мысленно, с силой, которой сам не ожидал. – Дыши, черт возьми. Это просто сон. Сейчас откроешь глаза и...».

Он открыл их, ничего не изменилось: медное небо, руины, пыль, тишина.

И тогда, медленно, как поднимающаяся со дна пучины громоздкая субмарина, начало всплывать осознание – это не сон, а реальность, его реальность.

Обрывки памяти, острые и ранящие, как осколки, вонзались в мозг. Вечерние новости, где дикторы с каменными лицами говорили о «временной эскалации», спутниковые снимки ракетных шахт, затем — первые вспышки на горизонте, зарево, в котором тонули города, паника, безумный рывок сквозь запруженные улицы к сияющему логотипу «Проект Ковчег». Бункер, похожий на гигантский собор, заполненный такими же обезумевшими людьми.

Их лица: лицо Сары, его жены, её глаза, полные слез, но и странной, стальной решимости. Она держала за руку их дочь, Лилу, девочку десяти лет. У Лилы были её мамины глаза и смех, похожий на перезвон колокольчиков.

«Протокол «Новый рассвет» активирован, – говорил им техник в белом халате, его голос был механически спокоен. – Ваш сектор — бытовой и вспомогательный персонал. Вы обеспечите стабильность будущего общества. Криосон продлится до стабилизации внешних условий. Системы автономны».

«Мы встретимся в новом мире, папа?» – спросила Лила, сжимая его руку своими маленькими пальчиками.

Он видел, как Сара и Лила укладываются в соседние капсулы, как закрываются их купола. Он подписал согласие, он лёг. Шипение усыпляющей газовой смеси, холод, захватывающий тело, темнота.

И вот он здесь.

Он снова посмотрел на дисплей, уже не просто читая предупреждение, а вглядываясь в системные логи, мелким шрифтом бегущие в углу: «СБОЙ ПИТАНИЯ. ДАТЧИК ВНЕШНЕЙ СРЕДЫ: РАДИАЦИОННЫЙ ФОН ПРЕВЫШАЕТ КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ. КОНЦЕНТРАЦИЯ ТОКСИЧНЫХ АЭРОЗОЛЕЙ: ОПАСНА ДЛЯ ЖИЗНИ. ПРЕЖДЕВРЕМЕННАЯ АКТИВАЦИЯ КРИОКАМЕРЫ G-73 (ДИН Р.) ПРИЧИНА: СБОЙ СЕТИ. ТЕКУЩИЙ ЗАРЯД КАПСУЛЫ: 78%. ПРОГНОЗИРУЕМОЕ ВРЕМЯ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ: 14 ДНЕЙ, 7 ЧАСОВ (ПРИ СТАБИЛЬНЫХ УСЛОВИЯХ)».

Его взгляд скользнул вниз, к основанию капсулы. Там, в паутине трубопроводов и жгутов проводов, он увидел толстый силовой кабель, ведущий куда-то в темноту, к общим энергоячейкам. Он был частично перебит упавшей балкой, оплётка порвана, сами проводники обнажены и покрыты чёрными подтёками оплавленного металла и пластика. Это был магистральный кабель — «артерия», питавшая весь его ряд. Разрыв означал, что его капсула, как и соседние, работала на изолированном внутреннем аккумуляторе, а не от общей сети. Система, рассчитанная на столетия автономной работы, была ранена – смертельно ранена. Она умерла, не просуществовав и сколько? Он не знал, не мог знать. Дисплей не показывал дату, только цикл пробуждения «1». Значит, они проспали лишь один запланированный цикл мониторинга? Или система сбилась? Он должен был спать вечно или до того дня, когда сирена «всё чисто» разбудит всех выживших, но сирена молчала. Мир за стеклом не был «чистым», он был мёртв.

Что теперь делать?

Мысль повисла в ледяной тишине, тяжёлая и безысходная. Он был совершенно один, абсолютно один в этом рухнувшем царстве пепла, в своём стеклянном гробу. Его семья: Сара и Лила, где они? Их капсулы должны были быть рядом. Он снова вгляделся в полумрак, отчаянно пытаясь разглядеть среди груды металла и обломков знакомые очертания, но там был только хаос. Значит ли это, что они...? Нет, он не мог допустить этой мысли. Отчаяние, холодное и липкое, как смола, стало заполнять его изнутри, вытесняя даже страх – оно парализовало, замораживало волю. В чём был смысл? Стоило ли выживать, чтобы оказаться последним человеком на мёртвой планете? Может, лучше нажать кнопку аварийного открытия и сделать один, единственный глоток этого ядовитого воздуха? Чтобы всё закончилось быстро.

Погрузившись в глубокие, беспросветные мысли, уставившись в багровое небо, он вспоминал тепло Сариных рук, смех Лилы, запах кофе по утрам, дурацкие шутки друзей, простую, такую ценную и такую безвозвратно утраченную нормальность. Он чувствовал, как по его щеке катится слеза – тёплая капля жизни в этом ледяном саркофаге.

И в этот миг, когда тьма почти полностью поглотила его, он услышал.

Сначала это было едва различимо — лёгкий шёпот, похожий на шипение плохого радиоэфира. Он просочился не через стекло, а из встроенного в изголовье капсулы маленького динамика, который должен был транслировать успокаивающую музыку или инструкции.

– Помогите, – прошелестел голос. Он был слабым, полным статики и неизмеримой боли.

Дин замер, снова затаив дыхание. Галлюцинация, слуховой обман? Мозг, отчаявшись в одиночестве, начал порождать призраков.

Но звук повторился громче и чётче: шёпот превратился в стон, в мольбу, в которой слышалась настоящая, живая, невыносимая мука.

– Помогите, кто-нибудь, выйдите на связь…

И затем, внезапно, тишину разорвал оглушительный, пронзительный, полный абсолютного ужаса крик, который врезался в его сознание, будто раскалённый докрасна клинок. Он исходил из того же динамика, выкрикиваемый чужими устами.

– Помогите! Кто-нибудь! Я не хочу умирать! Выпустите меня!

Дин отпрянул к стеклу, вжавшись в него лбом. Его собственный страх мгновенно отступил перед лицом чужой агонии. Он впился глазами в полумрак, ища, откуда этот голос. И тогда его зрение, привыкшее к тусклому свету, начало различать детали: это были не просто груды мусора, это были ряды – десятки, нет, сотни, а может, и тысячи – таких же металлических цилиндров, уходящих в темноту зала, как ряды саркофагов в гигантской гробнице. Они располагались ярусами, образуя округлые стены огромного подземного цилиндра — атриума «Ковчега». Некоторые были раздавлены упавшими плитами, другие вскрыты с дикой силой, третьи, как и его, казались нетронутыми, но их индикаторы горели аварийным красным или, что было хуже, были темны и безжизненны. Они все были связаны – связаны в эту смертоносную нервную сеть, в этот коллективный склеп, который теперь умирал, один за другим.

Он не был один.

И где-то там, в этой каменной могиле, в другом таком же стеклянном гробу, кто-то ещё был жив и так же напуган, так же одинок. И кто-то звал на помощь, кричал в разорванный эфир в надежде, что его услышат.

А на дисплее его капсулы, всего в сантиметрах от его замёрзшего от ужаса лица, по-прежнему назойливо и безразлично мигало: «ВНЕШНЯЯ СРЕДА НЕПРИГОДНА ДЛЯ ЖИЗНИ. НЕ ПОКИДАТЬ КАПСУЛУ. ПРОГНОЗИРУЕМОЕ ВРЕМЯ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ: 14 ДНЕЙ, 6 ЧАСОВ, 58 МИНУТ».

Теперь эти слова звучали не как предупреждение, а как приговор и как вызов.

Глава 2 ХОР БЕЗДНЫ

Крик, оборвавшийся на полуслове, повис в воздухе, сменившись нарастающим, пронзительным гулом в ушах. Но это был не звон в его собственной голове – это был голос другого, потом ещё один и ещё.

Тишина, давившая несколько минут назад своей абсолютной тяжестью, была разорвана в клочья. Из динамика, встроенного в изголовье, хлынула волна хаоса: сначала это были отдельные, истеричные вопли: «Выпустите!», «Что происходит?!», «Мама!» – затем они слились в оглушительный хор отчаяния: крики, плач, рыдания, бессвязные мольбы и проклятия — всё это перемешалось в жуткую симфонию пробуждения в аду.

Динамик, рассчитанный на вещание успокаивающих текстов в локальную сеть капсулы, теперь работал как общий канал экстренной связи. Видимо, сбой системы безопасности перевёл все работающие терминалы в режим открытой конференции. Он хрипел и дребезжал, не справляясь с перегрузкой. Голоса звучали искажённо, будто доносясь из-под толщи воды, обрывались на полуслове, тонули в помехах. Кто-то безумно стучал по стеклу изнутри, и этот приглушённый, но яростный стук эхом отзывался в других каналах связи.

Дин инстинктивно отпрянул от стекла, словно эта звуковая буря могла разбить его. Его первоначальный шок сменился леденящим ужасом, он не был один – их были десятки, сотни, и все они заживо погребены в этих металлических гробах, просыпаясь в одном кошмаре.

— Успокойтесь! — прохрипел мужской, зрелый голос, прорезавшись сквозь гам. — Все, успокойтесь! Криками делу не поможешь!

— Молчи! Молчи, ублюдок! — верещал другой, срываясь на фальцет. — Я хочу отсюда выбраться!

— Система! Голосовой интерфейс! Откликнись! — пыталась говорить женщина, её голос дрожал, но в нем слышалась попытка сохранить самообладание.

Дин понял, что слышит других «первых», тех, кто, как и он, очнулся чуть раньше и пытался хоть как-то осмыслить ситуацию. Они были такими же узниками, но их разум уже прошёл стадию первоначальной паники и пытался найти хоть какую-то опору в этом хаосе. Он почувствовал странное, болезненное родство с этими невидимыми людьми – они были его сокамерниками в этом гигантском склепе.

И тогда, сквозь этот адский шум, в его сознании вспыхнула единственная, яростная, всепоглощающая мысль: Сара, Лила.

Его глаза снова прильнули к стеклу, но теперь он смотрел не на разрушенный мир, а вглубь зала, пытаясь проникнуть взглядом сквозь полумрак и груды обломков, чтобы найти их капсулы. Номера? Они должны были быть рядом! Камера 73... Значит, 72 и 74? Или нумерация шла по кругу, по ярусам? Его мозг, ещё заторможенный криосном, лихорадочно работал, выискивая в памяти малейшую деталь того дня. Он вспомнил огромный экран в приёмном зале, где мелькали схемы размещения. Сектора располагались по окружности: A — администрация и учёные; B и C — инженерный и технический; D, E, F — разные категории гражданского персонала; G — бытовой и вспомогательный, и, наконец, L — педиатрический и семейный. Семейные группы из сектора G, имевшие детей, часто размещались в смежном секторе L на том же «радиусе», чтобы быть ближе.

Он отчаянно вслушивался в хор голосов, вылавливая знакомые тембры. Каждый женский крик заставлял его сердце замирать, а каждый детский плач — а их было несколько, и они разрывали душу — заставлял сжиматься всё внутри. Лила, это ты?

— Сара! — вдруг крикнул он сам, его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко в замкнутом пространстве капсулы. — Сара, ты здесь? Лила! Отзовитесь!

Он замолчал, затаив дыхание, вслушиваясь в эфир. В ответ ему пришла лишь какофония чужих голосов.

— Заряд падает! У меня было 65%, теперь 63! Что происходит? — кричал кто-то.

— Здесь темно, я ничего не вижу, только трещины на стекле.

— Кто-нибудь, взломайте систему! Должен быть аварийный протокол!

— Я в секторе E! У нас тут потолок обрушился! Капсулы под завалом! — это был новый, леденящий душу голос, сообщавший о масштабе катастрофы.

Его крик утонул, не вызвав ни отклика, ни эха. Отчаяние снова накатило, теперь ещё более горькое и цепкое. Они могли быть в одном из этих тёмных, молчащих цилиндров или под завалом, или их капсулы были среди тех, что он разглядел теперь получше — с разбитыми стёклами, внутрь которых набилась серая пыль и мусор.

Он заставил себя оторвать взгляд от хаоса и снова изучить то, что было прямо перед ним, — его личный кусок апокалипсиса.

Пейзаж за стеклом был тщательно проработанным адом, а ветер, которого он сначала не чувствовал, всё же был слабым, едва ощутимым, но он шевелил клочья ядовитого тумана, плывущего между обломками. Дин увидел, как с острия свисающей арматуры медленно капала чёрная, маслянистая жидкость, оставляя на пыли уродливые пятна. Вдалеке, там, где когда-то была стена, зиял провал, открывавший вид на «улицу». Там стояли остовы древних зданий, похожие на обглоданные скелеты гигантских существ: ни деревца, ни травинки – только камень, металл и вездесущая серая пыль, как пепел от сожжённой цивилизации.

А внутри зала его взгляд скользил по другим капсулам. Это было душераздирающее зрелище. Некоторые, ближайшие, он мог рассмотреть детально: в одной, метрах в десяти от него, билась тень — человек в комбинезоне с искажённым ужасом лицом с силой толкал стекло изнутри. Индикатор на его капсуле мигал красным: «ЗАРЯД: 11%». В другой капсуле, перекошенной под грузом упавшей балки, не было никакого движения, и её дисплей был тёмным. Третья была полностью раздавлена, и из-под обломков торчала лишь часть механизма, похожая на сломанную конечность робота.

Он был частью этого гигантского кладбища технологий, этого памятника тщетной надежде человечества пережить собственную гибель. Сектор G, капсула 73 — всего лишь координата в рухнувшей базе данных.

— Слушайте все! — снова прозвучал в динамике тот же зрелый, пытающийся владеть собой голос. — Меня зовут Арни, я инженер-криотехник. Я был в команде, обслуживающей сектора от D до G. У меня есть доступ к внутренней диагностике. Попытайтесь найти на панели управления вкладку «СЕТЕВОЙ ЛОГ» или «СОСЕДИ» — там может быть информация о состоянии соседних камер! Это локальный кэш, он может работать даже при обрыве связи с центром!

Эта попытка внести порядок, найти решение, стала лучом в кромешной тьме. Крики на мгновение поутихли, люди слушали.

Дин тут же уставился на свой дисплей. Он пролистал меню, его пальцы дрожали. Большинство функций были заблокированы или не отвечали, но в разделе «СЕТЬ» он нашёл то, что искал — длинный, бегущий список:

«КАМЕРА G-71: ОБРЫВ СВЯЗИ. СТАТУС: ???

КАМЕРА G-72: СБОЙ ДАТЧИКОВ. ЗАРЯД: 4%.

КАМЕРА G-73 (ВЫ): АКТИВНА. ЗАРЯД: 77%.

КАМЕРА G-74: ОБРЫВ СВЯЗИ. СТАТУС: ???

КАМЕРА G-75: КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ. ЗАРЯД: 1%».

Его сердце упало. Камера G-74, та, что должна была быть рядом, оборвала связь. Что это значило? Смерть? Или просто повреждение проводов, как у него? А G-71... Он вспомнил. Сара первоначально была записана на G-71. Но в последний момент, из-за Лилы, их как семью с ребёнком могли перераспределить в смежный сектор L. Система, повреждённая, выдавала данные с опозданием и пробелами:

СМЕЖНЫЙ СЕКТОР L (ДАННЫЕ НЕ ПОЛНОСТЬЮ СИНХРОНИЗИРОВАНЫ):

КАМЕРА L-18: ДАННЫЕ ОТСУТСТВУЮТ.

КАМЕРА L-19: СТАТУС: СТАБИЛЕН. ЗАРЯД: 41%.

КАМЕРА L-20: ОБРЫВ СВЯЗИ.

Строка "L-18: ДАННЫЕ ОТСУТСТВУЮТ" была похожа на десятки других пустых мест в цифровом некрологе, она не привлекла его внимания — он выискивал зелёный статус "СТАБИЛЕН" и нашёл его только у L-19.

— Я нашел список! — крикнул он, его голос прозвучал громче и увереннее. — Нужно сверять номера! Искать близкие!

Его поддержали ещё несколько голосов, выкрикивая номера своих камер и статусы соседних. На несколько минут эфир превратился в подобие координационного центра потерпевших крушение. Это был слабый, почти призрачный строй в океане безумия, но он был.

И в этот момент, пока Дин вглядывался в список, надеясь найти хоть один знакомый номер из их с Сарой секции, из динамика донёсся новый звук — не крик, а медленное, влажное, утробное шипение. Оно шло из канала, где только что слышался частый, панический стук.

— Что это? — прошептал чей-то испуганный голос. — В моей камере, что-то щёлкнуло. Система пищит: «УТЕЧКА ХЛАДАГЕНТА».

Шипение усиливалось, становясь всё громче. Наливаясь ужасающим смыслом, оно было знакомым, слишком знакомым – это был звук аварийной разгерметизации.