Равновесие. Стена

От автора

Прежде чем вы откроете эту книгу, я хочу сказать несколько слов.

Это моя первая книга. Она родилась в моём воображении, росла вместе со мной и наконец доросла до того, чтобы выйти к вам. Все персонажи, события, диалоги и миры — плод вымысла. Если вдруг вам покажется, что кто-то из героев похож на реального человека, или какое-то событие напоминает то, что было на самом деле, — знайте, это случайность. Я никого не имела в виду.

В книге есть непростые сцены, я не стала их смягчать, потому что история требовала честности. Но я очень прошу вас: будьте бережны к себе. Если чувствуете, что сейчас не время для таких тем — отложите книгу на потом. Она подождёт.

Главное, что я хотела сказать этой книгой: даже когда весь мир против тебя, даже когда ты в самой глубокой тьме — внутри тебя всегда есть что-то, что способно сопротивляться. Не сдаваться. И иногда это «что-то» оказывается сильнее, чем ты думала.

Книга состоит из двух частей.

Я желаю вам приятного чтения. И спасибо, что вы со мной.

P.s. Прочитайте также мою книгу "Создатель" для полного погружения в мироустройство этого романа.

Пролог

Что делать, когда не остается надежды?

Не как в клише: «надежда умирает последней», произойдет чудо, и добро победит зло. Что, если добро хочет искоренить зло? Что, если добро поступает хуже зла?

Баланс. Везде нужен баланс.

Встать на сторону зла, чтобы его сохранить? Или встать на сторону добра и пытаться всех переубедить?

Делай выбор.

Только не жалуйся потом. Никто не любит нытиков. Даже я.

Глава 1. Кора

Лязг цепей. Где-то далеко. Или у меня в голове? Боль. Боль...

Она не накатывает, не вспыхивает. Она просто есть. Везде. Сразу.

Я делаю вдох – резкий, рваный. Воздух будто режет изнутри. Я не могу открыть глаза. Темно.

Или я уже их открыла?

БОЛЬ.

Снова.

Снова.

Снова...

***

Громкий писк проносится сквозь сон. Я дёргаюсь, вслепую шарю рукой по тумбочке. Звук обрывается, тишина возвращается. Сердце всё ещё колотится, дыхание сбито.

— Опять... — голос хриплый, почти чужой.

Последнюю неделю я практически не сплю, тело отключается, а мозг — нет. Приходится подскакивать среди ночи в поту и с дикой одышкой. Кошмары меняются, но ощущения остаются теми же.

Боль.

И одиночество.

Закрываю глаза на секунду и тут же открываю.

Нет. Хватит.

Поворачиваю голову, на тумбочке стоит пустая кружка и телефон. На экране пропущенные — бабушка, два раза. За окном только начинает светать, весенний Лондон не спешит просыпаться. Откидываю одеяло, ноги опускаются на холодный пол, вызывая волну мурашек. Поднимаюсь и иду к коврику. Зарядка — единственное, что осталось от прошлой жизни, отец приучил. «Голова дурит — заставь тело работать, — говорил он, постукивая себя по виску. — Мышцы глупые, они устанут и заткнутся, а за ними и мозг подтянется». Я следую его совету уже год, он почти всегда работает. Начинаю медленно, позволяя телу проснуться. Каждое движение вытягивает остатки кошмара из суставов, мысли становятся тише, пульс ровнее. Когда наконец выдыхаю и расслабляюсь, лёжа на коврике, в комнате уже светлее. В груди — не спокойствие, но хотя бы тишина. Поднимаюсь, беру полотенце и бреду в ванную, по пути снимая одежду. Долго стою под струйками воды, почти не двигаюсь. Мышцы, разогретые зарядкой, наконец расслабляются, голова перестаёт раскалываться. В памяти всплывают обрывки кошмара.

Темнота, цепи. И голос, которого я не помню, но он где-то там, на грани сознания, ждёт.

Я часто моргаю, протираю глаза руками. Взгляд падает на деревянный гребень у раковины, он с потёртыми зубьями, старый, с едва заметным узором на ручке. Подношу его к волосам, и в нос резко бьёт запах лаванды. Бабушка. Она забыла гребень ещё давно, но её запах держится на нём до сих пор. Прячу его в ящик, в самый дальний угол.

Запотевшее стекло скрывает отражение — и, наверное, это к лучшему.

Лестница скрипит, когда спускаюсь на кухню, дом живёт своей жизнью: шорохи, тихие трески. Все мои движения отдаются эхом.

На кухне пусто. Кидаю пакетик чая в кружку, заливаю кипятком, смотрю, как вода темнеет, как поднимается пар. Размешиваю сахар, стук ложки разносится по дому. Слишком тихо. Год назад здесь было по-другому. Мама гремела кастрюлями, отец читал газету в кресле и громко осуждал политиков.

Теперь здесь только я.

Красный диплом, золотая медаль и работа в кофейне. Зато эспрессо научилась варить идеально. Мама бы гордилась. Наверное.

Не спеша собираюсь на работу: каблуки, юбка-карандаш, голубая рубашка, всё по стандарту. Входная дверь захлопывается за моей спиной чуть громче, чем нужно. Спускаюсь по ступеням, автоматически проверяя карманы.

Ключи. Телефон. Наушники. Карты.

Всё на месте.

Весна в Лондоне — это не про солнце, а про мокрый асфальт и запах дождя, который так и не закончился. Люди уже спешат, лавирую между ними, кто-то задевает плечом и не извиняется, я тоже. До кофейни осталось идти десять минут. За это время успеваю подумать уволиться, вспомнить маму, понять, что снова забыла позавтракать, и решить, что всё таки не уволюсь.

Дзынь.

Звонок колокольчика над дверью звучит как обычно. Захожу в подсобку, собираю волосы, завязываю фартук, руки делают всё сами. Включаю кофемашину, проверяю температуру молока, протираю стойку. Тодд появляется через десять минут, он всегда опаздывает, но начальнику всё равно – парень умеет улыбаться гостям. Я не умею. Поэтому он на кассе, а я за кофемашиной.

— Уйду пораньше сегодня, — без приветствий говорю напарнику.

Тодд поднимает голову от кассы.

— Зачем?

— На кладбище. К родителям. Хочешь со мной?

Он сразу меняется. Взгляд виноватый и неловкий.

— Извини, я не знал, — тихо отвечает парень.

Конечно, не знал. Никто не знает, если не сказать прямо. И даже тогда — не понимают.

— Ты поэтому работаешь в кофейне? Родители не смогли обеспечить? —Рик. Бестолочь.

— У меня красный диплом, а у тебя какого цвета? — шумно вздыхаю, лицо перекосилось так, будто мне лимон целиком засунули в рот. — Жёлтый?

— Почему жёлтый? — удивляется парень.

— Такие выдают умственно отсталым детям после садика.

Рик закатывает глаза и уходит обслуживать столики. И как его люди терпят? У меня челюсть сводит, как только он рот открывает. Хотя, впрочем, он неплохой человек, но язык я бы ему всё равно подрезала. Пытаюсь скоротать время, в третий раз разбираю сорта кофе, протираю рабочее место. Взгляд падает на часы — пять вечера.

Вдыхаю полной грудью, на сегодня смена закончена.

Обожаю весну. Пахнет мокрым асфальтом и свежей травой. Гул автомобилей и сплетни двух проходящих мимо подруг дополняют образ города.

На кладбище идти недолго. Дорога туда кажется всегда короче, чем обратно. Я уже знаю каждый поворот, каждый фонарь, даже трещину на асфальте, которую мама всегда переступала и приговаривала: «На удачу». На моём лице медленно появляется тёплая улыбка. Останавливаюсь у ворот, как будто если не зайти — их смерть не станет реальностью. Иду по знакомой тропинке, считаю шаги, от входа ровно сто сорок три, как обычно. Погода постепенно меняется, холодный ветер лезет под куртку, вызывая мурашки. Присаживаюсь на корточки у промёрзшей земли.

— Я закончила университет, мам. Красный диплом, как ты и мечтала, — с выдохом и грустной улыбкой говорю я.

— Правда, всё не так, как предвещал папа, — поворачиваю голову ко второй могиле, — без связей никуда не пробиться.

Диплом теперь пылится в ящике стола. Мама бы гордилась?

Она всегда говорила: «Главное – не потерять себя». Я не теряю, просто жду, сама не знаю чего.

Одинокая слеза скатывается по щеке, оставляя мокрую дорожку. Рука дрожит, но я всё же её смахиваю. В груди закипает что-то горячее, давлю это чувство, пока не перестаю дышать.

Смерть — наверное, самая тихая и самая громкая тайна человеческой жизни. Родители разбились на машине по дороге домой. Была сильная гроза, ветер буквально срывал ветви, некоторые деревья вырывались с корнем. СМИ описали это как несчастный случай: мокрая трасса, опасный поворот, плохая видимость. Никто точно не знает, что происходит после остановки сердца — исчезаем ли мы, или перерождаемся в нечто иное, за пределами нашего понимания. Важнее не ответ, а сам вопрос. Когда мы по-настоящему допускаем мысль о конце, привычные вещи перестают быть обычными. Время ощущается острее, слова — весомее, а моменты — хрупче.

Возможно, именно в этом и скрыт смысл — не разгадать тайну смерти, а яснее увидеть жизнь?

— Ровно год, — мой голос звучит устало.

Слова повисают в воздухе и растворяются. Никто не отвечает.

Я выхожу с кладбища, сворачиваю в парк.

Весна.

Время, когда всё оживает. Из земли прорываются маленькие росточки, свежая зелёная трава. Оглядываюсь и вижу на скамейке белую кошку, она сидит неподвижно, смотрит вверх. Поднимаю взгляд, на ветке сидит птица. Кошка не охотится, не крадётся, просто наблюдает. Сажусь рядом, животное даже не оборачивается.

— Тоже устала? — спрашиваю шёпотом.

Она медленно моргает и снова переводит взгляд на птицу. Протягиваю руку, едва касаюсь мягкой шерсти, как кошка встаёт и уходит. Дикая. Птица улетает следом.

Смотрю на пустую ветку, поднимаюсь и иду дальше.

***

Дом встречает запахом старого дерева. Ноги гудят, хочется лечь спать и ни о чём не думать, но так не получается. Сбрасываю одежду на пол и захожу в душ, горячий пар наполняет ванную. Если после смерти мне уготован отдельный котёл в Аду, думаю, я здорово расслаблюсь в нём. Рыжие волосы прилипли к загоревшей коже лица, на щеках начали появляться первые веснушки, тёмные глаза выделяются, будто не мои. Чужие.

И когда они перестали быть моими?

На подумать уже не остаётся сил. Ночь приходит незаметно. Гашу основной свет и включаю настольную лампу, в темноте слишком много места для мыслей.

Так одиноко.

Скрип.

Замираю.

Дом. Просто дом. Старый, поэтому так и должно быть. Логично. Закрываю глаза и считаю про себя.

Раз.

Два.

Три.

Скрип повторяется.

Ближе.

Четыре.

Пять.

Шесть...

Не открывать глаза.

По спине проходит холод.

Семь.

Восемь.

Девять.

Не двигаюсь.

Тишина.

Десять...

Почти проваливаюсь в сон, когда отчётливо ощущаю чьё-то присутствие прямо передо мной. Пульс учащается. Крепко зажмуриваюсь.

Не хочу.

Не могу.

Темнота становится ближе, и в ней будто кто-то наблюдает за мной, ждёт. Отворачиваюсь к стене и заставляю себя не думать об этом, но сон приходит не сразу.

Глава 2. Хранитель

Она почти чувствует это. Не понимает, но чувствует.

Люди редко замечают подобное, даже когда я стою вплотную, даже когда тень становится глубже, чем должна быть. Они смотрят сквозь, отводят глаза, убеждают себя, что показалось. Их мозг отсекает то, что не вписывается в привычную картину мира. Слишком страшно. Слишком непонятно. Проще сделать вид, что ничего не было.

Я не обижаюсь, мне даже нравится.

Раньше они были другими. Люди просыпались и благодарили за новый день. Смотрели на небо и видели там не просто облака, а чьи-то крылья.

Они верили.

Надеялись.

И ангелы были сильны.

Теперь всё иначе.

Я часто бываю среди людей, наблюдаю. Они перестали верить во что-то, кроме себя. Им нужно всё и сразу: деньги, власть, чужая боль, чужая женщина, чужая жизнь. Говорят громко, но не слышат друг друга. Люди идут, уткнувшись в землю или экраны, спешат туда, куда не хотят идти. Зависть гложет изнутри, гнев выплескивается на прохожих, алчность продаёт последнюю совесть.

Мир стал громким и злым. Голодным. И этот голод — не физический. Он где-то глубже, его чувствуешь сразу, как запах.

И мне это нравится.

Я видел, как человек продаёт друга за должность. Как женщина улыбается — и в следующую секунду вонзает нож в спину словами. Как мать отворачивается от собственного ребёнка, потому что «не вовремя».

Ангелы тихо умирают. Не в бою, нет. Это было бы слишком достойно. Они исчезают медленно.

Их райские города давно рассыпались в пыль. Те, кто остался, выживают в заброшенных церквях, в подвалах, в руинах собственной веры. Их крылья больше не сияют — они серые, облезлые, еле держатся на исхудавших плечах.

Ангелы злы. Ангелы устали. Ангелы готовы на всё, чтобы выжить.

Демоны же... демоны процветают. Люди сами приносят свои души.

На блюде.

С поклоном.

С благодарностью.

Чем больше злости, чем больше боли, тем сытнее наш мир.

Меня зовут Хранитель. Меня так называют. Моё имя давно стерлось, оно осталось далеко позади. Я коллекционирую души. Не из голода, не по приказу, не потому, что так надо. Просто... мне скучно, и они интересные. Каждая — как книга. Кто-то пишет свою историю скучно, серо, предсказуемо. Таких я не трогаю. Зачем?

Но есть другие, они яркие. Они мечутся, страдают, любят, ненавидят, боятся. За ними интересно наблюдать, а если ещё немножко помочь — подбросить кошмар, поскрипеть половицей, мелькнуть тенью в углу, — душа становится ещё сочнее. Она наливается страхом, в её жилах течёт адреналин и желание жить. От ужаса их душа сама готова выпрыгнуть из тела.

Я не ем их.

Я...смакую.

Разглядываю на свет, ищу в них то, чего нет в других, а в конце вытягиваю жизнь. Ощущение — как сделать глоток ледяной воды, когда горло пылает от жажды. Обычно говорят «душа выходит из тела», у меня же наоборот — внутри появляется ещё одна.

Но эта девушка...

Я впервые узнал про неё несколько дней назад. Морт подошёл ко мне в зале. Он — почти единственный, кто может говорить со мной без запинки, но и этот первые сотни лет держался на расстоянии, смотрел с опаской, будто я мог разорвать его в клочья без причины.

— Есть одна интересная душа, — сказал он, и в его голосе прозвучало недоумение. — Двадцать пять лет, сирота, сознание — как запечатанный сейф.

Я поднял голову.

— Ты пытался?

— Три дня, — он проводит рукой по светлым волосам. — Нашёл её мечту. Самую глубокую. Развернул перед ней целый мир. Она смотрела на это и плакала, а потом закрыла дверь. Сама.

Морт работает иначе, он забирает чувства. Входит в людей не через страх, а через желание. Находит человека в самый слабый момент, когда мечта становится нестерпимо близкой, а реальность — чрезмерно тяжёлой. И предлагает сделку. Без обмана. Человек получает ровно то, о чём молил судьбу годами: любовь, успех, возвращение умерших. А взамен Морт забирает способность чувствовать то, о чём были эти мольбы. Люди не знают об этом, пока не становится слишком поздно. К тому моменту договор уже подписан.

Я считаю это скучным, он считает мои методы грубыми. Мы спорим об этом уже несколько сотен лет.

— Почему? — спросил я.

— Стена, — ответил Морт. — Я даже не царапнул. Подумал, тебе будет интересно.

Демон был прав, мне стало интересно.

Пятый день я хожу вокруг неё, пятый день я посылаю ей сны — один страшнее другого. Она просыпается в поту, мечется, боится. Я вижу это.

Но душа не поддаётся.

Она как будто закрыта, заперта изнутри. Я тянусь к ней — и натыкаюсь на стену. Не барьер, не защита, как у ангелов.

Стена.

Невидимая, холодная, чужая.

Это бесит.

Я наблюдаю за ней из тени комнаты. Слышу, как быстро бьётся её сердце от скрипа. Она меня чувствует. Волосы, разбросанные по подушке, едва подрагивают. Но сейчас я оставлю девушку в покое. Есть другие дела. Делаю шаг назад, и пространство вокруг сжимается.

***

Ад встречает привычным гулом. Я появляюсь в центральном зале. Он живёт: шепчет, дышит, стонет. Факелы горят тускло, пламя едва шевелится, будто пространство здесь слишком тяжёлое, даже для огня. Потолок теряется в темноте, стены уходят вверх, и чем выше, тем чернее камень, тем плотнее мрак. Где-то в глубине кто-то коротко смеётся, чуть дальше раздаётся глухой удар, будто о камень бросили что-то тяжёлое.

Иду вперёд.

В центре — возвышение. Камень тёмный, почти чёрный, отполированный до гладкости. Там сидит фигура. Она не двигается, но пространство вокруг искажается.

Я останавливаюсь на расстоянии.

— Ты задержался.

Склоняю голову.

— Был занят.

Пауза. Он не задаёт лишних вопросов.

— Твои тени видели передвижения ангелов?

— Они собирают силы у запада.

— Уничтожь.

Сатана редко покидает свои покои. Правит несколько тысячелетий, ему давно всё наскучило. Войны, интриги — это стало для него рутиной. Поэтому правитель всё делает через нас.

Я смиренно склоняю голову, жду пару секунд и выхожу из зала. Тяжёлые створки смыкаются за спиной с глухим стуком, отсекая давящую ауру. В коридоре позволяю себе выдохнуть, но не от страха, а от скуки. Все эти разговоры об ангелах — одно и то же уже который век.

Не люблю делегировать грязную работу, когда хочу размяться. Тени — они для слежки. Для убийства есть я.

Выхожу во внутренний двор, ветер тут же поднимает мои перья, играется с ними. Один резкий взмах крыльев, и я уже под облаками. Взгляд проходится по границам, по острым скалам, по рекам лавы. Всё тёмное, пустое, но кое-что выбивается из привычного. Что-то светлое...Улыбка медленно растягивается на моём лице.

***

Нахожу их на западной границе. Четверо ангелов сидят у костра — жалкое подобие тепла в этом мёртвом месте. Их крылья сложены, свет исходит от них слабо, тускло. Они даже не слышат моего приближения, не чувствуют тьмы, которая сгущается у них за спиной.

Обожаю этот момент. Секунду перед тем, как всё рушится. Тишину, когда они ещё ничего не знают.

Первый поворачивается, когда я уже стою у него за плечом. Его глаза расширяются, рот открывается, но крик не успевает родиться — моя рука входит ему в грудь сквозь рёбра. Сквозь свет, который пытается защитить его. Чувствую, как его сердце бьётся в моём кулаке.

Раз.

Два.

Три.

Сжимаю. Оно лопается, как переспелый фрукт. Тёплая кровь заливает пальцы. Ангел падает, даже не взмахнув крыльями.

Второй вскакивает, пытается взлететь, его крылья расправляются — белые, красивые, глупые. Я ловлю его за левое крыло у основания и дёргаю. Хруст. Как перелом сухой ветки. Он кричит. Отпускаю, ангел падает на землю, пытается подняться, но крыло висит под неестественным углом, кости торчат сквозь кожу и перья.

Третий бросается на меня. Энергия в его руках вспыхивает ослепительно. Он бьёт прямо в грудь. Я чувствую слабое, приятное жжение. Он бьёт снова. И снова. Я не уклоняюсь. Пусть тратит силы, пусть верит, что побеждает. В его глазах появляется надежда — и это самое сладкое.

— Всё? — спрашиваю.

Ангел замирает. Надежда гаснет, сменяется ужасом. Я беру его за горло, но не сжимаю сразу, провожу пальцами по его шее, чувствуя быстрый, панический пульс.

— Моя очередь, — шепчу.

Тьма вырывается из моих пальцев, впивается в его кожу, затекает под неё, в вены, в лёгкие. Он синеет на глазах. Свет внутри него мечется, пытается выжечь тьму, но не может. Моя сила глубже, и она уже внутри. Ангел падает на колени, хватает ртом воздух, но воздух не идёт. Тьма душит его изнутри. Когда он затихает, я отпускаю его тело, и оно падает лицом в пепел.

Четвёртый бежит. Умный. Жалкий. Я даю ему фору.

Сто метров.

Смотрю, как он перебирает крыльями, как его силуэт становится меньше на фоне багрового неба.

Двести.

Медленно вытягиваю руку, тьма собирается в ладони, формуется, заостряется. Копьё. Идеальное. Тяжёлое.

Триста.

Я бросаю не глядя.

Копьё входит ему в спину между крыльев, он даже не успевает вскрикнуть — просто замирает в воздухе, как бабочка в коллекции. Глухой удар о землю...тишина.

Не буду убивать его. Пока.

— Отведите его вниз, — бросаю подоспевшим низшим. — Живым.

Бесформенные серые существа скалятся, хватая ангела за крылья. Тот кричит, когда они волокут его по камням. Кричит громко, чисто.

В голове появляется лицо девушки.

Интересно, она будет так же кричать, когда я доберусь до её души?

На мгновение замираю.

Нет. Не сегодня.

Я дарю ей эту ночь.

Пусть спит.

Это ненадолго.

Следующие ночи будут намного хуже.

Глава 3. Кора

Я проснулась без будильника, и это было настолько непривычно, что первые секунды просто лежала, уставившись в потолок.

Обычно он орёт, будто от этого зависит судьба человечества. Сегодня же — тишина, только редкие птицы за окном и шум просыпающегося города. Машины где-то внизу, хлопающие двери, чьи-то голоса — всё это звучит так далеко, будто меня не касается.

Сердце бьётся ровно, дыхание спокойное, ни паники, ни обрывков кошмаров, только вновь ощущение, что кто-то наблюдал всю ночь. Внутри пусто — не та давящая, липкая пустота, которая обычно наваливается по ночам, а спокойная, как после долгой болезни.

— Наконец-то, — шепчу, чувствуя, как уголки губ сами тянутся в слабую улыбку. — Организм решил дать мне отпуск.

Я лежу, не двигаюсь, наслаждаюсь этим непривычным состоянием. Жаль, скорее всего это ненадолго. Лениво сползаю с кровати, плетусь на кухню, холодный пол неприятно отзывается в ступнях, заставляя поёжиться. Чайник щёлкает кнопкой, я достаю кружку, ставлю — и замираю.

На столе стоит миска. Беру её в руки.

Обычная. Керамическая. Белая.

Пустая.

Медленно оглядываю комнату.

— Я что...вчера ела из миски?

В голове пусто, ни одного воспоминания, совершенно не помню, откуда она взялась. Ставлю миску обратно.

— Ладно.

Мало ли, живу одна, никто не осудит.

Чайник свистит, вырывая меня из размышлений. Я машинально кидаю пакетик, обхватываю кружку руками и зависаю у окна. Серое небо, мокрый асфальт, люди куда-то спешат.

Ничего нового.

Делаю глоток и морщусь — горячо.

И в этот момент слышу.

Тихий скребок.

Ноги прирастают к полу. Осторожно поворачиваю голову. У двери на кухню сидит белая кошка.

Та самая из парка.

Мы смотрим друг на друга.

— ...серьёзно? — выдыхаю.

Кошка не двигается.

— Ты откуда взялась?

Тишина.

Быстро оглядываюсь по сторонам в поисках открытого окна или двери, но ничего не нахожу. Никаких щелей, никаких признаков того, что сюда вообще можно попасть.

— Я что, уже начала приглашать гостей во сне?

Кошка медленно моргает, и в этом есть что-то...осознанное. Словно она понимает каждое моё слово, но просто не считает нужным ответить. Я вздыхаю и ставлю кружку на стол, осторожно подхожу поближе. Она не убегает, не шипит, просто ждёт. Её янтарные глаза скользят по мне, будто оценивая. Приседаю, протягиваю руку.

— Если ты сейчас исчезнешь, я, наверное, действительно пойду к врачу.

Пальцы касаются шерсти.

Мягкая. Тёплая.

Настоящая.

Провожу ладонью за ушками, она тут же подаётся навстречу.

— Ну привет, — тихо говорю.

Кошка трётся о руку, как будто мы знакомы сто лет. Глажу её — и на секунду кажется, что это не я её трогаю.

А она — меня.

Странно.

Встаю, беру загадочную миску, наливаю в неё немного молока и ставлю на пол. Животное подходит, начинает спокойно пить — уверенно, без спешки. Будто всегда здесь жила.

Я опираюсь о стол, наблюдая.

— Имя тебе придумать, что ли...

Она поднимает голову, смотрит прямо на меня. Щурюсь, перебирая в голове всевозможные варианты.

— Нет. С именами у меня плохо. Будешь просто кошкой.

Бросаю взгляд на часы.

— Чёрт, на работу опоздаю, — поворачиваюсь к кошке, — ты же не сбежишь?

Она лениво запрыгивает на стул, стоит пару секунду и укладывается, свернувшись клубочком.

Собираться приходится быстрее обычного, слишком долго возилась с новой обитательницей дома. Когда я уже стою в прихожей и накидываю пальто, кошка даже не поднимает головы. Подхожу к миске, ополаскиваю её и ставлю в шкаф.

***

Кофейня встречает привычным ароматом зёрен и шумом. Тодд уже на месте, он стоит за кассой, что-то весело объясняя пожилой даме. Она явно ничего не понимает, но кивает из вежливости.

— О, живая! – восклицает он, заметив меня.

Его лицо расплывается в широкой улыбке.

— Пока да, — бросаю, проходя в подсобку.

Через пару минут я уже стою за кофемашиной. Кофе, молоко, кофе, молоко — этот ритм успокаивает лучше любых лекарств.

— Ты сегодня выглядишь почти нормально, — замечает Тодд, поглядывая на меня из-за кассы.