ТРЕТЬЯ СМЕНА

— Она боится, — говорил Ковалёв, отпивая чай из гранёного стакана, который у Муромцева был единственным на двоих и пах липой. — Я видел сотни свидетелей. Трусы, наглецы, равнодушные. Но эта женщина — она держится так, будто не боится милиции. Будто боится кого-то другого.

— Или чего-то, — добавил Муромцев, не поднимая глаз от ластика, который он то ли крутил, то ли гладил. — Скажите, Иван Антонович, а вы верите в то, что эта Гуренкова говорит правду — просто не всю?

Ковалёв помолчал. Потом медленно кивнул.

— Верю. Она что-то видела. Что-то, о чём молчит.

— А почему молчит, как думаете?

— Потому что боится.

— Чего именно? — Муромцев наконец поднял глаза. — Того, что не назовут виноватым? Того, что затаскают по заседаниям? Или того, что, если она заговорит, к нему придут по её следу — и она станет одной из тех, кто «видел слишком много»?

Ковалёв поставил стакан.

— Семён Григорьевич, — сказал он. — Вы говорите странные вещи. Как будто убийца — это не человек, а... какая-то сила, которая ходит за свидетелями.

— Я говорю, как врач, — ответил Муромцев. — И я вам скажу вот что, Иван Антонович. Такие дела — они не начинаются с первого трупа. Не начинаются они и с последнего. Они начинаются вот здесь, — он постучал пальцем по краю стола, — в том, как обычные люди видят необычное и прячут его подальше, потому что обычное им привычнее. Ваша Гуренкова видела что-то. Видела и решила, что ей это проще забыть. И теперь это не просто мешает следствию. Это мешает ей жить.

Муромцев помолчал, встал и подошёл к окну.

— И вот что ещё, — сказал он. — Посмотрите на это дело. Девочка. Остановка. Вечер. Мужчина в сером пальто, который, судя по всему, заманил её. Это, Иван Антонович, не обычное убийство. Это не ревность, не пьянка, не драка. Это выбор. Выбор жертвы. И если это так — то это будет не одно убийство.

Ковалёв замер.

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю, — честно ответил Муромцев, отворачиваясь от окна. — Я врач. Я предполагаю. Но я видел таких людей — с глазами, в которых нет ничего. И я вам скажу: когда такой человек впервые делает это, он останавливается ненадолго. Чтобы услышать себя. А потом он это повторит. Потому что... — Муромцев на секунду запнулся, подбирая слова. — Потому что он уже не сможет жить без этого. Это станет его работой. Его сменой.

— Сменой? — переспросил Ковалёв. — Почему сменой?

Муромцев будто удивился собственным словам. Некоторое время он смотрел на свои руки — на ластик, который снова оказался между пальцев.

— Не знаю. Слово само пришло. Может, потому, что он похож на рабочего, который выходит на свою смену и делает своё дело. А потом идёт домой и спит. — Муромцев поднял голову. — Вот это самое страшное, Иван Антонович. Не то, что он убивает. А то, что он потом идёт домой и спит.

Ковалёв смотрел на Муромцева, и внутри у него что-то холодело. Он хотел было возразить — сказать, что это всё книжные умствования, что убийцы ловятся не по экстрасенсорике, а по розыску, — но слова не шли. Потому что в тишине кабинета, в запахе липы и табака, ему вдруг явственно вспомнился тот человек — высокий, сутулый, в сером пальто, который пришёл в прокуратуру «помочь». И как спокойно, ровно, правильно тот говорил про девочку в красном пальто. И как комкал шапку.

И как на следующий день после убийства, может быть, зашёл в магазин — за хлебом.

«Идёт домой и спит», — повторил про себя Ковалёв.

И впервые за двенадцать лет работы ему стало по-настоящему не по себе.

Два дня спустя Гуренкова снова пришла в прокуратуру.

Она была ещё бледнее, чем в первый раз. Под глазами — синие тени, губы сухие. Она попросила встречи с Ковалёвым срочно — сказала, что вспомнила.

— Я хочу сказать, — начала она, сжимая руки, — про магазин. Я видела его в магазине. На следующий день.

Ковалёв сел напротив неё, глядя напряжённо.

— Продолжайте.

— Там, в хлебном отделе. Двадцать третьего декабря. В обед. Он зашёл, встал в очередь, — она говорила быстро, словно боялась, что передумает, — в сером пальто, без шапки, в очках. Он пересчитывал мелочь. Купил полбуханки. И лицо у него было... — она всхлипнула, — спокойное. Совершенно спокойное. Как будто ничего не случилось. Как будто он просто зашёл за хлебом.

Ковалёв записывал, стараясь не выдать волнения.

— Вы уверены, что это был тот же человек, которого вы видели на остановке?

Светлана замерла. И тут — первый раз, — она подняла на него глаза. По-настоящему подняла, прямо и твёрдо.

— Да. Я уверена. Я его узнала.

— Почему же вы не сказали раньше?

— Потому что боялась. — Голос её прозвучал тихо, но твёрдо, без дрожи. — Боялась, что не поверят. Что решат, что я всё перепутала из-за нервов. И ещё... — она замолчала, подбирая слова.

— Ещё что?

— Ещё мне казалось, — медленно проговорила Светлана, — что если я скажу про магазин, он про это узнает. Что он... что он узнает, что я его видела дважды. И что он придёт. — Она снова опустила глаза. — Глупо, да?

— Нет, — сказал Ков