Когда зацветёт земля…

– Вы когда-нибудь видели, как цветёт земля, Антон-бей? – спросил Мустафа, картинный турок с гуталиновыми усами и плутоватыми глазами, сверкающими под красной феской.

– Конечно, – ответил Антон.

Ему вспомнились апельсиновые плантации в танцующих на ветру пахучих облаках флёрдоранжа, гранатовые сады с точёными серьгами висящих фруктов, пламенеющие кармином маковые поля и серебряные оливковые рощи, полные нефритовых бусинок плодов.

– Конечно, – повторил он. – Я ведь проехал через всю Анатолию. Редко увидишь такую цветущую землю.

– Я совсем другое имел в виду, – улыбаясь с видом хранителя великой тайны, заметил Мустафа.

И, переведя взгляд куда-то в потолок, добавил:

– Вот если дождь всё-таки пойдёт, тогда поймёте, о чём я… Это стоящее зрелище, Антон-бей…

Антон подошёл к окну и отодвинул лапшеобразную занавеску. За стеклом, насколько хватало глаз, плосковато раскинулась однотонная песочно-бурая поверхность. Кое-где полянки бледной, будто давным-давно пожухшей, травы да крохотные обугленные деревца абрикосов разбавляли пейзаж. На мутноватом горизонте, похожие на семейство разнокалиберных гномов, маячили несколько туфо-вулканических образований. Возле них два пса – чёрный и жёлтый – плоть от плоти этой земли – застыли, принюхиваясь, ловя секретные, недоступные человеческому обонянию ароматы Каппадокии – неповторимой местности без запаха.

Антон всегда выбирал этот отель на окраине Аваноса вдали от туристических центров – большое приземистое здание, сложенное из того же туфа, что и пейзаж за окном. Пологие лестницы переходили в прямые коридоры с прохладными на ощупь сливочно-помадковыми стенами. Номера наполняли тяжёлые туалетные столики, толстоногие табуреты из тёмного дерева, изысканные зелёные светильники в османском стиле и внушительные кровати с изголовьями, заросшими мхом зелёного бархата. Из сумеречных уголков холла подавали призывные сигналы мягкие красные пуфики. По стенам группами и поодиночке радостно скакали великолепные лоснящиеся лошади, нарисованные на блестящих маслом картинах.

Основным достоинством гостиницы была тишина. Организованные туристы не задерживались надолго в столь отдалённом месте. Случалось порой, что завозили в него на специальном автобусе группу участниц какого-нибудь женского мусульманского клуба путешествий. В разноцветных пёстрых платках рассыпались они по коридорам, ни дать ни взять осколки османских изразцов, шумели вечером за ужином или утром во дворе перед отправлением в путь, после чего отель вновь окутывался безмолвием.

– Если вы готовы, Антон-бей, то можно идти в зал, – сказал Мустафа. – Следуйте за мной…

На первом этаже отеля располагался по-современному хищный бизнес-центр. Лаконичные столы и стулья, резкие прямоугольники оборудования давали там нешуточный бой восточным декоративным излишествам.

Мустафа распахнул перед Антоном дверь. Внутри помещения три турка, упакованные в неудобные скафандры европейских костюмов, улыбались во весь рот. «Насылсын? Ийийм, тешекюр эдерим.».1 «Сиз насылсыныз? Бен де ийийм, чок тешекюр эдерим».2 Свой мизерный запас турецких приветствий Антон израсходовал за полминуты. Когда же тот иссяк, все четверо немедленно принялись за дело. Нарочито радостно зашелестев бумагами, открыли папки и на нескольких экземплярах договора купли-продажи поставили удивительные, как арабская вязь, закорючки – личные подписи. Покончив с формальностями, турки затараторили.

– Поздравляем, поздравляем! Теперь вы совсем местный житель! Теперь вы – один из нас! Добро пожаловать в Каппадокию! Вечером мы это отметим. В семь часов прямо здесь, в ресторане… Всё меню продумано… Уж мы вас угостим… Мустафа давно получил распоряжения… До вечера! До встречи!

С успехом подражая манерам европейских служащих, они разбежались по делам.

– Чем пока займётесь, Антон-бей? – спросил Мустафа. – До ужина ещё далеко. Может, перекусите у нас?

– Нет, – ответил Антон. – Я лучше съем гёзлеме3 в Гёреме.

Он радовался, что не перепутал название места и блюда, как это случилось с ним в первый приезд. Видимо, и вправду понемногу становился местным. Он вывел машину с территории отеля. Налево совсем близко лежал центр Аваноса, однако Антон повернул направо, на Гёреме. Небо по-прежнему болталось над ним серое, как тряпка, которой только что вытерли залежавшийся слой пыли. Сухая тряпка, безо всякого намёка на влагу. Антону доводилось видеть Каппадокию бесцветной, выгоревшей под жестоким летним солнцем, а также украшенной снежными кружевами в январский мороз, когда вулканические «грибы» становились похожими на посыпанные сахарной пудрой бисквиты. Но никогда ещё не бывал он здесь под сухим пасмурным небом апреля. В такую погоду разнообразные вулканические породы выглядели одинаково тусклыми. Каппадокия смахивала сейчас на развёрнутую верблюжью шкуру с прицепившимися к ней скромными пустынными растениями.

Он гнал по дороге в Гёреме, пытаясь осознать произошедшее. Неужели сделка состоялась?! Длинной чередой всплывали в памяти изнурительные, вязкие, словно жвачка, переговоры; улыбающиеся в глаза агенты, клянущиеся свернуть для клиента-иностранца горы, но, в сущности, не делающие ничего. «Поразительно, как в этой стране вообще что-то строится, ездит, растёт… И сколько возни ещё предстоит, прежде чем я всё оборудую…» – думал он, проносясь мимо загона, откуда затравленным взглядом узников концлагерей смотрели на мир грустные и тощие лошади. «Хуже только сицилийские кошки…», – подумалось Антону. Он передёрнулся от жалости и вспомнил: «Каппадокия» означает в переводе «страна прекрасных лошадей».

***

«Чёрт, а ведь это первая большая удача за два года, – думал Антон, пытаясь вернуть себе положительный настрой и отогнать прочь эти рвущие душу лошадиные глазищи. – Первый раз я на коне (тьфу, опять лошадиная тема) с тех пор, как расстался с Альбиной». Альбина, бывшая жена Антона, была красива модной, правда, отчего-то незапоминающейся красотой. Многие из тех, кто любовался прекрасными, без сомнения, чертами её лица, через некоторое время с удивлением обнаруживали невозможность вспомнить его детали. Какой же, собственно, у неё был нос, губы, лоб, подбородок? А голос? Альбина претендовала на утончённость и этим привлекала к себе неглупых людей. Для Антона же поистине скверным оказалось то, что выглядела она неподдельно искренней, разговорчивой, открытой, жаждала делиться переживаниями, а он к тридцати пяти годам успел здорово устать от носящих маски людей. Альбина казалась исключительной с первого взгляда… да и со второго и с третьего.

Сначала она работала. Офис-менеджером, рецепционисткой, администратором фитнес-клуба, продавщицей в модном бутике, кем только она не служила… Антон не мог упомнить все заведения, куда устраивалась жена. Она хотела общаться со всеми и не могла общаться ни с кем. Ненавидела, когда ей дают рекомендации и делала всё, чтобы ей их давали. Она сама провоцировала людей на ненужные советы, чтобы затем иметь возможность изругать их. Обожая словесные излияния, она не нуждалась в собеседнике. Однажды они разговаривали по телефону, когда связь неожиданно прервалась. Антон набирал номер жены снова и снова, однако трубка лишь сердито издавала короткие гудки. Через пятнадцать минут он бросил это занятие, и тут раздался звонок. «Дорогой, – проворковала Альбина, – представь, я не заметила, что нас разъединили. Всё болтаю и болтаю…»

Места работы менялись Альбиной примерно раз в шесть месяцев. Но откуда бы она ни возвращалась домой, всегда повторялось одно и то же. Вечер, диван и нескончаемые жалобы на пустоту, на «нет настоящих людей», на «невозможность серьёзно поговорить». Готовя ей ужин, Антон думал: «Бедная девочка, такая слабенькая, как тяжело ей в нашем жестоком мире». Она умела вызывать в мужчинах это первобытное желание защищать. Именно ради того, чтобы Альбина могла сидеть дома, Антон и полез в строительный бизнес. Хотел сделать из неё счастливую домохозяйку. Альбины хватило на три месяца. В этот срок она расцветала. Нарядная, благодарность во взгляде, благодарность в постели, на столе ужин с ароматическим свечами, рекомендуемыми в женских журналах. Затем новизна ощущений исчезла, и всё откатилось к исходной точке. Альбина потухла, а вокруг неё к тому времени уже не осталось ни сослуживцев, ни подруг, единственная жертва – Антон. Альбина не хотела детей. Антон думал, пройдёт время, уговорит, в ней проснётся, сама заведёт разговор… Но ничего не менялось, не просыпалось, не заводилось. Следуя моде, Альбина записалась к психотерапевту. Для начала посещала сеансы раз в месяц, потом чаще. Изливала там душу, жаловалась на супруга, на серость будней, на «не с кем нормально поговорить». Психотерапевт рекомендовала: «Проговаривайте проблему вдвоём, обсуждайте…». Антон возвращался в девять, в десять, а дома его теперь ждали тошнотворные однообразные, как клонированные монстры, разговоры об Альбининой исключительности в сравнении с примитивностью, конечно, остального населения планеты. Он утешал, высмаркивал, ласкал, обсуждал, прикладывая массу усилий, все его аргументы шли побоку… Одно было неплохо. Удовлетворив потребность в проговаривании, Альбина оживлялась, розовела, и пару дней выглядела посвежевшей. Антон же выматывался так, словно не спал несколько дней. Но всё же её было жаль. Пища жалела голодного хищника. Он бы ещё долго не разобрался в том, кто из них еда, если бы не возникшая однажды проблема с контрактом. Отвратительно шли переговоры, он был расстроен и рассчитывал на поддержку. Ему, мужчине, тоже потребовалось «проговорить».

Он отлично запомнил тот вечер. Ввалился в дверь, аппетит похитили конкуренты. Осел в кресло, стал рассказывать, так, мол, и так, устал, Альбиночка, всё может обернуться огромной потерей. Она сосредоточено мазала кремом ухоженные руки. На синей глади неподвижных глаз водомерками застыли зрачки. С таким отстранённым взглядом ему не доводилось сталкиваться. Через пару дней – ещё несколько попыток. «Брось… ты – здоровый мужик. Прекрати ныть…». Будто зимой на мороз выставила в одном белье. «Ты отбираешь мою энергию, – сказала она тогда тоном, не терпящим возражений. – Держи свой негатив при себе!». Той ночью Антону приснился красивый вампир, питающийся его кровью.

Потом он сох, как муха в паутине. Всё-таки он любил Альбину, наверное, любил, думал, вдруг это из-за него она стала такой. Старался заботиться до того дня, как она, наряженная и надушенная, объявила: знаешь, нашла, наконец, настоящего человека, понимающего, отзывчивого, не такого равнодушного, ухожу, бай-бай. Она, оказывается, давно торчала на сайте знакомств под ником Лиловая луна.

К тому моменту у Антона уже оставалось совсем немного крови, и он не почувствовал радости избавления. Только разочарование, что не сложилось. Запрограммирован он что ли, как родители, на семейное фиаско? Его огорчало повторение их сценария. Поднося чемодан к такси, он пожелал Альбине всего наилучшего. Кати, кати к новой жертве, наивно подставившей шею под твои хорошенькие клыки… Синьора Вампиресса…

Вот о чём вспоминал Антон по дороге в Гёреме. Спустя два года он всё ещё мучительно терзался из-за развода с вампиркой Альбиной. Винил то себя, то её, то обоих, то никого. Отвлекала лишь сложная работа да немыслимое количество препятствий, преодолённых им, прежде чем он приблизился к осуществлению давней мечты: открыть своё дело в Каппадокии.

***

Я увидел её случайно в маленькой картинной галерее, куда забрёл, оттягивая возвращение домой к мерзкой самодурке. Я – взрослый мужчина – жил с сестрой моей матери, бездетной тощей, хоть и вечно жрущей, бабкой и ничего не хотел в жизни менять. Точнее всё чего я желал до того дня – дождаться смерти старухи и заполучить квартиру. Тётка была бывшей школьной училкой со всеми проблемами, вытекающими из этой деформирующей личность профессии. Не способная забыть свои роскошные навыки издевательства над людьми, родственница моя круглосуточно кого-то поучала, наставляла, отчитывала, и ничто не могло её заткнуть. Она была перманентно во всём права. Научившись не вслушиваться, я относительно легко терпел её нотации ради своей цели – квартиры, но так как прочим тёткиным знакомым ничего не светило, то после выхода на пенсию она быстро обнаружила себя в полном одиночестве. Ей оставалось теперь воспитывать соседей, которых она ловила на лестничной клетке, а если ленилась туда выходить, то орала на них прямо из-за стены, дополняя словесное воспитание ударами батоном сухой колбасы. Грызть колбасу она уже не могла, зато использовала как палку. В такой однообразной, хотя и буйной атмосфере мы прожили с ней долгие годы (колбасу изредка заменяли другие предметы), пока я на свою беду не заглянул в ту галерею.

Всё произошло вот как. Снова невовремя накатила зима, я бродил по улицам и замёрз. Рассчитывал согреться, однако зал был холодный и неуютный, как дырявый ботинок. Отовсюду сквозило. («Картинам нужна прохлада», – объяснили мне). Я принялся бесцельно бродить по помещениям. На выставке советских художников живых людей было мало, зато полотна отвратительно кишели колхозниками, стахановцами, метростроевцами, пионерами и комсомольцами, неестественно крупными мужиками и бабами, крепкощёкими девицами с упитанными и румяными (почему-то я уверен) задницами. К старости им не грозило превратиться в мою худосочную тётку.

Все эти товарищи раздражали развитым своим видом меня, хоть и высокого, но бледного субъекта с мучнистым цветом лица, с неопределённым цветом волос, живущего со сварливой тёткой, происходившей из той же эпохи, что и передовики производства, но отчего-то на них вовсе не похожей.

Так вот, эти швеи, механизаторы, доярки и даже их пышущие благополучием коровы вызывали во мне тошнотное чувство. Я хотел уйти, но там оставался ещё один зальчик. «Хоть что-то в жизни доведу до конца, – решил я. – Хотя бы осмотр этой гнусной экспозиции». Я зашёл туда, и там возле картины с лыжницей, скользящей в направлении нарядного зимнего леса, стояла та девушка. Её длинная шея как-то по-черепашьи выглядывала из воротника свитера, создавая потешный эффект, не слишком лестный для барышни. Самым нелепым образом я моментально вообразил, что ей, как и мне, неловко среди крепких героев советских пятилеток. «Такая тонкая шея, вот-вот переломится пополам… она должна страдать в окружении этого живописного мясного излишества».

Я встал у соседней картины. На ней изображался полнокровный красавец в военной форме, весело глядящий на толпу молодых женщин и детворы. Он вызывал во мне зависть. Хоть он и был ненастоящий, но ведь с кого-то его писали. Я стал осторожно наблюдать за девушкой. Она очень заинтересовано рассматривала полотно с лыжницей, словно видела на нём что-то хорошо знакомое, потом достала из сумки платок и высморкалась весьма громко, однако меня это не оттолкнуло. Какое-то время мы постояли, глядя каждый на свою картину. Я косил глазами. За окном повисла огромная, похожая на перину, туча. Девушка медленно развернулась и направилась к выходу. Я двинулся за ней. Как подступиться? Что сказать? Здравствуйте, Вы похожи на черепаху. Можно с Вами познакомиться? Я работаю охранником грёбаного коммерческого центра, набитого складами убогих интернет-магазинов (дешёвые украшения, индийские прибабахи, некачественные скатерти и криво пошитое бельё) … Немыслимо… совсем невозможно…

Тем временем мы уже спустились в гардероб. Она протянула сотруднице прозрачно-слюдяной номерок. Какая точёная рука… Этой рукой она забрала свой малиновый пуховик и, доставая из его рукава шапку и шарф, уронила их на пол. Ах, они упали, словно пушистый котёнок… Прекрасный шанс… Я кинулся буквально к её ногам, схватил мягкие душистые вещи (с трудом удержался от того, чтобы не погрузить в них лицо) и подал ей. «Спасибо», – сказала она, улыбнувшись. В её голосе и манерах была необыкновенная прелесть, мгновенно стирающая нелепую схожесть с вытянувшей шею черепахой. Когда-то мне рассказывали о женщинах, обладающих вместо стандартной красоты необыкновенным женским магнетизмом. Этот магнетизм, как утверждали его свидетели, выражался в тембре голоса, его интонации, жестах, наклонах головы, в движениях, в неподвижности, в чём-то таком этаком, чему невозможно дать определение. Так вот, когда она произнесла своё скромное «спасибо», меня шибануло. Это были голос и манеры женщины в многократной степени. «Девушка, – хрипло произнёс я, – у вас очень интересное лицо. Мне бы хотелось его нарисовать. Я – член Союза художников.»

Вот какая беспардонная ложь выскочила у меня под воздействием, видимо, каких-то гормонов, влекущих самца к самке. С невыразимо чарующим жестом она надела белую шапочку и затем, пряча серые глаза, ответила: «Простите, я не могу…» «У вас нет времени?» «Да… то есть нет… просто не могу, извините…»

Она вышла на улицу. Я – следом. В тот момент кто-то вспорол висевшую над нами перину, и из неё посыпался пух – огромные хлопья, мягкие и прохладные. Стало глухо и тихо, как будто уши зажали подушкой. Облепленная снежным пухом, она спешила к метро. Меня гнало за ней какое-то незнакомое азартное чувство. «Я выслежу тебя, выслежу, где бы ты ни скрывалась».

На платформе она отряхивалась, потом кому-то звонила (с моего места в удалении я не слышал разговора), потом с безразличным выражением смотрела в чёрный туннель, ожидая появления золотистых глаз поезда. На меня она не оглядывалась.

Я выследил её. Она жила в большой, сложенной из рыжих плит, сталинке возле метро Алексеевская. Очень приличный домина с зарешеченным подъездом и, вероятно, охранником внутри. По-мышиному пискнул домофон, когда она приложила к нему ключ. Через пару секунд утроба внушительного подъезда скрыла её малиновый пуховик, а я, бесцельно потоптавшись и поглазев на окна, отправился домой, ощущая неведомое доселе смятение чувств.

***

На подъезде к Гёреме возле туристического бюро висело несколько часов, показывающих время в разных частях света. В Париже тринадцать, в Нью-Йорке семь, в Стамбуле два часа пополудни. Антон съел гёзлеме, как и обещал Мустафе, купил билет и прошёл на территорию музея. Он любил бродить среди вырытых в туфе монастырей и часовен, заглядывая мимоходом в легендарные древние храмы. В одних не сохранилось ничего, кроме стен, в других попадались красноватые остатки фресок разной степени разрушения. Тут и там на скалах росли усыпанные розовыми и белыми цветами кустарники, по-японски изысканные на фоне замысловатых очертаний пейзажа.

В одном из храмов Антон улыбнулся, наблюдая, как старенький турок показывал туристам отпечатки сандалий Иисуса Христа. В другом – смотритель демонстрировал путешественникам чьи-то несчастные скелетики.

Антон приблизился к Каранлык Килисе – Тёмной Церкви. Остановился, размышляя, стоит ли дополнительно платить за то, что видел уже неоднократно. Всё же купил билет и по лестнице, обрамлённой железными поручнями, поднялся на скалу ко входу. Проникающий через единственное окно свет с трудом освещал Тёмную церковь. «Странно, – думал Антон, в который раз возводя глаза к потолку, – как всё-таки здешний Христос похож на Одиссея. Да и все остальные святые. Настоящие хитрые греки».

Японцы сновали по храму, словно стайки вездесущих маленьких грызунов. У стены слева стояла молодая женщина и смотрела на Христа-Одиссея. Антон видел её смешной профиль. Нос какой-то маленькой профитролью, удлиненная шея, чуть по-черепашьи выглядывающая из воротника куртки, русые густые круглой шапочкой подстриженные волосы. «Забавная», – Антон улыбнулся про себя.

Неожиданно женщина опустилась на колени и заплакала. Её быстро намокшее лицо тускло блестело в косо падающем из окна свете. Обескураженные японские туристы неловко жались к стенам. Внезапное столкновение с чужим горем всегда ставит в тупик приехавших развлекаться. Испытывая сочувствие, они одновременно раздражались и сожалели о том, что плачущая женщина, непрошено вторгшаяся в их день, отныне навсегда испортит им воспоминания об интересной экскурсии.

Антон ощутил тянущую боль под лопаткой и удивился. Уверенный, что выработал иммунитет против женского нытья, он развернулся, чтобы направиться к выходу. Однако, всё там же в спине что-то вновь сильно кольнуло и сжалось. Чёрт, он не мог вот так отойти от этой женщины. Отодвинувшись в угол, он не сводил с неё глаз. Она плакала беззвучно, безутешно и так долго, что за это время сменилось шесть стаек японских туристов-грызунов. Антон попытался рассмотреть движения её губ, но церковь не случайно называлась Тёмной. В скудном свете, струящемся через единственное окно, он не мог видеть, что на самом деле её губы не шевелились. «Как же мало здесь воздуха», – машинально отметил он. По его левой руке разливалась немота.

Спустя некоторое время женщина прекратила плакать, неуклюже поднялась с затёкших колен и быстро пошла к выходу. Задевая панамки японцев, Антон пробирался за ней. У выхода она остановилась, как человек, впервые выбравшийся наружу после тяжёлой болезни. Её покрасневшие глаза привыкали к дневному свету. Затем она медленно сдвинулась с места. Рассеянно бродя по территории, она читала туристическую информацию возле других церквей, но больше никуда не входила. В конце концов, Антон обогнал её и, буквально встав на пути, спросил заученной в школе фразой:

– Excuse me, can I help you?

От неожиданности она попятилась. Немного испуганно ответила по-русски:

– Извините, я… нет…

– Послушайте, – волнуясь, произнёс он. – Я подсмотрел за вами… совершенно нечаянно. У вас горе? Я хотел бы помочь, если смогу…

Он взглянул в её близко посаженные большие глаза глубокого серого цвета, и внезапно вспотел. Несмотря на недавние слёзы, она улыбнулась ему в ответ улыбкой, показавшейся Антону яркой, как вспышка праздничного огня, и… родной. Женщина весело сказала:

– Не берите в голову, я просто впечатлительная дурочка… Лики святых со стёртыми глазами отчего-то меня растрогали. Раньше тут была жизнь, люди молились в этих пещерах, а теперь всё ушло, утекло… одни скелеты, полустёртые фрески, голые камни и голуби. Видимо, я очень поверхностна. Говорят, у неглубоких людей вечно глаза на мокром месте…

Он не поверил ни единому слову. Но кто он такой, чтобы выпытывать чужие секреты.

– Вы видели архангела Михаила с яблоком? – спросила она.

– Ха! – сказал Антон, с удивлением ощущая, что покраснел при виде жеста, которым она поправила волосы. – Просто турки предпочитают называть этот шар яблоком.

– И всё же здесь такие поэтичные названия: Яблочная церковь, Церковь с пряжкой, Церковь с сандалиями…

– Я вижу, Вы – настоящая туристка, уже всё изучили… Вы приехали давно?

Она внезапно замешкалась, словно что-то её смутило, но всё же ответила:

– Я – недавно… только сегодня… я толком ещё ничего не видела…

Они бродили по Гёреме. Точнее толклись на небольшом пятачке, обмениваясь вежливыми фразами.

– Я прилетела на три дня, – сказала она. – Вы тоже турист?

– Нет, – коротко ответил он. – Я – по делам.

Разговор, казалось, себя исчерпал, и следовало любезно попрощаться. Но Антону уже хотелось и дальше видеть эту необъяснимо родную яркую улыбку. Тогда он с надеждой сказал:

– Так получилось, что до вечера мне совершенно нечего делать. Говоря откровенно, не знаю, куда себя девать. Если хотите, я бы мог отвезти вас в Пашабаг или в Долину Воображения. Что скажете?

Она сказала, ничуть не ломаясь:

– Меня зовут Антонина.

И на лице её вновь зажглась вспышка.

Факт одинаковости их имён очаровал Антона, обычно не придающего значения совпадениям. В машине, поглядывая на неё в зеркальце над лобовым стеклом, он заметил:

– Редко сейчас дают это имя…

– Да, старомодно, но что ж поделаешь, приходится донашивать то, что есть…

Она продолжала улыбаться, теребя застёжку на своём рюкзаке. Антон сказал совершенно искренне:

– Мне очень нравится… особенно «Тоня».

Он не мог уточнить, что это имя и вправду кажется ему нежным и каким-то беззащитным, как и его носительница. Время для таких уточнений ещё не пришло.

Погода, меж тем, и не думала меняться. Антона и Антонину окружала всё та же тусклая действительность цвета верблюжьей шерсти, над которой время от времени хлопали голубиные крылья. Возле входа в долину туристов встречало дерево, увешанное сотнями синих глаз – талисманов от сглаза. Внизу стояла табличка с синей надписью от руки – Wish Tree – Древо желаний. Многоглазое дерево поглядывало на Тоню с Антоном с расположением.

– Что ж, – сказал Антон на правах местного жителя и знатока здешних красот, – эти штуки, то есть вулканические столбы называются «перибаджалары». Иначе говоря, «камины фей». То есть феи живут под землёй, а трубы их отопительных приборов торчат на поверхности. Но, может, вы уже об этом читали…

Тоня собралась было ответить «конечно», затем спохватилась, желая, чтобы он думал, будто первый сообщает ей эти сведения.