Ген Дракона

Глава 1. Дикая орхидея.

Глава 1. «Дикая орхидея»

«Ген Дракона проснулся, мир дрогнул. Не ищи в этом случайности. Когда тьма готовится к новой встрече, судьба находит тебя сама».

Анаис проснулась до рассвета не от кошмара — от тишины.

Слишком тихой.

Обычно к этому часу лес уже дышал: птицы перекликались в глубине чащи, вода пела в каналах у корней священных деревьев, где-то за стеной кельи начинались утренние омовения жриц. Сегодня было немо. Только капли ночного дождя, редкие и тяжёлые, падали с листьев на каменный пол.

Она села на циновке и заставила себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Вода шепчет у корней. Птицы замолкают перед бурей. Воздух тяжелеет за миг до дождя. Всё как учили.

Только сегодня воздух не тяжелел. Он был пуст.

Через двор храма вела одна дорога — от келий Предназначённых к восточному каналу. Анаис шла по ней босиком.

Воительница стояла у развилки. Анаис знала её в лицо: та стояла здесь годами, всегда на одном и том же камне, всегда с одним и тем же изогнутым клинком у бедра. Её звали Индра. На предплечьях виднелись ритуальные шрамы — три длинных, ровных, как борозды на вспаханном поле.

Анаис сделала шаг в сторону западной тропы.

Клинок вылетел из ножен без звука и лёг поперёк дороги.

— Ты идёшь не той тропой, Предназначенная, — женский голос преградил ей путь.

— Я иду к воде, — почти шёпотом ответила Анаис.

— К воде ходят через восточный канал. Ты знаешь это.

— Я хочу к западному. Там тише.

Она умоляюще посмотрела на жрицу-воительницу.

Индра смотрела пристально. А затем отступила. Просто шагнула назад, втянула клинок в ножны и отвернулась, словно Анаис перестала существовать. Но она успела заметить: на виске воительницы билась жилка, а под панцирем из черепашьих пластин, там, где оголялась смуглая кожа, стекала струйка пота.

Анаис прошла мимо. Она не оглянулась, хотя очень хотела.

У западного канала, на плоском камне у самой кромки воды, сидела Эйла.

Эйла была старше Анаис на три года и принадлежала к Предназначённым дольше всех в их кельях. Её готовили к переходу уже четвёртый цикл, и каждый раз богиня не забирала её. Так говорили. Анаис не знала, правда ли это.

Эйла смотрела на воду и что-то шептала.

Анаис подошла ближе:

— Что ты делаешь?

Эйла не подняла глаз. Капля росы дрожала на лепестке орхидеи, свисавшей над водой. Эйла считала капли, падавшие с неё.

— ...Пять. Шесть. Семь…

— Эйла, — настойчиво позвала Анаис.

— Восемь. Девять.

Анаис опустилась рядом на камень. Вода под ними была холодной. Ледяной. Раньше каналы дышали теплом, как живое тело. Теперь от них тянуло могильным сквозняком.

— Зачем ты считаешь? — спросила она снова.

Эйла наконец подняла на неё глаза. У неё были бледные, почти прозрачные зрачки, похожие на лунный камень.

— Чтобы не думать о том, что будет после. Если я считаю, я не боюсь. Если я не боюсь, я готова. Если я готова — она придёт. Она ведь за этим и приходит, да? За теми, кто готов.

— Ты хочешь, чтобы она пришла?

Эйла не ответила. Она снова уставилась на лепесток:

— Десять. Одиннадцать. Двенадцать...

Анаис встала. У неё не было слов для Эйлы. Только глухая тяжесть под рёбрами, которую невозможно описать.

Ночью она не спала.

Келья Предназначённых стояла на сваях у самой кромки воды; стены из сплетённых стеблей и широких листьев пропускали любой звук. Анаис лежала на циновке и слушала, как за перегородкой шепчутся старшие жрицы.

Двое. Одна — старая, с хриплым голосом. Вторая — молодая, голос дрожит.

— Вода холоднее. Ты чувствуешь?

— Чувствую. Уже третий цикл.

— Богиня молчит. Мы приносим, приносим, а она молчит. Тогда кому мы отдаём наших детей?

Пауза. Долгая. Анаис перестала дышать.

— Может, мы отдаём их не ей, — сказала старшая.

Молодая всхлипнула. Затем наступила тишина. Шаги удалились.

Анаис лежала в темноте, глядя в потолок из плотно подогнанных досок.

Села. Встала. Вышла.

В храме было темно, но Анаис знала дорогу на ощупь — она выросла здесь, помнила каждый изгиб корней и каждую трещину в каменном полу. Она шла туда, куда Предназначённым нельзя.

Под храмом была лестница. Каменная спираль, уходящая во мрак. Анаис никогда её не видела, только слышала о ней. Мудрые жрицы говорили о лестнице шёпотом, как о запретном: «Ты не должна даже думать о ней».

Она думала.

Лестница начиналась за капищем, за завесой живых лиан, которые расступались только в дни ритуалов. Сегодня они были сомкнуты, плотно, как сплетённые пальцы. Анаис подошла и коснулась их.

Лианы разошлись сами. Медленно, беззвучно, будто узнали её.

За ними чернел провал. Вниз уходили ступени, тёмные, влажные, покрытые налётом подземной воды. Из глубины тянуло холодом. И оттуда шёл звук.

Не вода. Не ветер. Не эхо.

Дыхание.

Медленное, тяжёлое, глубокое. Как будто внизу, под храмом, в темноте, что-то огромное и древнее дышало во сне.

Анаис стояла на верхней ступени. Одна нога уже была занесена над провалом.

— Наиссссс...

Голос шёл снизу. Из-под храма. Из темноты, где дышало то, что не должно дышать.

— Ты уже здесь. Я ждал тебя дольше, чем ты можешь себе представить.

Анаис открыла рот, чтобы ответить, и не смогла. Горло свело спащмом. Колени подкосились.

Она упала на ступени. Лестница понесла её вниз, во тьму, навстречу дыханию. Последнее, что она успела подумать, прежде чем сознание погасло: «Это не богиня».

Она очнулась спустя какое-то время. Голова гудела от удара о камень. Медленно поднявшись, Анаис бесшумно вернулась в свою келью. Ночь выдалась неспокойной — ей снова снились кошмары.

Рассвет наступил тихо.

Она стояла на краю водопада и смотрела на струи, разбивающиеся о камни внизу. Капли пара устремлялись вверх, окутывая утренний лес прохладой.

Она приходила сюда после каждой кошмарной ночи — туда, где среди лиан и тишины можно испить из чистого истока и переродиться. Во снах её душили хваткие корни дикой орхидеи. Эпифит опутывал юное хрупкое тело, ища опору, и она просыпалась с криком, сбрасывая с себя чужие плети.

Анаис обняла себя руками и шагнула в ледяную воду. Тело пронзили мириады тонких игл. Провалившись с головой, кончиками пальцев она едва достала дна и оттолкнулась вверх, к свету.

Выбравшись на скользкие камни, она почувствовала блаженство и углубилась в лес, туда, где манила тишина и где Фаэ сплетают магические трели, проявляясь из Междумирья.

Тишина исчезла.

Лесные нимфы кружили в чувственном танце над орхидеями. Те свисали с лиан цветущими гроздьями розово-сиреневых цветов, наполняя пространство эфиром своего существования.

Фаэ с мужским началом коснулся пыльцы, и его бронзовая кожа засветилась. Начался магический танец — оргия для насекомых. Сексуальный обман цветка, истощающего феромоны. Пыльца выстрелила медовым облаком.

Анаис тронула нежный бутон и смутила фаэ, застав его за чем-то сокровенным. Эльф злобно обернулся. Он смотрел, как девушка отрывает цветок и прикрепляет его к волосам за ухом. Его глаза стали огромными: «Ты не должна была этого делать».

Для него цветок не был украшением. Он был частью договора, который люди не имели права нарушать. Фаэ смотрел враждебно, словно Анаис повернула ключ во вратах между мирами, выпустив на свободу магию и темноту, запечатанную веками в сумеречной пустоте.

Лепестки за её ухом дрожали в такт дыханию.

Со звонким смехом она бросилась бежать по едва заметной тропе. Для неё это была игра — она сотни раз наблюдала, как феи сливаются с прекрасным цветком.

Фаэ в ярости последовал за ней. Для неё — игра. Для него — вызов.

Убегая, Анаис заметила, что цветок стал тяжелее. Лепестки пульсировали, покалывая кожу головы. По телу бежали мурашки — её человеческая суть пыталась переварить магию Фейри. Она коснулась висков и обернулась.

Фаэ почти настиг её, но не бросился в драку. Он замер.

От цветка тянулась тонкая струйка тени к солнечному сплетению девушки. Почти невидимая нить. Орхидея оказалась не просто якорем или печатью, удерживающей границы миров. Она была ключём во вратах Междумирья, который Анас повернула. Врата отворились.

Едва уловимая тень проникла в грудную клетку. Словно змея, шипя, оставляя огненный след внутри, причиняя нестерпимую боль. Тело мгновенно онемело, скованное чужим ядом.

Фаэ с хищным интересом наблюдал, как магия поглощает человека. Он впервые позволил себе рассмотреть жертву: хрупкую фигуру, длинные волосы цвета какао с молоком, не знавшие солнца. Она билась в судорогах, а её глаза... Они были цвета крыльев бабочки Морфо — те самые редкие экземпляры, где глубокий коричневый отливает золотой медью. Их темнота сравнима только с бездной.

— Наиссссс… — тяжёлый полушёпот донёсся со стороны густых мрачных тропиков. — Что ты наделала? Как посмела нарушить тишину?

— Я... — выдохнула она. — Я просто сорвала цветок.

Тишина. Только лепестки за ухом дрожали. Только тень в груди росла. Только где-то в глубине леса, за спиной Фаэ, медленно открывались врата, которых она не видела.

Анаис ещё не знала, что сорванный цветок — не начало. Он был ответом. Кто-то ждал. Кто-то очень долго ждал.

Глава 2. Жертвоприношение.

Глава 2. «Жертвоприношение»

Ужас застыл в глазах Анаис. Она хваталась руками за горло, но воздух не шёл в лёгкие. Боль в груди, оставленная жалом орхидеи, пылала, разрывая её изнутри. Сознание и речь парализовало, остались только зрение и слух.

Из храма её служения доносилось пение Мудрых жриц. Оно приближалось, и тревога нарастала, вонзаясь в тело, как острые клинки. «Неужели этот день настал?» — мысли метались, словно загнанный зверь... Не таким она его себе представляла. Анаис была уверена, что взойдёт на капище в абсолютной тишине своего сознания, убаюканная дурманом трав, готовая стать той, чью чистую кровь Богиня призовёт пролить на алтарь подношения.

Фаэ тоже слышал это пение. Он был напуган. Хотел наказать дерзкую девчонку за то, что та сорвала его любимый цветок, а теперь, похоже, прольётся человеческая кровь. Мир людей для него навсегда останется загадкой. Он предпочёл бы запереть её в мире Фейри на тысячи лет, чтобы она ткала из нитей дождя тончайшую паутину веками, но мир, в котором она живёт, куда более жесток и извращён, чем его собственный, где властвует абсолютная магия и Творцы. Здесь же правят боль, зло и жажда бессмертия.

Мудрые жрицы нашли её в самой глубине тропиков. Подхватили на руки и понесли к храму, высоко подняв над головами, словно несли священную ношу. Они продолжали напевать ритуальную песню, будто сама Богиня восстала из колодца подземных вод. Их руки держали её крепко, словно корни орхидей, что мучили Анаис в ночных кошмарах.

Теперь её омывали накопившимися дождевыми водами из бассейна, натирали кожу пряными маслами, вплетали в волосы цветы. Пение жриц убаюкивало сознание. Анаис пыталась зацепиться разумом за стены храма, уже пребывая в изменённом сознании. На стенах и алтаре были высечены Драконы, извергающие пламя, что сжигали юных дев. И сегодня она станет очередной Предназначенной. Её взгляд цеплялся за каменную чашу, в которой Мудрые жрицы собрали смолу с красного дерева, разбавив дождевой водой, чтобы вязкая жидкость приобрела кровавый цвет. Одна из старших жриц, Тарисса, подняла чашу над головой и, под монотонное мычание других сестёр, подошла к Анаис, поднеся зелье к губам новоиспечённой жертвы. — Пей, — прошептала Тарисса.

Анаис покорно пригубила жидкость, и та обожгла ей горло. Желудок скрутил спазм, как будто внутренности вспороли ритуальным клинком, вывернув наружу.

Анаис не понимала, где кончается реальность и начинаются галлюцинации. Дым от трав стелился по храму, обволакивая её тело, словно руки самой Богини, сжимающие жертву в последнем объятии. Мир расплывался, грани чаши теряли чёткость, запахи смешивались между собой горьким духом горящих корней. Шёпот жриц превращался в далёкий гул прибоя.

Она лежала на холодном камне, чувствуя, как тепло покидает её, а вместо него приходит странная, тягучая ясность, сознание, теряя опору в настоящем, цеплялось за видения, делая их ярче самой жизни. Сквозь пелену тумана она смотрела в центр храма, туда, где под землёй таился живой Кристалл. Сейчас он будто заговорил сквозь слои реальности: она видела его не глазами, а всем существом, ощущая, как его свет пульсирует в такт её слабеющему сердцу.

Из сияния Кристалла медленно проступала голограмма. Сначала лишь мерцание, затем узоры, а потом они обрели форму. Огромный Дракон, чешуя которого переливалась оттенками ночи и пламени, преклонил голову перед ней. В его глазах отражались звёзды и тысячелетия бытия, и в этом поклоне Анаис прочла не покорность, а признание. Она ключ, она не жертва, она та, что должна открыть врата.

Рядом с Драконом из тьмы возник мужчина. Он появился не из света, а из тени. Просто стал там, где мгновение назад была пустота. Высокий, с тёмными волосами, слегка растрёпанными, будто он только что прошёл сквозь вихрь. Он был похож на существо из легенд, в нём не было ничего человеческого. Рельефный торс, худощавое, но прекрасно сложенное тело. В каждом изгибе мышц чувствовалась скрытая сила. Тёмные волосы, собранные в пучок, завивались. Черты лица были хищные, острые, но притягательные до дрожи. Его длинные ноги в чёрных тенях привлекали внимание. На голом торсе мужчины проступали символы, значение которых оставалось для неё тайной. Казалось, они светились изнутри, словно вены, пульсируя в унисон с ритмом Кристалла и далёкой, но такой любимой красной звезды Мирель.

Мужчина не смотрел на неё прямо, но она чувствовала его взгляд — тяжёлый, обжигающий, будто он знал о ней всё, даже то, чего она сама не осознавала. Он стоял между Драконом и алтарём, словно страж на границе миров, и в его молчании Анаис слышала ответ на вопрос, который так и не успела задать: «Что будет, когда ритуал свершится?»

А Кристалл продолжал показывать голограммы, сцены из будущего и прошлого. Как рушатся стены храма, как воды уходят под землю, как Звезда Мираль зажигается над миром, обещая перемены. И среди всех этих образов она увидела ещё одно важное действие. Мужчина делает шаг вперёд, протягивает руку, и в этот миг она понимает: жертва ещё не свершилась. Есть ещё мгновение, чтобы выбрать.

Жрица обмакнула пальцы в зелье и провела красную полоску от лба до самого подбородка. Облачённая в светлые одежды — символ того, что дева созрела, предназначалась она для богини. В воздухе повисла немая тишина, мир остановился и замер. Множество фей и нимф застыли в воздухе, перестав порхать крыльями.

Она смотрела то на одну свою сестру, то на другую, взывая в мольбе прекратить и остановиться. Она ещё не готова. Не сейчас, не сегодня. Ей хотелось кричать, и как бы странно это ни звучало для Предназначенных, жить, но её голос охрип и почти исчез. Жар воздуха охватил её тело, озноб испариной проступил сквозь кожу. Это действовала пригублённая смола красного дерева «Драконий Агатис».

Сумерки сгущались, и наконец наступила ночь. Чёрно-синее небо и звёзды смотрели на Анаис в немом бережном молчании. Вокруг раздавались ритуальные танцы, призывающие богиню промолвить слово. Но её взгляд зацепился за далёкую Звезду красного цвета, она пульсировала в ритм её сердца — или ей так казалось, или ей так хотелось. Весь мир стал её дыханием и бился в унисон с её сердцем, ритмы которого постепенно замедлялись, она почти не дышала. Сотни песен и сказаний были сложены Мудрыми жрицами в честь этой огненно-красной Звезды, и Анаис не была исключением, она тоже втайне молилась ей.

Богиня всё молчала…

Затем наступил новый день. Он показался Анаис изнуряюще тяжёлым и длинным, потом ночь. Потом ещё один день и ещё одна ночь. Анаис то погружалась в беспокойный сон, то просыпалась от диких возгласов жриц, то проваливалась в забытьё. Жажда мучила горло. Тело страдало в ломках. Она не пила с тех пор, как пригубила драконье зелье. Губы растрескались от сухости, так часто она их облизывала в надежде найти хоть одну дождинку. Три дня на джунгли не проливался дождь; сильное испарение мучило не только Анаис, но и весь континент. Казалось, вода всего мира покинула его и ушла глубоко в землю. Она была почти обезвожена, жар тела сжигал её изнутри, даря снаружи сильный озноб. Она горела и бредила.

По канонам жертвоприношения, Дракон, не принявший жертву в течение трёх дней, оставлял её на волю жриц. Тогда деве вскрывали вены и пускали кровь в чашу. Вода окрашивалась в красный цвет и по стокам стекала в землю.

Анаис потухшим взором смотрела, как главная жрица Тарисса рассекает кожу на её запястье ритуальным клинком, как тонкие вены разрываются. Как кровь быстрым потоком бежит по руке, по ладони, стекая с пальцев и капая в чашу. Вода окрашивается в розовый цвет, а сердце замедляет ритм, жизнь медленно вытекает из тела. Эйфория и сон увлекают в царство мёртвых. — Ты сорвала мой цветок... — голос в сознании удерживает её на волоске между явью и тьмой. — Ты посмела сорвать мой цветок... — словно из самой бездны её призывают к ответу... — Я... я... просто... — не в силах ответить, Анаис, теряя сознание, продолжала: — Я не хотела...

Гром рассёк небо острова пополам, на «до» и «после», и врата Междумирья распахнулись.

Он возник из полумрака, будто сам сумрак принял человеческую форму и теперь носил её с пугающей непринуждённостью. В нём не было ничего от мягкого света, и даже тень, ложившаяся на его фигуру, казалась плотнее и чернее обычного, словно цеплялась за него, как преданный зверь. Рельефный торс, выточенный не праздной красотой, а бесконечными испытаниями. В каждом движении чувствовалась хищная точность. Тёмные волосы, собранные на затылке, слегка вились, но выглядели так, будто в них запутались обрывки ночи: они не блестели, а поглощали свет, делая силуэт размытым на границе тьмы и храма. Острые черты лица, будто высеченные из камня: высокие скулы, прямой, чуть изогнутый нос, линия челюсти, соблазнительная ямочка на подбородке, от которой веяло холодной решимостью. Глаза… в них не было тепла, в них жила ирония и тлел древний, равнодушный холод. Взгляд того, кто видел слишком много смертей и перестал их замечать.

Он не приближался, он просто оказывался ближе, будто пространство само сжималось вокруг него. От него веяло не запахом трав или дыма, а чем-то холодным, привкусом запретных миров. Когда он наконец поднял взгляд на Анаис, лежащую на алтаре в ритуальном платье в чаше с водой, куда сочилась её кровь, в нём не было ни жалости, ни торжества — только ледяное знание. Он понимал, что сейчас произойдёт, и был частью этого. И страшнее всего было не то, что он мог причинить ей боль, а то, что для него это не было ни злом, ни добром — лишь исполнением неизбежного.

Воцарилась тишина. Эта тишина была тяжелее камня, она оседала на плечи, вдавливала в пол, небо опускалось ниже. Голоса жриц рассыпались на отдельные звуки: стук камня, шелест ткани, сухой выдох, звон металла — и каждый звук становился всё тише, пока не превратился в далёкое эхо, доносящееся сквозь толщу туманного леса. Воздух стал как смола, и в нём плавали не частицы пыли, а вязкие обрывки воспоминаний: чей-то смех, запах дождя, тень крыла огромной птицы. И в этом воздухе Анаис услышала не слова, а ритм — низкий, тяжёлый, похожий на биение огромного сердца земли. Её кровь перестала быть просто кровью, она стала той самой, что способна зажигать звёзды и гасить миры. Кровь дракона.

Мужчина посмотрел ей в глаза. В его взгляде не было ни жалости, ни жестокости — только знание, что сейчас решается не судьба одной девушки, а судьба двух миров. — Ты не жертва, — произнёс он, и его голос прозвучал так, будто каждое слово было выковано из льда.

И в тот момент, когда Тарисса уже собиралась произнести финальную часть ритуала, земля под храмом дрогнула. Воды, которые три дня не проливались дождём, вдруг хлынули из-под земли, поднимаясь по стокам, по стенам, по колоннам. Они смывали высеченные клятвы, растворяли древние печати, уносили с собой старые законы. А врата Междумирья, распахнутые громом и молнией, начали втягивать в себя свет. Тонкие нити чёрной и белой магии сплетались между собой клятвами. — Оставь её, она моя, — прозвучал его голос, и это был голос из самой бездны.

Анаис почувствовала, как тепло возвращается в её тело, но это было не обычное тепло. Это была сила, тяжёлая и древняя, словно в её венах текла не кровь, а раскалённая лава. Боль не исчезла, она преобразилась. Теперь она была не мукой, а торжеством. — Ты можешь остаться здесь и стать легендой, которую забудут через сотни лет, — сказал он. — Или ты можешь пойти со мной. Цветок, что ты сорвала, не был просто цветком. Он пророс в мир людей из самого меня, и по законам магии и Междумирья сорванный цветок становится сердцем того, кто принадлежит этому пространству. Ты взяла то, что не принадлежало тебе. — Я… я не знала, — прошептала Анаис. — В Междумирье нет значения слов «не знала». Здесь каждое действие — выбор, а каждый выбор имеет цену. Ты сорвала моё сердце. Теперь оно твоё — по праву захвата.

Анаис почувствовала, как холод и жар пробиваются под кожу, словно сама магия цветка пыталась проникнуть в её суть, переписать её изнутри. — Что ты хочешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он улыбнулся улыбкой, которая обещает опасность. — Есть два пути, человеческое дитя. Первый — ты возвращаешь мне моё сердце. И тогда я уйду, оставив тебя с воспоминанием о том, как близко ты подошла к границе, отдав тебя на волю жриц. Второй — ты оставишь его себе. И тогда Бездна придёт за тобой. Потому что сердце тьмы не может существовать отдельно от своего хозяина. Оно будет тянуть тебя ко мне, пока ты не станешь частью этой тьмы. Или пока не сгоришь в ней.

Анаис посмотрела на цветок, что тлел между её грудями, прорисовываясь контурами узора. — Ты даёшь мне выбор? — спросила она, чувствуя, как страх смешивается с чем-то ещё, с тем странным притяжением, которое она ощутила с первой секунды его появления. — Я даю тебе правду, — ответил он, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление. — В Междумирье это самое жестокое, что можно дать.

Тишина снова сгустилась, и Анаис услышала, как бьётся сердце тьмы — не в цветке, а где-то внутри неё самой. Оно было таким близким и дальнейшее сосуществование без него теряло смысл. Казалось, вырвав цветок из груди, мир рухнет. Не Вселенная с мириадами звёзд в прохладном ночном небе, а она сама падёт.

Она подняла глаза на него. Выбор уже сделан. Не её руками. Не её волей. А самой природой магии, которая теперь текла по её венам, пульсируя глубоко в груди, отражая очертания орхидеи между её грудями. — Я не отдам его, — сказала она, прижимая ладонь к груди, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Если оно моё — оно останется во мне. Даже если оно сожжёт меня дотла.

Он склонил голову, будто оценивая её слова, и в его взгляде промелькнуло нечто, похожее на одобрение. — Тогда будь готова к тому, что тьма не отпустит тебя просто так. Теперь мы связаны, мы заключили сделку. И эта связь крепче любой цепи. Стань той, кто пишет судьбу мира.

Анаис посмотрела на его руку, потом на жриц, застывших в немом молчании, потом на тень Дракона, охраняющего её своим крылом. Она сделала вдох, и впервые за эти дни воздух свободно прошёл в её лёгкие. — Я выбираю тебя, — прошептала она. И взяла его руку. Тьма приняла её не как добычу, а как равную, и в тот миг, когда пальцы Анаис сомкнулись на его руке, Междумирье вздрогнуло, будто само пространство попыталось осмыслить, что только что произошло.

Пространство вокруг исказилось: колонны храма, ещё недавно твёрдые и вечные, стали прозрачными, словно выточенными из дневного воздуха. Сквозь них проступали силуэты иных миров — острые шпили городов, бесконечные мосты, где небо было цвета индиго, долины, затянутые серебряным туманом, и безжизненные Пустоши, где звёзды падали, как камни. Каждый из этих миров тянулся к Анаис своими божественными руками, будто хотел оставить на ней свой след или воспоминание.

Её драконья кровь отозвалась на это притяжение в груди вспышкой, похожей на то, как раскрывается бутон под первым лучом солнца. Она почувствовала, как разрывается девственная плоть лепестка. Только этот бутон был соткан из тьмы. Цветок между её грудями пульсировал в такт её сердцу, и лепестки его стали почти прозрачными, открывая внутри крошечное, но ослепительно яркое ядро — сердце тьмы, которое уже не было просто цветком, а превратилось в живой узел силы.