- -
- 100%
- +
– Беру! – Довольно провозгласил делец, жадно потирая руки.
Кот довольно облизнулся, потянулся и протянул мне свою пухлую шерстяную лапу, в которой я увидел полароидную цветную фотографию:
– Держи, дело сделано. Твой билет, – пробурчал он.
Дрожащей рукой я взял фотографию. Тем временем кот, выгнув изящно спину, принялся точить коготки об прилавок. Делец точно с мишени не сводил с меня глаз, а я как умалишенный дрожа ресницами, смотрел на несчастный силуэт своей жены и силился понять причину её одиночества в темноте перед закрытой дверью.
– Кстати, – заговорил мастер ветров, – проводника найдёшь в местных тавернах, но особо на него не рассчитывай, – он коварно улыбнулся. – Падшие ангелы не всегда помнят дорогу домой, а впрочем, у каждого она своя.
– Неужели кто-то и впрямь решил воспользоваться нашими услугами?
Обернувшись на голос, я увидел Малахия. Он, как ни в чем не бывало, помахал мне рукой.
– С какой это радости?! – Опомнился я, намериваясь испепелить его взглядом, но Малахий не обращая на меня внимания, самодовольно подошёл к прилавку.
– Баклажан, какие новости? – Обратился он, по-видимому, к коту.
– Как обычно, – ответил тот. – Люди умирают и снова рождаются. Как думаешь, – он повернулся к дельцу: – Когда им надоест это делать?
Мастер ветров деловито погладил свою ухоженную бороду:
– Разве они помнят свои прошлые жизни?
– Да они себя не помнят, – заключил кот, окинув меня недовольным взглядом. – Осмелюсь заметить, что этот болван самый настоящий преступник!
– Преступник? – Все так и ахнули, уставившись на кота, будто тот заговорил об истине, без которой сдохнуть можно. От такого внезапного обвинения у меня дух перехватило. Стоял как ишак на водопое, хлопая глазами и покорно слушая обиняки.
– Довела меня до греха лень обычная, – лоснясь от важности начал растолковывать кот. – Жил не тужил, с боку на бок переваливался. Солнечные ванны принимать любил, дружбу с мышами водил. В общем, толстел как на дрожжах. Хозяин меня холил и лелеял. А потом взял я и помер.
– Как помер?! – Завопили все хором. Баклажан выждал минуту, затем пристально посмотрел в мою сторону и все разом, повернув головы, вытаращились на меня.
– Я всего лишь хотел перейти дорогу, – смотря мне прямо в глаза, продолжил кот. – Перейти, как это делают самые обычные прямоходящие люди. Я остановился на краю тротуара и терпеливо посмотрел налево, затем направо – убедившись, что нет машины, уверенно скользнул вперёд.
Его голос дрогнул:
– Из-за угла, как подобает серийному убийце, внезапно выскочила машина. Эта механическая громадина породила мертвенное оцепенение. Передо мной пролетела череда незаконченных дел. Душу мою волновала судьба соседской кошечки с четырьмя похожими на меня шерстяными комочками. И вдруг в эту же секунду сердце моё прожгло. Я явственно осознал, что дальше будет, но без меня. Смерть нельзя изменить. Недолюбленными оставляю.
Под воздействием янтарных глаз Баклажана, я вдруг вспомнил тот гадский вечер…
– Дальнейший поворот событий оглушил рёв мотора, – осуждающим тоном продолжил кот. – Место преступления оказалось неочевидным. В зеркале заднего вида ты увидел раздавленное животное и больше ничего.
Не от тяжести совершённого деяния лицо моё сморщилось как ссохшийся урюк. Не от стыда и не от приступа внезапно проснувшейся совести склонил я голову и ссутулился, как старый горбун. Нет, не от боли, что увидел я в янтарных глазах кота, скрутило до тошноты мою душу, а от вопроса, что прорезал воздух и, вонзившись в кожу, пустил горячую кровь.
– Скажи мне, Мэдарт – обведя всех взглядом, обратился ко мне Баклажан, – насколько может быть человечным человек, который мог затормозить, который мог хотя бы остановиться?! А что если бы под колёса попало по образу и подобию похожее на преступника существо?!
Делец усмехнулся и достал из-под прилавка тарелку с печёными каштанами. Все разом преобразились и, не церемонясь, накинулись на пышущие жаром лакомства.
– Вам лишь бы пожрать! – Баклажан облизнул лапу и потянулся за каштаном. – Что ты скажешь в своё оправдание? – Смакуя лакомый кусочек, пытался достучаться до меня кот. – Что ты скажешь в оправдание всех своих сладостных утех, измен? – Он обжигающим янтарём смотрел на меня, он произносил слова так, будто выжигал ими воздух.
Я начал задыхаться. Я задышал часто и стал давиться собственными вдохами.
– Ты даже не объяснился! Ты не осмелился посмотреть ей в глаза! – Жёстко бросив в меня словами, добавил делец.
Я вздрогнул.
– Ты забыл причину её одиночества в темноте перед закрытой дверью! – Договорив, он расхохотался.
Меня размазало, как муху о лобовое стекло. Ноги сделались ватными, я чувствовал слабость. Что ж, сам виноват. Из последних сил я цеплялся взглядом за фотографию и книгу жизни в своих руках, будто мог заручиться их поддержкой, как вдруг вспомнил улицу Сквозняков. В памяти мелькнули неясные обрывки видений, как поздно опомнившись, осознал, что потерял её навсегда. Как выбежал в ночь, как долго до хрипоты кричал её имя. Как безнадёжно искал. Как стоял один на один посреди холодной улицы…
– Нам пора, – строго сказал Малахий.
Не поднимая глаз, я поплёлся за ним, смотря себе под ноги. В моих ушах гремел смех дельца, что-то ныло во мне и корчилось. Будто наизнанку вывернули душу. Вывернули, выкрутили и рассыпали под ногами как мусор.
***
– Ну, что, так и будешь сидеть, нюни распускать? – Малахий поставил между нами деревянные кружки. От запаха сомнительного пойла я перестал заниматься душевными раскопками и поднял голову, затем взгляд и уставился на его шикарную копну волос.
– Цвет естественный, – довольствуясь своей шевелюрой, сказал он. – И чуть склонившись над столом, словно собираясь выдать глубокую тайну, добавил:
– Видишь вон ту стойку с различными склянками?
Беглым взглядом я посмотрел по сторонам и обнаружил, что мы находимся в забытом богом месте. Судя по всему бога здесь никогда и не было, как впрочем, и благих намерений. Проще говоря, бог не слышал об этой таверне, которая носила вполне характерное для неё название – «taverna veselogo dyavola». Написано было латиницей, причём коряво и криво, будто кто-то учился писать, взяв в свои руки лезвие ножа. Этот кто-то (надо отдать ему должное) очень даже постарался выцарапать эту надпись на трухлявой широкой доске, прибитой над барной стойкой. На неё-то и смотрел Малахий своими малахитовыми глазами.
– Ты же говорил, что в здешних местах лучше не задерживаться и тем более не вкушать местных яств. – Недовольно пробухтел я, пытаясь понять, на что же похож запах пойла.
Малахий улыбнулся и с явным наслаждением потянулся к своей кружке. Сделав пару жадных глотков, он высокопарно произнёс:
– Лови момент! – Его глаза заблестели. – Другой такой таверны с таким душистым элем нет, и никогда не будет!
Я нахмурился, а он поддел:
– С каких это пор ты стал ханжой?
Я не ответил и отодвинул от себя кружку. Малахий усмехнулся и откинулся на спинку стула.
– Это конечно не фиговый плод, – словно искушая самого себя, сладко запел он, искоса посматривая на барную стойку, – но обзавестись такой бутылочкой было бы неплохо. К тому же в них не яд, а нечто похуже. Испив хоть раз той дряни, ты на веки вечные станешь рабом. – Он ехидно улыбнулся. – Счастливым рабом! Рабом своих искушений. – С каждым произнесённым словом в его глазах разгоралось безжалостное пламя. – Ты только подумай! Подумай и представь, какая возможность может тебе подвернуться!
Я откинулся и скрестил на груди руки.
– Желание! Страсть! – Разгорячился Малахий. – Иллюзия счастья – вот что движет людьми! Вот что не даёт им покоя! Дай человеку то, что заслуживает, и тогда он проклянет тебя, обругает. Дай ему то, что хочет, и человек станет твоим рабом, потому что придёт и попросит ещё. Попросит! И будет просить! Будет умолять, будет ползать в ногах, как червь, и сладостно лобызать твои пятки!
Договорив, он заливисто расхохотался. Собственная речь и какая-то тёмная, не выраженная, шальная мысль раззадорила его, раздразнила. Он, возбуждённо обжигая глазами, посматривал по сторонам, ожидая оваций либо публику.
– Не вздумай из них пить, – вдруг резко изменившись в лице, отрезал Малахий. – Его голос понизился до шёпота. – Особенно вон из той тёмно-синей бутылки с тонким горлышком.
Я заострил взгляд на склянках, пытаясь найти тот самый вожделённый плод.
– Как думаешь, – Малахий перегнулся через стол, – её сложно выкрасть? – И тут же, не дождавшись ответа, он залпом выпил вторую кружку. Я даже удивиться не успел. А он, как подобает закоренелому пройдохе, вошел в раж и захмелел.
Взгляд Малахия метал озорные искорки. Щёки зардели, а по губам скользила ленивая улыбка. Право, я хотел немного возмутиться, что за бес в него вселился, но осёкся, ибо быть рабом бутылки мне не впервой, разница только в том, что то был алкоголь, а здесь чертовщина какая-то!
Пока я рассуждал сам с собой, этот падший ангел даром времени не терял. Пропади он пропадом со своей удивительной способностью щекотать нервы! Засучив рукава, Малахий с явным радением щёлкал пальцами, будто колол орехи.
Мой взгляд упал на юного бармена с белыми, как снег волосами, который победоносно подошёл к стойке и загородил собой проклятые склянки. В руках его была пробирка с красной жидкостью. Чиркнув над ней спичкой, он выдавил эфирное масло разрезанной на кусочки цедры – фейерверк был обеспечен!
– Изящно подал напиток, – прошептал Малахий.
Таверна оживилась. Оказывается, за соседними столиками находились люди, и я вздрогнул, увидев их. Бежать, мелькнула мысль, надо бежать, причем сломя голову и не оборачиваясь. Я с оторопью поднялся из-за стола и направился, как мне показалось, к выходу, но не тут-то было. Дорогу мне перегородила тень, самая настоящая чёрная тень! Она так навязчиво походила на мой силуэт, но с ней было что-то не так. Она другая! Она искажалась и вытягивалась. Она тянулась в костлявого и тонкого другого меня. Свет играл, а я убегал. Тень за мной! Я сталкивался с другими, отшатывался и наконец-то, споткнувшись и шарахнувшись лбом об дверь, выкатился из этого треклятого места.
Обнаружив себя лежащим на крыльце, я увидел ноги Малахия. Он, как ни в чем не бывало, топтался рядом. Подлец, подумал я, поднимаясь и почему-то несказанно радуясь, что книга жизни и фотография по-прежнему со мной.
– Что за чертовщина?!
– Ничего особенного, – рассматривая свою пятерню, – спокойно ответил Малахий. – Всего лишь тени.
Я посмотрел себе под ноги, меня насторожили наши тени, но сейчас в эту минуту они были обычные вполне себе привычные и даже симпатичные.
Малахий улыбнулся, понимая, о чём думаю.
– Всего лишь то, чем когда-то являлся человек, – промямлил он. – Тень не что иное как порождение света. И чем ближе источник света, тем больше по размеру тень. – Он внимательно посмотрел на меня. – Тень не придаст, не обманет, а только рядом в ногах, под ногами и, шагая, нечаянно наступая, стоя в тени других тел, всё равно, что пройтись по бульвару, выстланному из живых, но немых существ.
От его слов я чуть ли не подпрыгнул на месте, ибо только что пережитый ужас ввёл меня в экзистенциальный шок.
– Да чёрт тебя дери! – Заорал я. – Ведь там были люди, – я запнулся. – Почти люди. Вернее то, что от них осталось!
Я испугался собственных слов. Малахий утвердительно покачал головой.
– Да, да. За всё приходится платить, и люди продают и продаются, – он покосился на мою книгу. – Взамен они получают всё, что хочется их ненасытному уму и телу. Поверь, причин предостаточно, чтобы испить той дряни. Главное вовремя остановиться, но людям с их жалкими душонками всегда чего-то не хватает. Один алчет, другой пресыщается, третий, окончательно уподобившись тени, продаётся окончательно ради последнего прожорливого глотка. – Лицо Малахия исказила гримаса отвращения. Он вознес надо мной руки как в фильмах ужаса:
– Стр-а-а-ш-ш-но?
Я отмахнулся и двинулся прочь от этой таверны. Малахий увязался за мной.
– Зачем тебе бутылка да ещё тёмно-синяя с тонким горлышком?
– Слышал в местных байках о её чудодейственном составе, – отрезал он. – Сплетни здесь плетут как паутину.
– Что же в ней такого особенного?
– Не твоё дело.
– Ладушки, – согласился я. – Не особо и хотелось ввязываться в твои дела. А ты и в правду падший?
Малахий остановился и взглянул на меня так, что я почувствовал ядовитый укор в его малахитовых глазах.
– Когда-то я был ангелом хранителем, – договорив, он коснулся моего запястья. Я невольно закрыл глаза и меня поглотил яркий чистый свет, в котором увидел, как выяснилось позже, его воспоминание.
Они сидели на черепичной крыше и считали облака.
– Знаешь, – с долей отчаяния вымолвил один другому, – мой мальчик болен.
– У него есть любящие родители, – вздыхая, отозвался второй очень похожий на Малахия. – Они о нём позаботятся.
– Да, позаботятся, – со вздохом подтвердил первый. – Ему повезло только в этом, а впрочем, всё так, всё так… – он склонил голову и замолчал.
– Мой сирота, – угрюмо признался второй. – Счастье бывает разным.
В заключение своих слов он посмотрел куда-то вдаль и, заметив ребенка играющего в песке, немного успокоился.
– Интересно, кто его полюбит? – Нахмурившись, спросил первый. – Кому нужны брошенные дети? Кому станут нужны сами же родители, если не их родному чаду? Кто будет помнить, и кто принесёт на могилы цветы? Кто расскажет о своих предках своим же детям?
– Расскажут и будут помнить дети повзрослевших детей. – Заострив взгляд на облаках, проговорил второй. – Главное, чтобы было о ком рассказывать.
– В таком случае Человек должен стать примером.
– Примером? – Выпрямив спину, отозвался второй, – на кого детям смотреть как не на взрослых, а те в свою очередь, увы, порой не самые лучшие герои.
– Десятое облако. …Десять уже пролетело мимо нас. Будет дождь. Сегодня сильный ветер.
– Мальчик умрёт.
– Я знаю. Поэтому он сирота?
Второй задумчиво посмотрел себе под ноги.
– Они усыновят его.
– Облака.
– Что?
– Посмотри, облака. Они совсем белые, видимо Боги смеются, пока мы здесь восседаем на крышах.
– На небесах всегда праздник.
– Но сегодня будет дождь.
– Нам пора.
Они поднялись и, расправив огромные крылья, взмыли в облака. Больше их никто не видел.
– Ого! Круто! – От увиденного зрелища я расщедрился на возгласы. – Что это было?!
Малахий удовлетворённо потёр ладони.
– Моё воспоминание.
– Значит, и я так могу?
– Нет, не можешь. – Огрызнулся он. – У тебя ещё нос не дорос. Не обижайся. – Последнее слово было сдобрено ангельской улыбкой. – Видишь ли, – продолжил разглагольствовать Малахий, – в мире душ всё иначе. Здесь можно передавать друг другу воспоминания, а так же часть энергии, обмениваться мыслями, – он осёкся. – Это не как с дельцами…
– Да куда уж мне, – вспылил я, – с моим скудным опытом и тем более я кота задавил!
Малахий раздосадовано смерил меня взглядом.
– Куда крылья дел? – Прямо спросил я. – Мешать стали или пропил?
Мой собеседник изменился в лице – резко осунулся и побледнел. Тем временем как порядочный человек, я почувствовал угрызение совести и даже устыдился своих бестактных вопросов.
– Иногда от жизни хочется чего-то большего, – не сводя с меня глаз начал он, – и тогда я влюбился и полюбил. Мы воплотились на Земле, выбрали подходящие тела и даже родились в один день с разницей в два часа. Мне хотелось быть старше, – Малахий усмехнулся и отвернулся от меня.
Стоя ко мне спиной он тихо спросил:
– Ты когда-нибудь хоть раз кого-то любил?
Я развёл руками:
– Боль от неё стара и вездесуща как пыль. Она определяет мимику, твой взгляд, жизнь. И селится острой иголкой где-то в области сердца. Периодически, как и всякая другая боль напоминает о себе и чаще всего под вечер, когда сгущаются сумерки, когда рядом никто о тебе не хлопочет. Не обнимет. Не вообразит себя половиной и тебя половиной. Когда ты наедине с тишиной сам по себе, один. Ничей.
– Выходит, что от твоей любви осталась только боль? – Он медленно повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.
– Пустота, – поправил я и, столкнувшись с ним взглядом, невольно отшатнулся.
– У меня был старший брат. – Презренно смотря, сказал он. – Родной. Ключевое слово «был» потому что на днях помер и надо сказать как свинья под забором. Грешил, как дышал. В общем, форум местным чертям такой задал, что в эти края прибыл без приглашения. Короче говоря, никто его здесь не ждал, дабы в конец не совратить чертенят, но душа брата устыдилась и стала неупокоенной.
Он прервался и тяжело вздохнул:
– Знаешь, крылья ангела дорого стоят.
– Нашёл? – С неким подозрением выслушал я его.
Он подмигнул мне и весь засветился как звезда на рождественской ёлке.
– Ты меня бесишь, – вдруг слетело с моего языка, – стоишь тут весь из себя счастливый, аж треснуть хочется. И где он?
– Кто? – Малахий растеряно захлопал ресницами, словно вместе с крыльями ему и память отшибло.
– Брат твой! – Меня почему-то выводила из себя его история.
– Мэдарт, – он досадливо потер подбородок. – Это ты.
У меня челюсть отвисла, а глаза полезли на лоб.
– Сколько себя помню, всегда был таким. На Земле мне дали совсем другое тело, которое ты имел возможность видеть и ненавидеть.
– Теперь понятно, почему так бесишь!
Малахий беспокойно переступил с ноги на ногу:
– Где твой билет?
Я закатил глаза и принялся шарить по карманам.
– Держу пари, что ты пил из тех бутылок и пропил крылья! Ах, бедненький и несчастный братец, как же ты скатился в тартарары?
Малахий сделал вид, что не расслышал. Ни дна ему, ни покрышки! Этот сукин сын всегда умел сдерживать свои эмоции! Что ж умение владеть собой досталось ему вместе с наследством. Меня-то уберегли от такой участи, видите ли, я всё пропью.
– У тебя бездонная яма вместо карманов?! – Взбесился он, будто сорвался с цепи. Я оторопел. Его явно волновала фотография, и он нахально выхватил её, как только она показалась в моих руках. Малахий с осуждением посмотрел на меня. Его малахитовые глаза засверкали как у бога громовержца.
– Почему так, Мэдарт? – Раздраженно спросил он. – Почему ты стал таким?
– Каким?! – Переспросил я. – Неудобным для тебя?
Он замотал головой, мол, я опять всё выворачиваю и переворачиваю с ног на голову.
– Я не просил тебя нянчиться со мной! – Вспылил я. – Я же умер! Умер, чёрт вас всех дери! Почему это всё не закончилось?!
– А ты думал, что будет так просто? – Проговорил он, сквозь зубы. – Ты думал, что после смерти всё – конец бытия? Ошибаешься, брат! Мы с тобой ещё как следует, не поссорились и, кстати, ты мне задолжал!
– Что?! – Я покраснел от злости, замечая, как припрятывает фотографию моей супруги.
– Помнишь день моей свадьбы? – Пятясь назад, спросил он. – В пьяном угаре ты пытался пожелать нам счастья, но, увы и ах, не смог выговорить и пару фраз. Мать всю душу из-за тебя вымотала! Отец верил тебе и доверял, а ты как яд, как чума! Ты отравляешь своим присутствием жизнь! Ты разносчик боли и слёз! Какого дьявола ты угнал батин грузовик и разбил его?!
Глаза Малахия сверкали. Ещё минуту и он метнёт в меня молнией и разразится гроза.
– Ну, скажи мне, дорогой брат, кто потом расхлёбывал всё это дерьмо?! Кто возился со штрафами и прочими расходами?!
– Ты нашёл меня, – тихо сказал я, – чтобы забрать свои деньги?
Малахий треснул себя по лбу и покрутил у виска. Между тем я вывернул пустые карманы, – здесь банк или чековые книжки есть? Заметь, – я посмотрел по сторонам, – это мой персональный ад и тебе нет места среди неудачников!
Малахий обнажил свою ослепительную до презрения улыбку.
– Мэдарт, ты непревзойденный эгоист.
Он подошёл ко мне. Я насторожился. Ловким движением руки брат схватил меня за запястье, и я погрузился в воспоминание…
Летний день смешивался с придорожной пылью, оставленной от нашего грузовика. Узкая серпантинная дорога, извиваясь, убегала вдаль, создавая иллюзию бесконечного путешествия. Доехав до очередной заправки и налив полный бак, мы вновь отправились навстречу переменам застоявшейся жизни. Все мои мысли были о случившемся путешествии, о новой должности отца, что и послужила переезду из столицы в глухой пригород. Папа говорил: – это ненадолго всего лишь на пару лет, а мама впрочем, не настаивала на скором возвращении. Единственное, что её беспокоило эта моя учёба, и учёба моего младшего брата, на которую мы умудрялись опаздывать, а по правде говоря, попросту прогуливали.
Новый дом оказался лучше прежнего – огромный хоть в догонялки играй, но лучше в прятки, что мы и делали с братом, утаивая друг от друга всякие занятные безделушки. За нами теперь некому, да и некогда было смотреть. Мама целыми днями занималась какой-то вечно незавершенной уборкой, а папа пропадал допоздна, улаживая неадекватное распространение финансовых дыр. Грех при таком раскладе не прогуливать школу, но кто-то позавидовал и донёс, тем самым согрешив почище нас.
Сначала узнала мама, потом очень быстро разгневался папа, и мне с братом влетело по первое число. В такие моменты наша семья разом просвещалась, но на короткий срок. От переизбытка внезапного озарения, мы с братом превращались в послушных тружеников и тут же, задним ходом, на цыпочках проникали за стены своих комнат, где в тайне продолжали делать умный вид и складывать бумажных журавликов.
Тогда и сейчас я по-прежнему уверяю, что учёба и детство несовместимая вещь. Бывало, сидишь за партой, смотришь, замечтавшись в окно, отчего вся душа щебечет как птичка певчая и вдруг, ни с того ни с сего, учитель физики вызывает твою неугомонную душу к доске. Пристаёт к тебе как медведь к мёду, со своим вторым законом Ньютона, а тут бы ещё про первый вспомнить, но помнить нечего, ибо на меня не действуют силы науки. Отделавшись скомпенсированной двойкой, что уравновешивала учительский пыл, я равномерно удалялся в прямолинейном движении, пытаясь определить распространение оценки до ушей моего отца, которая явно имела ускорение, сконцентрированное в материальной точке моего преподавателя.
Помню, однажды перед сном мы с братом мечтали стать великими путешественниками, которые бы не побоялись плыть за шиворот горизонта, чтобы найти там кладбище забытых снов.
– Знаешь, – сказал он мне, – я бы мог стать космонавтом.
– Как инопланетяне? – Удивившись, переспросил я.
– Отец всё равно отдаст меня куда надо, а не туда, куда хочется мне.
Брат высунулся в окно и задрал голову. – Как ты думаешь, – спросил он, всматриваясь в звёздное небо, – они видят меня?
– Думаю, что нет, – отозвался я, укладываясь под одеяло. – Ты для них слишком маленький.
– А на Луне кто-нибудь есть? – Не унимался он.
–Конечно, есть, – буркнул я, переворачиваясь на другой бок.
– Тогда почему мы не дружим?
– Наверное, им некогда. Они слишком заняты своими делами.
– Почему взрослым нужно ходить на работу?
– Чтобы дети могли играть, – почесав затылок, ответил я, – если бы не взрослые, то тогда пришлось бы работать нам.
– Знаешь, мы счастливчики. – Договорив, он посмотрел мне в глаза, – у нас живы родители.
– Да, – вторил я. Мне вспомнилась девочка, у которой нет мамы. – Тогда нам повезло вдвойне.
– Это почему же?
– Они ещё и любят друг друга.
– А разве семьи создаются не любя?
– Не знаю, – пожимая плечами, сознался я. – Взрослым много чего дозволено. Они сильнее и могут пороть ремнём. Ещё я видел, как родители моего одноклассника сильно оттаскали его за уши.
– О, это больно, – добавил брат, прикрывая одно ухо ладошкой.
– Я боюсь этих взрослых. – Брат удивлённо покосился в мою сторону. – Я не хочу, чтобы они так по-взрослому друг на друга обижались. Они очень страшно кричат. Пусть лучше понарошку.
– Понарошку? – Переспросил он. – Это как? Ведь на то они и взрослые, чтобы быть серьёзными.
– Значит, мы тоже станем такими? – Скривив брови, спросил я. – Будем серьёзно наказывать?
Брат пожал плечами и тихо продолжил:
– Мне не доводилось слышать, чтобы отец кричал на мать, но однажды я видел, как наш дядя Томми бил тётю Лию и почему-то прямо на глазах крошки Софи. Знаешь, мы с тобой должны стать понарошку взрослыми, – грустно предложил он. – Но по-настоящему счастливыми.