Хроники последнего века. «Число Зверя»: пришествие

— Мой отец приехал сюда в марте 1996-го. За полгода до того, как пропал. Он был геофизиком и занимался здесь, в горах, не геофизикой. Я знаю это, потому что он оставил дома дневник — настоящий, рабочий дневник, с расчётами и схемами. В последней записи он писал, что местные «не понимают, что у них под ногами», и что он «нашёл вход». Она замолчала, глядя на гору. — Тридцать семь лет я думала, что отец сошёл с ума. Теперь я не уверена, что сошёл он.

— А что он нашёл? — спросил Марк.

— Не знаю, — сказала Ирина. — Но я знаю, где искать. У подножия горы, рядом с жерлом пещеры, есть старый скит. Отец писал, что скит этот стоит на «закупоренном ходе» — на входе, который завалило в тридцатые годы, при строительстве. Он писал, что ходил туда по ночам, потому что днём «они» не спят. Я всегда думала, что «они» — это местные, сторожа, колхозное начальство. Теперь я не уверена.

Они двинулись через городок, по заснеженной улице, мимо заледенелых витрин, мимо заколоченных ворот, мимо деревянных домов с резными наличниками, из-за которых, в щелях, чуть тлел тёплый свет, — и Марк, идя между Ириной и Аней, ловил себя на том, что всё время прислушивается: не к шагам, не к ветру, а к той глубокой, ровной, терпеливой тишине, которая шла из-под земли, из-под снега, из-под этого городка, — и которая, казалось, слегка менялась, когда они приближались к горе: как меняется гул, когда подходишь к спящему зверю.

У подножия горы, среди заснеженных кустов, стоял скит — деревянный домик с покатой крышей, с покосившимся крыльцом, с крестом над дверью. Дверь была притворена, но не заперта. Ирина поднялась на крыльцо, толкнула дверь плечом, — она подалась легко, со скрипом, как будто её открывали совсем недавно, — и они вошли внутрь.

Внутри пахло воском, старым деревом и — чем-то ещё, чем пахнут комнаты, в которых кто-то живёт и которые кто-то покинул недавно, оставив на столе недопитую чашку. Вдоль стен стояли лавки. В углу — печь, чуть тёплая. На столе — книга в чёрном переплёте, свеча, огарок, и рядом — лист бумаги, исписанный мелким, убористым, старым почерком.

Ирина подошла к столу. Прочитала лист. И, не поднимая глаз, сказала:

— Марк, подойди сюда. Это написано для нас.

Марк подошёл. На листе, выведенном химическим карандашом, тем же почерком, каким была исписана тринадцатая страница «Дела 666», стояло:

«Тем, кто придёт третьим. Я видел вас в дыму: двое и одна, и та, что маленькая, вела вас. Я ухожу, потому что не могу смотреть, как оно просыпается. Мне девяносто лет, и я видел многое: я видел, как оно спало, я видел, как оно шевелилось во сне, я видел, как они приходили — каждые семь лет, — и уводили одного из нас. Я не знаю, что вы ищете. Я знаю только, что вход, о котором вы спрашиваете, — под алтарём. В тридцать третьем году его заложили не для того, чтобы спрятать, а для того, чтобы не выпускать. Если вы решите спуститься — не берите с собой ничего, что издаёт звук. Оно слышит не звук, а дрожь. И не берите с собой света, который горит от электричества: ему всё равно, какой у вас фонарь, у него свои глаза. Спускайтесь при свече. И, если сможете, вернитесь до темноты, потому что после заката оно кормится — и то, что выйдёт из земли следом за вами, — будет уже не вами».

Ирина дочитала, перевела дыхание и положила лист на стол, рядом со свечой.

— Он ушёл сегодня утром, — сказала она. — Печь ещё тёплая.

— Кто — он? — спросил Марк.

— Тот, кто ждал нас тридцать семь лет, — сказала Ирина. — Тот, кто переписывал это письмо каждый год, для каждой новой тройки, которая приходила сюда и уходила ни с чем. И тот, кто не выдержал, когда узнал, что она пришла.

Она взглянула на Аню. Девочка стояла в углу, у печи, положив ладони на тёплый бок, и смотрела на пол — на половицу, под которой, если верить письму, был алтарь и ход.

— Он боялся не хода, — сказала Аня. — Он боялся того, что я вижу. Он понял, что я вижу то же, что видел он, — и что я не испугалась. Ему девяносто лет, и он один провёл всю жизнь. А я — маленькая. Мне не страшно. — Она подняла голову и посмотрела на Ирину прозрачными, спокойными глазами. — Пойдёмте вниз. Он ждёт.

— Кто ждёт? — спросил Марк, и голос его сел. — Книга?

— Нет, — сказала Аня. — Книга не ждёт. Книга лежит. Ждёт — он. Тот, кто её держит. Тот, кто так долго держал её, что она стала частью его. Он лежит внизу, в ледяном зале, уже очень давно. И он не один.

Ирина и Марк переглянулись. Впервые за всё время их знакомства они поняли друг друга без слов: оба знали, что спрашивать больше не о чем, потому что ответ на все вопросы — внизу, под алтарём, под землёй, в ледяном зале, куда ведёт единственная дверь, которую не заложили и не запечатали, потому что её нечем было запечатать.

Ирина откинула половицу. Под ней, в глубине, за бревенчатым перекрытием, чернел ход — узкий, низкий, уходящий вниз, под гору, во тьму, в которой не было ни звука, ни света, ни времени. Ирина достала из рюкзака свечу — обычную, восковую, — чиркнула спичкой, зажгла фитиль и, не оглядываясь, первая шагнула вниз.

Марк секунду постоял на краю. Потом, оглянувшись на портрет, которого не было, на городок, в котором не было ни одного портрета, на тишину, из которой ушла боль, — взял ранец и шагнул следом.

Аня спустилась последней — легко, бесшумно, как спускаются по лестнице, которую знают наизусть. Она не взяла с собой ни свечи, ни фонаря: ей были не нужны.

Ход был низкий, сырой, пахло глиной, известняком и чем-то ещё — чем-то древним, тёплым, нездешним, отчего у Марка на секунду закружилась голова. Пол был скользким: под ногами, под тонким слоем грязи, лежал не камень и не земля, а лёд — старый, тёмный, глубокий, в котором, если присмотреться, угадывались очертания — не стен, не сводов, а чего-то иного: линий, бегущих по льду, как вены по старой, больной руке.

Ирина шла впереди, держа свечу на уровне груди, и пламя стояло ровно, не колеблясь, — хотя в ходу, наверняка, было сквозное течение, — и от этого ровного, живого, недвижимого пламени Марку становилось нехорошо: так не горят свечи ни в одном подземелье мира. Так горят свечи только в комнатах, из которых вынесли воздух.

Ход шёл вниз, потом повернул, потом раздвоился. Ирина остановилась. Перед ними было два входа: правый — шире, выше, с остатками каменной кладки по бокам; левый — уже, ниже, сырой, уходящий куда-то в глубину, в самую темноту, в которой не было даже той искры, какую даёт самый чёрный камень.

— Туда, — сказала Аня, не останавливаясь. Она прошла мимо правого входа, не взглянув на него, и шагнула в левый — узкий, низкий, скользкий, — и пламя свечи Ирины, которая шла следом, качнулось, дрогнуло, как от ветра, — хотя ветра в ходу не было, — и Марк вдруг понял, что это не ветер: это дыхание. Скудное, древнее, терпеливое — дыхание того, кто спал под горой, — и что они, спускаясь, идут не в пещеру, а внутрь этого дыхания, как идут внутрь слова, которое ещё не произнесено, но уже начато.

Ход сузился настолько, что им пришлось идти гуськом, пригнувшись, и Марк, идя последним, ощущал, как каменные своды давят на плечи, как льдистый пол отдаёт в ступни холод, как воздух становится плотнее и тяжелее — и как вместе с плотностью воздуха и тяжестью камня в груди у него растёт, поднимается, как вода в колодце, не страх даже, а какая-то иная, более глубинная, более древняя эмоция, для которой у него не было названия. Это было чувство человека, который не первый раз спускается в это подземелье — который спускался сюда всю свою жизнь, во всех своих жизнях, — и который наконец узнаёт дорогу.

И тут ход кончился. Не упёрся в стену, а кончился — открылся, как открывается рот, — и они вышли в зал.

Зал был огромен. Так огромен, что света свечи — единственного света в этом мире — не хватало даже на то, чтобы увидеть его стены. Своды терялись в темноте; пол был — лёд, гладкий, тёмный, глубокий, и по нему, от края до края, бежали те самые линии — толстые, как запястья, тонкие, как волосы, — и все они, все до единой, сходились в центре зала, где стояло нечто.

Марк поднял свечу повыше. И увидел.

В центре зала, на льду, на коленях, лицом к ним, сидел человек. На нём была старая экспедиционная одежда — штормовка, свитер, ватник, — всё истлевшее, посеревшее, но целое, как будто время не смело коснуться его, — и руки его, лежащие на коленях, были чисты, и лицо его было чисто, и глаза его были открыты. Он сидел, глядя на них — так, как сидят люди, которые давно перестали ждать и поэтому не удивляются, когда приходят.

— Здравствуйте, — сказал человек, и голос его прозвучал ровно, сухо, как звучит голос человека, который не говорил много лет и потому не знает, зачем говорить громко. — Я вас ждал. Вы опоздали, но это неважно: время здесь стоит. Оно стоит с той самой минуты, как я вошёл сюда с книгой и понял, что выйти не смогу.

Ирина сделала шаг вперёд. Она смотрела на него, и по лицу её — по лицу полковника медицинской службы, привыкшего к любым лицам, пережившего не одно подземелье, — бежала и бежала, не останавливаясь, одна-единственная мысль, от которой у неё темнело в глазах. Она подошла ближе. Она наклонилась. Она посмотрела ему в лицо — в чистое, молодое, гладкое лицо, на котором не было ни морщины, ни бороды, ни следов тридцати семи лет под землёй, — и сказала, и голос её дрогнул впервые за много лет:

— Папа?

И человек на льду улыбнулся — спокойно, светло, как улыбаются люди, которые давно всё простили и которым нечего скрывать, — и ответил ей голосом, в котором, под тёплой, родной, знакомой интонацией, слышалось что-то ещё — что-то древнее, бесконечное, чему не было числа.

— Здравствуй, Ира. Я знал, что ты придёшь. Я всегда знал, что ты придёшь, — потому что из всех, кто ходил по этой земле, у тебя одной хватило смелости не забыть мой голос. Прости меня за то, что я не вышел к тебе наверх. Я не мог. Я не имел права выходить: пока я здесь, на коленях, в этом зале, с этой книгой в руках, — оно спит мной. Спит, как спят печатью. И если я встану — оно проснётся по-настоящему. Поэтому я сижу. Поэтому я жду. И поэтому я хотел передать тебе — всё это время, каждые семь лет, — чтобы ты пришла одна, без проводников, без света, и взяла у меня книгу, и ушла, и закрыла за собой дверь. Но ты пришла не одна. — Он перевёл взгляд на Марка, потом на Аню. — Ты привела девочку, которая видит. Это хорошо. Девочка, которая видит двери, — нужна. И ты, — он посмотрел на Марка, — принёс дело. Это тоже хорошо. Дело понадобится, когда придёт время читать.

Он помолчал. И в тишине, в глубине ледяного зала, откуда-то снизу, из-под льда, из-под земли, из-под самого дна мира — поднялся, медленно нарастая, звук: не гул, не стон, а дыхание. Ровное, терпеливое, бесконечное — дыхание того, кто спал под горой, скованный этим человеком, этой книгой, этими сорока годами бессонного бдения.

— Книга, — сказал Юрий Всеволодович Дежнёв и протянул вперёд руки, сложенные лодочкой, в которых лежал том в чёрном переплёте — тот самый, который Прозоров тремя днями раньше держал в руках в квартире Реброва, — тот самый, на первой странице которого стояла надпись: «Не дочитывайте до конца. Особенно — не читайте вслух. Особенно — не читайте при свете». — Возьми её, Ира. Возьми, и уходи, и не оглядывайся. И, когда будешь читать, — читай при свече, потому что она — единственный свет, который не принадлежит ему.

Ирина шагнула вперёд. Она взяла книгу из рук отца — она была тёплая, живая, тяжёлая, как сердце, — и, держа её в руках, посмотрела на отца в последний раз. Он сидел на льду, на коленях, сложив пустые руки на колени, и улыбался ей — спокойно, светло, как улыбаются люди, которые наконец передали самое главное и теперь могут закрыть глаза.

— Иди, — сказал он. — И не оглядывайся. Я останусь здесь до конца.

Позади них, в глубине зала, дыхание стало глубже — и Марк, оборачиваясь, успел увидеть, как по льду, от края до края, пробежала рябь — тонкая, как волос, — и как в ней, в этой ряби, на мгновение, на один миг, проступило нечто — не лицо, не тень, а очертание: огромное, тёмное, терпеливое, — и тут же схлынуло, сомкнулось, ушло в глубину.

Ирина сжала книгу. Не оглядываясь, шагнула к выходу. Марк — следом. Аня — в последнюю очередь, у самой кромки света, остановилась, обернулась и посмотрела на сидящего человека — на пленника, на сторожа, на отца — и сказала тихо, так, чтобы услышал только он:

— Вы не один. Вы никогда не были один. Мы ещё вернёмся.

И человек на льду — закрыв глаза, не поднимая головы, не делая ни одного движения, — ответил ей голосом, в котором, под тёплой, родной, знакомой интонацией, слышалось что-то ещё — что-то древнее, бесконечное, чему не было числа:

— Я знаю. Ты всегда возвращаешься.

И Аня ушла — легче, чем вошла, как будто отдала часть своего веса этому человеку, этому залу, этой книге, — и лёд под её ногами не скрипнул ни разу.

Они поднялись по узкому ходу, мимо развилки, мимо двух входов — правого, широкого, и левого, узкого, — к половице, к скиту, к серому дню, который встретил их за порогом холодом, тишиной и запахом воска. Ирина аккуратно, двумя руками, положила книгу в рюкзак, завернув её в отцовский блокнот, — как кладут в гроб самого дорогого, — и застегнула молнию.

На площади городка по-прежнему стояла тишина. Ни портретов, ни брошей, ни улыбок. Только снег, только горы, только лёгкий пар дыхания в морозном воздухе — и в груди у всех троих, у каждого по-своему, — новое, общее, огромное знание: что книга у них, что дверь открыта, что время больше не стоит, потому что оно снова пошло — пошло по их следу, ровным, терпеливым, бесконечным шагом.

Марк посмотрел на портрет, которого не было, на городок, в котором не было ни одного портрета, — и подумал, что скоро, очень скоро, у этой земли тоже будет свой портрет — и что на этом портрете будет не лицо, а дверь.