- -
- 100%
- +
Благодарю за вдохновение и недосягаемость твою.
Наше положение на Земле поистине удивительно.
Каждый появляется на ней на короткий миг, без понятной цели, хотя некоторым удаётся цель придумать. Но с точки зрения обыденной жизни очевидно одно: мы живём для других людей – и более всего для тех, от чьих улыбок и благополучия зависит наше собственное счастье.
*А. Эйнштейн
Я одинок, как последний глаз у идущего к слепым человека.
* В.В. Маяковский
Эпизод I
Вся история этого мира способна уместиться на одной странице карманного путеводителя, проще говоря, её можно уместить в несколько строк:
«Они жили долго и счастливо, пока не приспичило повеселиться от души».
Сегодня наступил ещё один день. Наступил, раздавил и заставил выжить. Выжитый весь, до конца, до самого дна, до последней капли.
Тебе когда-нибудь хотелось забыть всю свою жизнь? Забыть как зловещий ночной кошмар, как гнетущий эпизод из постыдного и туманного прошлого? Забыть, стереть из памяти людей их имена, голоса, номера телефонов… «Иногда хватает мгновения, чтобы забыть жизнь, а иногда не хватает жизни, чтобы забыть мгновение», вспомнились мне слова Джима Моррисона.
Видит Бог, я пытался и, по-видимому, перестарался, ибо теперь моя незавидная участь такова: я обнаружил себя у пристанища зловонной помойки и если следовать логическим объяснениям, то я только что умер точнее десять минут назад, как подсказывали мои наручные часы. Пульс покойника их явно озадачил – время остановилось, цифры замерли на полуночи и электронный циферблат погас. Очередная дешёвка подумал я, усаживаясь на корточки возле своего бездушного тела, которое для пущей убедительности оставалось обвести мелом как в детективных фильмах.
Осмотревшись, я увидел очертания мусорных баков. И надо же было так вляпаться! Мне думалось, что это смердит моя внезапная смерть, но, увы и ах! Так тошнотворно воняла непригодная и затхлая масса жизнедеятельности, которая гнилыми ошмётками вываливалась наружу. Переполненные баки не привлекали даже падальных мух, которые дохли, не долетая до источника этих зловоний. Неудивительно, что я преставился у беспризорного края вселенной возле забытой всеми помойки. Однако не буду лукавить, виной тому моя непревзойденная способность находить себе во вред, причём с завидным постоянством, лихие приключения. Да уж, не думал я, что вот так мне суждено обрести смерть для ещё одной жизни, чтобы начать другую. Вот действительно засада, ибо каждый раз, наверное, удивляюсь, почему именно сейчас? Может, потому что я просто не умею вовремя сдаваться? Или потому что кто-то наверху решил, что мне пора сменить аккаунт в социальных сетях? Кто знает. Зато теперь у меня есть оправдание для всех этих внезапных смертей и подходящий статус: «Миссия пройдена, уровень сложности повысился». А я как игровой персонаж всё так же неуклюже шарахаюсь по карте и путаюсь в настройках.
– Эй! – Прокричал я, и мне ответила тишина и мой желудок, который ворчливо заурчал, требуя обильного ночного перекуса. К чёрту всё! Я не собираюсь пускаться во все тяжкие и ублажать грех чревоугодия!
Позади меня была стена – кирпичная холодная. Я припал к ней спиной как припадают челом к ногам спасителя. Кругом царила и давила на глаза непроглядная тьма. Держу пари, этой ночью кто-то сжульничал, обокрав жителей неба, прибрав к рукам все звёзды и Луну. К слову, наступил мой персональный судный день: ни уличных фонарей, ни света в конце тоннеля.
Тяжело вздохнув, я сполз по стене и, усевшись на земле, закрыл глаза. Голова моя свесилась, и я почувствовал, как накопившаяся за годы усталость постепенно оседает на моих угловатых плечах, скапливается, давит. Раздавливает. Вдалбливает в меня понимание, что я ослаб и выдохся за эту обреченную на скитания жизнь, которая не стоит и ржавой кофейной банки.
Не в силах пошевелиться, испытывая странное состояние больше похожее на сонный паралич, я с ужасом обнаружил в своих обессиленных руках изрядно потрёпанную книгу. Вот она – эта потусторонняя данность бытия, которая порождает внезапное ясное понимание невесть откуда взявшейся ноши. Я знал, что в этой книге записана вся моя жизнь со всеми её отсылками и сносками во всех подробностях. И будь прокляты эти знания, ибо возникают такие книги самым обычным и привычным для них способом. Они возникают из первозданной пустоты. Они сами по себе, как свидетельство о смерти. Рядом с той же силой невыразимо разила прежняя жизнь, но только с истёкшим сроком годности. Подул ветер,… скоро рассвет. Мне некуда идти.
Я есть одиночество в темноте перед закрытой дверью.
Можно подумать, что тьма испугалась моего смертельного одиночества и стала отступать. Помойные баки прорисовывались всё чётче, будто их дорисовывал невидимый художник, как вдруг я увидел их грязно-зелёный цвет. Впрочем, грязным цветом здесь было вымазано всё, включая воздух и меня самого, даже эта стена и сетка для забора, отделяющая этот черный вход бара от мало знакомой мне улицы, имела замшелый, искорёженный вид. Именно эту сетку и осветили первые проблески рассвета, а крошки света просочившись сквозь неё, золотистыми пылинками упали на моё бледное тело. Послышались шаги, я вздрогнул и резко поднялся с земли.
Никого не было видно только странное ощущение неотъемлемого присутствия чего-то потустороннего, словно это что-то смотрит на тебя своим всевидящим и вездесущим оком и от этого не то чтобы жутко становится, а как-то даже неловко, ибо вдруг мне приспичит справить нужду и что тогда? Это любопытное око смущённо отвернётся? Дескать, извини, ты имеешь право уединиться, но вот несчастие, я уже знаю и вижу всё наперёд. И даже могу сказать, чем и когда подотрёшь свою задницу, так что смирись.
– Разочарован?
Убаюкивающий бархатный голос прозвучал в моей голове, словно всегда в ней жил и вот соизволил вступить в переговоры.
– Скорее ты ждал, – раздалось вновь.
Я обернулся и увидел невысокого толстенького человека в холщевой бледно-розовой рубашке, которая была заправлена в широкие бежевые брюки. Человек лукаво улыбнулся, явно испытывая удовольствие застав меня врасплох.
– Ну, что смотришь, разинув рот?
Надо признать, что я обомлел, не от внешнего вида, конечно, а от его шикарных волос. Соломенного цвета густая шевелюра была усыпана мелкими завитушками, непослушно спадающими на широкий аристократический лоб, который подпирали густые тёмные брови.
– На что уставился? – Заважничал незнакомец. – Ожидал ангелов в белых саванах увидеть или чертей со сковородами наперевес, что гоняют здешних местных?
– А ты местный? – Выпалил я.
Он ухмыльнулся и захлопал длинными ресницами, что обрамляли зелёные, как малахит, глаза.
– Ну не то чтобы местный, – протяжно ответил он, – я здешний. Короче, иди за мной.
Я растерялся и уставился на своё тело.
– Оставь, – брезгливо нахмурившись, сказал он. – Теперь толку от него никакого. Ну и жалкий у тебя вид! Где же тебя так потрепало, скажи мне на милость?
Он изучающим взглядом окинул меня с ног до головы. Смутившись, я посмотрел на мусорные баки.
– Ты же знаешь, что ни одна живая душа не вспомнит о твоём существовании, хотя, быть может, мать? – Незнакомец смотрел на меня как судья на подсудимого. – Или, быть может, жена? – Не унимался он. – У тебя есть дети?
– Заткнись! – Проорал я. Незнакомец смеялся точнее его малахитовые глаза.
– Примерно через несколько минут – продолжил он, – этот никчёмный труп найдёт бомж, вернее спотыкнётся об него. Пошарит по твоим карманам, найдёт лишь прошлогодние дыры и выругается. Этого будет вполне достаточно, чтобы хозяин непристойного заведения, в котором ты имел возможность надраться до сердечного приступа, вышел на задний двор и, выругавшись покрепче предыдущего оратора, вызвал по твою честь труповозку. В общем, дело простое. И на этом всё.
– Ну и скотина же ты! – Не вытерпел я и кинулся с кулаками на безжалостного проходимца, который, несомненно, преуспев в своём ремесле, взял и исчез, что меня поразило, и я остановился, будто молнией ударенный и ей же приведённый в чувства.
Именно в эту импульсивную минуту я осознал, что всю свою жизнь походил на обезьяну с гранатой, которая всюду таскала её в нагрудном кармане, не зная, когда та рванёт. Я шёл на поводу эмоций, и большинство своих действий совершал неразумно. Бездумно. Позже конечно осознавал всю тщетность своего простодушного сердца, но так и не научился вовремя совещаться с башкой. Проще говоря, общаться со мной всё равно, что запекать картошку на пороховой бочке.
Посудите сами: книга валялась раскрытой, мной же потоптанной и листы её небрежно перелистывал ветер. В их монотонном шелесте слышался зловещий шёпот, будто кто-то шепелявый зачитывал свои несокрушимые проклятья. Стараясь не прислушиваться, я машинально подобрал книгу и тут же захлопнул её, успев заметить исписанные мелким подчерком с отпечатком моей обуви помятые страницы. Шёпот прекратился.
Надо признаться, я до сих пор не задумывался о жизни после смерти, ибо не жил, а существовал, как списанная торба. В моём понимании смерть случилась со мной гораздо раньше ещё при жизни, словно я забыл вот так умереть – упасть и никуда не идти. Но теперь я действительно умер, и эта данность меня никак не волновала, напротив, я даже испытывал нечто похожее на умиротворение.
– Я даже не смог умереть как все нормальные люди, – вдруг сорвалось с моих уст. Послышались тяжёлые шаги. Кто-то приближался всё ближе и ближе, медленно шаркая одеревеневшими ногами. Этот человек явно измучился влачить обременённое жизнью тело, которое вынужденно оповещать своё присутствие жуткими звуками. Из-за угла показалась отвратительная мужская фигура омерзительной наружности – его длинное тело было настолько сгорбленным, что он без труда мог поцеловать собственные ноги. Увидев перед собой препятствие в виде обездвиженной тушки, эта мразь облизнулась и зашамкала языком. В его тусклых зрачках блеснула агония наживы, и он как пожиратель падали кинулся к моему телу. Я закричал, но мой крик не подействовал. И тогда я ударил его в грудь – эффекта не последовало. Он выворачивал и рылся в моих карманах, он глумился, рычал и злобными рывками снимал с меня одежду как забирают и вырывают товар в чёрную пятницу!
– Это не твой размер, скотина! – Я орал как резанный, угрожая натравить на его гнилую душу всех церберов подземного царства, но мои лихорадочные действия оказались тщетными. Я чувствовал себя униженным и оскорблённым. Уж лучше бы мой гроб обоссали на похоронах чем видеть это…
Молча, сглатывая, жгучую ярость, я стоял и смотрел. Смотрел, как эта мразь тщательно, до каждой ниточки, обшаривает свою добычу. Я видел, как идёт мимо меня жизнь, и в этой жизни осталось моё тело – поруганное, нагое, мёртвое. Я чувствовал, как бегут облака, а утреннее солнце ласкает зелёные кроны могучих деревьев. Мир продолжал существовать без меня, и в это отчаянное мгновение своей распятой души я услышал, как кто-то залязгал слабоумным смехом. Залязгал внезапно и резко. Мне почудилось, будто я стою в холодной темноте в малознакомой комнате перед закрытой дверью, за которой разносится слабоумный смех. Смех умалишенного божества, выглядывающего из-за невидимых занавесок вечности.
Не замечая меня, вызывающей походкой прошёл ещё один человек – высокий и лысый. Я узнал его по полинезийской татуировке на толстой шее. Короче говоря, любуйтесь, собственной персоной хозяин бара! Он с наслаждением принялся пинать бомжа и тот, скорчившись от боли и харкая кровью, не хуже футбольного мяча послушно отскакивал от его грязного башмака.
Стоя в стороне наблюдая за всем этим Божьим промыслом, я окончательно понял, что меня больше нет, но эти люди есть, причём сами по себе. Я мог откровенно смотреть в их глаза, корчить рожи и даже вертеть средним пальцем перед самым их носом! Я мог делать всё что угодно и при этом оставаться безнаказанным!!
– Ты стал приведением.
Я обернулся на голос. Позади меня стоял всё тот же с соломенным цветом волос незнакомец.
– Ты неупокоенная душа.
Я захохотал – истерически, долго, а после заплакал и, упав на колени, закрыл руками лицо.
– Знаешь, – подходя ко мне, продолжил он, – быть призраком, пожалуй, не самое худшее из всех зол. Я вот, к примеру, не жалуюсь. Привык надо тебе сказать. Зарплату здесь конечно не платят, но и на работу ходить не надо.
Я поднялся, стараясь не шмыгать носом, и ошарашено уставился на него:
– Где это здесь?
– В городе заблудших душ. В здешних местах лучше не задерживаться, и коль уж довелось вкусить местных яств, то всё, считай, застрял. Кстати, – незнакомец гордо выпрямил спину, – Малахий.
– Черт тебя дери! – Заорал я. – Из-за тебя я упустил этого гада! – И чуть ли не закипая от злости, стал метаться в поисках бомжа, который успел исчезнуть вместе с солнечным светом. Небо затянули свинцовые тучи, подул северный ветер. Тем временем хозяин бара крепкими словцами распекал кого-то по телефону и лениво поглаживал свою лысую голову. Я почувствовал, что в последний раз вижу своё мёртвое бездушное тело.
– Эй, Мэдарт.
Я вздрогнул, услышав своё имя. Недолго мой разум бродил по закоулкам извилин пытаясь понять, откуда этому проходимцу известно моё полное имя. Обычно я представляюсь чужими и, ко всему прочему, меня чаще зовут нарицательно, к примеру «мудак» или «эй, ты, иди сюда!». Остановившись на этой мысли, я воочию увидел приближение увесистого кулака, который соприкоснувшись с моим лбом, сшиб меня с ног. От такого внезапного удара мне ничего не оставалось, как с болью принять поражение и потерять сознание.
Придя в себя, я понял, что нахожусь непонятно где, проще сказать, у чёрта на рогах. Первым, что увидел – это небо выцветшего синего цвета. Деревянная скамейка, на которой я отлежал себе все бока, была посередине широкой площади вымощенной булыжником. Не знаю, сколько пробыл без сознания, но спина моя ныла невыносимо, словно каждый позвонок пропустили через гладильный пресс. Осмотревшись по сторонам, я приметил ларьки с разноцветными крышами. Стоит отметить, меня поразил изощрённый вкус местных архитекторов, ибо цветовая палитра была настолько изыскана, что от их вычурности зарябило в глазах. Столь необычайный и дерзкий стиль вполне объяснял и внешний вид жителей, которые сновали возле ларьков и галдели на каких-то странных и чуждых мне языках.
Одежда горожан вызывала куда больше вопросов, чем геолокация моей пятой точки. Судя по всему, я угадил в самый разгар костюмированной вечеринки. И мне придется сдохнуть от зависти, потому что с моим никудышным видом следовало бы сгореть от стыда, а ещё, на всякий случай и провалиться сквозь землю, дабы не казаться белой вороной среди местных рыцарей в кожаных доспехах. Рыцарей, конечно, было не много, как впрочем, и красивых дам в пышных нарядах, а вот в стиле пёстро раскрашенных франтих и потасканных фанфаронов было предостаточно.
Попытавшись причесаться всей пятерней, я понял, что сливкой общества мне не быть. От греха подальше надо сматывать удочки. Недолго думая, я направился в сторону одинокого ларька с тёмно-красной крышей из старой и нуждающейся в починке черепицы. Вывесок и всяких там опознавательных знаков, как бы я ни старался, нигде не нашёл, кроме притягательного запаха печёных каштанов. К моему удивлению возле ларька, собственно как и самого торговца, никого и ничего такого съестного не обнаружилось, кроме толстого кота с серо-голубым окрасом, который сидел прямо на прилавке вместо товара.
– Чем торгуешь, жирная морда?
Кот явно понял, что обращаются к нему, и как полагается благостепенному представителю кошачьего рода лениво потянулся, зевнул, а затем подмигнул мне янтарным светом, словно вместо глаз у него два прожектора. Догадавшись, что за душой у меня ни гроша, он нарочно принялся вылизываться. Я с досады аж крякнул. Его непочтительность задела моё уязвленное самолюбие, и потому без зазрения совести я прибегнул к враждебным выпадам – руки в боки, гневный взгляд и даже мой первосортный бубнёшь, не произвели на кота должного впечатления. Что ж, делать нечего, пришлось героически признать поражение и распрощаться.
Гордо восвояси уйти не получилось. Я даже не успел, как следует обидеться и щёки надуть. Вдруг нежданно-негаданно объявился хозяин ларька. Появился он, как мне думается, прямо из заморского Тридевятого царства, и, по-видимому, в тамошних краях уважающим себя сагибам заведено носить бороды, заплетённые в косы.
Делец выглядел как сказочный персонаж. Я бы принял его за Хоттабыча, если бы не эффектная композиция ниже подбородка, которая гармонично смотрелась с длинными медными волосами, случайно и небрежно собранными в самурайский пучок. О возрасте этого господина лучше умолчать, ибо тот, кто перестал стареть, не иначе как вступил в сделку со временем и теперь самозабвенно несёт бремя мёртвой красоты. Ко всему прочему, если бы он носил тёмные очки, то мог бы сойти за безнадёжного красавца или солидного представителя знатного рода. Ему бы ничего не стоило вскружить голову по весне какой-нибудь славной девчонке. К счастью, ни высокий рост, ни осанистость не могли сгладить воздействие его бездушных глаз – светлые, почти прозрачные, с глянцевым блеском, всё равно, что смотреть в зеркало, только вот вместо отражения в них пустота. К тому же его серебряный плащ явно указывал на дьявольское происхождение или служил признаком самой жуткой невостребованной профессии, от которой кровь стынет в жилах либо сходишь с ума.
Он смотрел на меня, точнее на книгу жизни в моих руках. Я сообразил, что его бездушные глаза прикидывают цену.
– Не продаётся, – заважничал я.
– Её и даром не возьмут, – вмешался кот.
Я опешил и как дурак уставился на кота, а тот с умным видом принялся вылизывать подушечки своих изнеженных лап.
– Когда прибыл? – Обратился ко мне делец.
– Быть может, позавчера или несколько часов назад, – потерявшись во времени, ответил я.
– Да помер он прошлой ночью, – вставил свои пять копеек кот.
– Неужели ты и вправду говорящий или кто-то из нас свихнулся? – Не веря своим ушам, сознался я.
Кот, как оказалось, был глубоко задет. Он взглянул на меня так, словно услуга по выцарапыванию глаз обеспечена мне здесь и прямо сейчас. Я невольно отшатнулся.
– А мы раньше встречались? – С оторопью спросил я.
– О, кажется, к нему возвращается память! – Проорал кот. – Все мы умираем и не один раз. Так уж и быть, – он поманил к себе лапой, пришлось подойти на шаг ближе и наклониться. – Книгу не продавай, – прошипел он мне в самое ухо, – иначе продашь свою душу!
– Подумай хорошо, – почти шёпотом подхватил делец, – продашь душу, и станешь ветром.
Я побледнел и опять отшатнулся.
– Не слушай его! – Перебил кот. – Без книги тебе не вернуться!
– Куда не вернуться? – Испуганно спросил я, но делец заговорил о своём:
– Станешь ветром беспризорным и вольным. Будешь с белыми хлопьями падать и таять на тёплых ладонях. Будешь говорить на мёртвых языках и, пританцовывая, уводить вдаль, нашептывая недосказанные слова…
– Стоп! Хватит! – Не выдержал я. – Это какое-то безумие!
– Безумие, безумие, безумие,… – запричитал кот.
Я взялся за голову.
– Вы всегда вдвоём? – Массируя виски, спросил я.
Они кивнули, не сводя с меня глаз.
– Если будете работать сообща, то разрушите свой бизнес.
Делец захохотал, как грохочет гром среди ясного неба.
– Должен же тебе хоть кто-то сказать правду! Сделка считается недействительной, если состоялась обманным путём даже в том случае, когда одна из сторон уверена в обратном.
– Зачем тебе книга?– Я развёл руками,– что собираешься с ней делать?
– Обращу в ветер,– зловеще произнёс он.– Я – Мастер ветров. Я посредник между небом и землёй.
– Его лицо исказила улыбка.– Подумай. Подумай хорошо…
– Я не хочу быть ветром! – Перебил я его. – Бред какой-то.
– Разве? – Делец приподнял бровь. – Как бы там ни было тебе нужен билет. Ах да, чуть не забыл, – он закатил прозрачные глаза. – Можешь отдать любое воспоминание.
– Что?! – Вспылил я.
– Найди проводника, иначе заблудишься. – Встрял кот, точно подливая масла в огонь.
– Милый человек, неужто собрался ты вечно слоняться и пьянствовать? – Не отступал делец. – Таверны здесь так себе, да и выпивка хуже помоев. – Он окинул меня удивлённым взглядом: – Позволь полюбопытствовать, тебе нравится спать на деревянных скамейках?
– О, да! – Разгорячился я. – Отдельная благодарность здешней выскочке с малахитовыми глазами. Ваш подельник?
Делец усмехнулся.
– Нас только двое! – Вмешался кот и, плюхнувшись на прилавок, растекся, как клякса. – Можешь не стараться, подойдёт любое воспоминание. Равноценный обмен невозможен. Билет в одни руки и только в одну сторону. Без привилегий, скидок и VIP -классов, но продашь воспоминание – отдашь его навсегда. Безвозвратно!
Первосортный торгаш подумал я. Своё не упустит.
– Воспоминание, – требовательно повторил делец, впиваясь в меня глазами.
Я понял, что сбит с толку, что нахожусь в замешательстве. Тревожные мысли полезли одна за другой. Придётся поломать голову, чтобы выпутаться из сомнительной авантюры. Смерть со мной уже повенчана, бояться нечего, но как бы не так. Потеря воспоминаний меня весьма озадачила. Это всё равно, что продать семейную фотокарточку в золоченой раме или выбелить исписанный лист бумаги, на котором старательно всю ночь выводилась история болезни целых поколений.
Задумавшись, я невольно закрыл глаза: один, два, три и секунды стали нарастать как сталагмит. Никакой ведь души не хватит на все эти воспоминания! Никакой усталой от жизни души! Что могу поведать я через себя, если любовь была за вычетом в минус и жизнь пронеслась как у куклы Вуду в руках неисповедимой судьбы? Я каждый день в себе либо в других любовь хоронил – это же сколько вырыто кладбищ, надгробий и капищ?
Запахло хлороформом – мой внутренний ребенок ещё не умер. Я на поле боя с неравным врагом – с самим собой в разрушенном храме души. Убрано там или загажено почти никого не интересует, кроме тебя самого, но что греха скрывать, мы и сами там редкие жители. Иной раз придёшь в себя, а там пустота либо кто-то подсуетился и решил всё за тебя. И ты уже не жилец, а нелепый посредник чужих идей и мнений. Впопыхах свою – чужую жизнь живём, вмятые рёбра щупаем, но почему-то всё надеемся и ждём, зализывая незаживающие раны. В нагрудном кармане обломки амурских стрел, за пазухой чёрные головешки. Это всё нелюбовь и её последствия. Клянёшься в сотый раз, рыдая, что не поддашься очередному Амуру, но не успеваешь моргнуть и глазом, как вновь бежишь раздавать вторые шансы. Ходишь, дышишь, резонируешь, изнашиваешь башмаки. И если вновь полюбишь, то забудешь, что сердце всего лишь мышца и нигде уже не болит, не ноет, не скулит. Отпустило! Выплакалась боль из груди. Выплеснулась до следующего раза. До следующих переменных пассий и обстоятельств…
Огонь жадно поедал дрова, по комнате раздавалось его противное чавканье. Она сидела на полу, завернувшись в шаль, и напоминала отчаявшуюся муху, запутавшуюся в липкой паутине.
– Мэдарт, я так больше не могу! Я ждала. Я так долго ждала, когда ты придёшь. Ты пришёл! Но ничего не изменилось.
Я сидел в кресле и молчал. Тишина запретила мне нарушать этот безмолвный мёртвый покой, и я покорился ей, уступил, казалось, что даже не дышал, боясь ослушаться.
– Мэдарт… – её голос дрожал. – Я пыталась, ты же знаешь. Знаешь! – Не сдержалась она. – Ты не веришь? Ты мне не веришь?
Я соблюдал уговор с тишиной. Ни слова, ни шороха, ни движения. Лишь огонь с треском продолжал уминать обугленные поленья.
– Я сейчас уйду, – прошептала она. – Мэдарт, я встану, и уйду. Уйду. Навсегда!
Я молчал.
– Мэдарт! – Её голос тонким лезвием прошёлся по моему остывшему сердцу. Закровоточило. Не больно.
Она резко вскочила с ледяного пола. Сбросила свой кокон.
– Уйду, сейчас, сейчас, уйду… – как заведённая, твердила она, механически кидая тряпки в раскрытую пасть чемодана. – Уйду, Мэдарт, ты знаешь, пыталась.… Уйду, Мэдарт, за что?!
Она стояла в дверях. Я также неподвижно сидел в кресле. Тишина запретила мне. Запретила изменять мне с ней.
Она медленно переступила порог. Остановилась перед раскрытой дверью и стала ждать. Паршивый предатель сквозняк трусцой пробежался через балкон, не рассуждая ни секунды, грубо захлопнул дверь прямо перед её носом.
Я вздрогнул: ушла, ушла безвозвратно. А она продолжала ждать. Ждать по ту сторону двери. Ждать отчаянно и безнадёжно.