- -
- 100%
- +
- Неужели…этого не может быть! - вскрикиваю и закрываю себе рот дрожащей рукой.
Две полоски. Они были ярче, чем та полоска солнечного света на кафеле ванной, в которой я стояла босиком, замершая. Мир не рухнул. Он просто резко, до тошноты, расфокусировался. Эта маленькая, дешевая пластиковая палочка вдруг стала осью, вокруг которой закрутилось всё: прошлое, настоящее, мое шаткое будущее.
Я купила тест по дороге домой, почти маниакально, поддавшись импульсу. Задержка была всего три дня. А та тошнота, это обострившееся обоняние, ненавидящее теперь запах его лосьона после бритья — списала на стресс было слишком просто. Внутри меня уже жила уверенность. Тихая и непоколебимая.
Теперь я смотрела на эти две линии, и первая мысль была не “как он отреагирует?”. Первой мыслью было: “Я не дам тебя в обиду”. Кого “тебя”? Это крошечное, невидимое “мы”, которое теперь пульсировало у меня под сердцем. Материнский инстинкт — это не умиление. Это стальная решимость, которая рождается в один миг, раньше, чем успеваешь испугаться.
Я спрятала тест на дно корзины для макулатуры, прикрыв его счетами. Не потому что стыдилась. А потому что хотела все сделать правильно. По-особенному. Мы так давно не разговаривали по-настоящему. Марк приходил поздно, уходил рано, а между нами лежал тонкий, но прочный слой бытового молчания. Сегодня я его пробью. Сегодня я создам момент, который мы запомним навсегда.
Кухня превратилась в святилище. Я, которая в последний год забывала даже солить суп, вдруг с маниакальной точностью воссоздавала рецепт утки с яблоками из поваренной книги его матери. Пионы — белые, пахнущие детством и дачей — я привезла от мамы специально. Они означают “счастливый брак”. Горькая ирония уже висела в воздухе, смешиваясь с ароматом корицы.
Шесть часов вечера. Я механически вытираю уже сухую тарелку, глядя в окно на потухающее небо. На плите догорает соус к пасте. Он, как всегда, “вот-вот”. Собака, давно нагулявшаяся, скулит у двери, ожидая его шагов.
Семь. Паста превращается в холодный крахмальный ком. Ключ поворачивается в замке в половине восьмого. Не звук освобождения, а скучный щелчок конца дня. Марк вваливается внутрь, и с ним врывается запах чуждого офиса, чужого кофе и легкой, едкой усталости. Он не смотрит на меня. Его взгляд скользит по мне, как по предмету мебели — знакомому, но не требующему внимания.
Давай поговорим?
Привет, — бросаю я в пространство.
— М-м, — отвечает он, снимая пиджак. — Коровам сегодня крутили хвосты. С Кириллом из отдела логистики. Придурок несокрушимый.
— Ужин на столе, — говорю я вместо “как ты?” или “я соскучилась”. Эти фразы отмерли где-то полгода назад, превратились в ритуал без смысла.
— Спасибо.
Он садится, включает телевизор. Новости. Фоном к нашей жизни. Я сажусь напротив, ковыряю вилкой свою порцию. Молчание не неловкое. Оно привычное, обволакивающее, как старый халат.
Атмосфера за столом — не для драгоценностей. Она для быта. И все же я делаю попытку. Голос звучит немного натужно, будто я давно не пользовалась им для чего-то важного.
— Марк… Я сегодня смотрела варианты отпуска. На Балканах, ты говорил, хотел бы съездить. В сентябре там уже не так жарко. Посмотри?
Я протягиваю ему телефон с открытым сайтом. На экране — бирюзовое море и белые домики. Цвет надежды.
Он, не отрываясь от тарелки и экрана, где говорят о курсе валют, машет рукой. Небрежно. Так, будто отмахивается от назойливой мухи.
— Оль, не сейчас, ладно? Голова трещит. В сентябре у нас квартальный отчет, я тебе говорил. Какие Балканы…
— Но мы же договаривались, — звучит в моем голосе тонкая, почти невидимая нить упрека. — Хоть куда-то. Хоть на неделю. Чтобы побыть… вдвоем.
Последнее слово повисает в воздухе. Оно кажется таким уязвимым, почти стыдным.
Он наконец поднимает на меня взгляд. Не вижу в нем ни злости, ни раздражения. Вижу пустую усталость и легкое недоумение: зачем я лезу с этим сейчас?
— Поговорим в выходные, хорошо? — это его стандартная отговорка. Фраза-кладбище для планов. “Поговорим в выходные” значит “забудь”.
Во мне что-то сжимается. Но я не сдаюсь. Не сейчас. Сегодня я должна дотянуться до него. Сквозь этот слой льда и усталости. Я кладу вилку. Звук звонкий, неестественно громкий в этой приглушенной реальности.
— Хорошо. Не в выходные. Сейчас. Мне… мне нужно с тобой поговорить. Очень.
Мой тон заставляет его оторваться от новостей. Он выключает звук пультом, но взгляд его все еще где-то там, в цифрах и проблемах “того” мира.
— Что случилось? С родителями всё в порядке?
— Да, нет, не случилось… — Я вдруг чувствую, как краснею. Как девочка. Глупо. Мне сорок, а не пятнадцать. — Это… наоборот. Я хочу сказать о… о будущем. О нашем.
Он медленно отодвигает тарелку, скрещивает руки на груди. Поза закрытая. Нетерпеливая. “Говори, но быстро”.
— Я подумала… Мы же много говорили раньше. О детях. — Я произношу это слово, и оно звенит в тишине, как хрустальный колокольчик. Мое сердце колотится где-то в горле. — Мне кажется, сейчас… сейчас хорошее время. Чтобы попробовать. Серьезно.
Я не готов
На его лице не вспыхивает удивление, не проступает радость, не появляется даже задумчивость. Проходит медленная волна… раздражения. Он вздыхает, тяжело, будто я только что взвалила на его плечи неподъемный груз.
— Ольга, Боже правый… — он проводит рукой по лицу. — Ты видишь меня? Я на работе как выжатый лимон. Мы в этом доме только год, ипотека висит. Проект новый, я там на лезвии ножа. Какие дети? Это не время для “попробовать”. Это время — выживать. Ты меня вообще слышишь?
Его слова — как ушат ледяной воды. Но я не отступаю. Внутри меня уже есть тот, кто сильнее его раздражения.
— Я слышу. Но жизнь — она не тогда, когда все идеально. Она — сейчас. Мы не становимся моложе. А я… я очень хочу.
— Хотеть мало! — он резко встает, его стул скрипит. — Нужно быть готовым! Ответственным! Ты думала о том, сколько это стоит? О том, что ты останешься одна с ребенком, потому что мне придется пахать в три раза больше? Это не игрушка, Ольга!
Он говорит, а я смотрю на него и вдруг с жуткой ясностью понимаю: он не видит меня. Он видит проблему. Видит дополнительные сложности. Видит испорченные планы. Он не видит женщину, которая хочет создать с ним жизнь. Которая готова ко всему, о чем он говорит. Которая уже, возможно…
— Я все продумала, — говорю я тихо, но твердо. — И я не одна. У меня есть свой доход, мой бутик. Я сильнее, чем ты думаешь.
— Это не в силе дело! — он почти кричит, но это крик от бессилия, а не от злости. — Я не готов, ясно? Не готов морально, физически, финансово! Забудь! Не сейчас!
Он хватает пульт, снова включает звук. Грохот новостей заполняет комнату, ставя жирную точку в разговоре. Он снова уставился в экран, его спина — напряженная, неприступная стена.
Я сижу. Руки лежат на коленях, холодные. Внутри, под самой диафрагмой, где всего три часа назад пела та самая мелодия, теперь тихо и пусто. Но не от отчаяния. От странного, леденящего спокойствия. Я только что протянула ему руку, открыла дверь в возможное будущее. Он ее захлопнул. Даже не заглянув внутрь.
Я медленно встаю, забираю тарелки. Мои движения точные, без суеты. Смотрю на его затылок, на знакомый изгиб шеи, который когда-то целовала. И думаю о том, что он только что сделал выбор. Не узнав, что выбор, возможно, уже сделан за него самой жизнью.
— Ладно, — тихо говорю я в спину телевизору и ему. — Как скажешь.
И уношу тарелки на кухню. Где на дне мусорной корзины, под счетами, лежит тот самый тест. С двумя яркими полосками. Тихое, мое секретное знание. Теперь — только мое.
Приглашаю всех в наш 18+ литмоб “Мы…после развода”! Чувственные и эмоциональные истории.
https://litnet.com/shrt/j2_y
Не позволю...
Я стояла у раковины, и вода была ледяной, но я не чувствовала холода. Я чувствовала только плотное, свинцовое онемение где-то за грудной клеткой. Звук воды, бившей по фарфору, заглушал гул телевизора из гостиной. Мои руки двигались автоматически: сполоснуть, поставить в посудомоечную машину, протереть столешницу.
“Не готов. Забудь”.
Эти слова висели в воздухе кухни, смешиваясь с запахом остывшей пасты. Они были не эмоциональным взрывом, а холодным, взвешенным приговором. И в этом была вся суть. Он не кричал “я не хочу”. Он заявил “я не готов”. Как к проекту на работе, который отложили на неопределенный срок. Меня, наши возможные “попробовать”, нашего будущего ребенка — в категорию “неактуальные задачи”.
Я вытерла руки и медленно обернулась, прислонившись к столешнице. Через арочный проем я видела его. Он сидел, откинувшись в кресле, одна нога закинута на колено, пульт в расслабленной руке. Лицо освещалось мерцанием экрана. Он не был напряжен, не был раздражен. Спор был исчерпан, точка поставлена, можно расслабиться. Эта способность — выключать разговор, как свет, и погружаться в покой — всегда восхищала и бесила меня одновременно.
Собака, наконец дождавшаяся своего, подошла и ткнулась холодным носом мне в ладонь. Я машинально почесала ее за ухом.
— Все, Лора, — прошептала я. — Не будет нам той прогулки втроем. Не будет.
Я прошла в спальню, оставив его в его освещенной телевизором вселенной. Мои шаги по паркету были беззвучными. В спальне царил полумрак. Я не включала свет. Подошла к большому окну, уперлась лбом в холодное стекло. За окном горели окна других квартир, в каждом — своя драма, своя комедия, своя рутина. А у нас — тихий крах надежды, даже не успевшей оформиться в слова.
Рука снова легла на живот. Теперь это был не жест нежности, а жест защиты. Щит.
— Прости, — прошептала я в темноту. — Прости, что твой папа… что он так. Он просто не знает. Он не знает тебя. И, возможно, никогда не узнает.
Голос не дрогнул. Слез не было. Был только холод. И решение, которое кристаллизовалось с каждой секундой, становясь тверже алмаза.
Я не скажу ему. Не сейчас. Не после этого ужасного разговора.
Страх, который я чувствовала раньше, — страх его реакции, страх перемен — испарился. Его место заняла ясность, почти безжалостная. Если он “не готов” к возможности, то что будет с реальностью? С бессонными ночами, с пеленками, с моим изменившимся телом, с тотальной сменой приоритетов? Он сбежит. Или, что хуже, останется, превратив нашу жизнь и жизнь этого малыша в постоянное напоминание о своей “жертв”» и “неготовности”.
Нет. Я не позволю.
Я повернулась от окна и медленно, как сомнамбула, начала готовиться ко сну. Умылась, почистила зубы, нанесла крем. Все движения — отлаженные, бездушные. Когда я вернулась в спальню, он уже был там, сидел на краю кровати и смотрел в телефон. Синий свет выхватывал из темноты его профиль.
— Оль, — сказал он, не отрывая глаз от экрана. — Ты не обиделась? Я просто… реалист. Надо смотреть правде в глаза.
Его голос был обычным, даже заискивающе-спокойным. Он уже переместил наш разговор в архив и хотел поставить галочку “конфликт исчерпан”.
Я остановилась у своей стороны кровати.
— Нет, — ответила я. Мой голос прозвучал ровно, без эмоций. — Не обиделась. Ты прав. Нужно быть готовым.
Я откинула одеяло и легла, повернувшись к нему спиной.
Он удовлетворенно хмыкнул, будто только что успешно провел сложные переговоры.
— Вот и хорошо. Спи, все наладится. Как-нибудь потом вернемся к этому разговору.
Он потянулся выключить свет. Комната погрузилась в темноту.
“Как-нибудь. Потом”.
Я лежала с открытыми глазами, глядя в непроглядную темноту. Рядом он почти сразу задышал ровно и глубоко, погрузившись в сон человека с чистой совестью. Он отмахнулся. От меня. От нашего ребенка. И уснул.
А я не спала. Я чувствовала, как в тишине моего тела зарождается не просто жизнь. Зарождается сила. Железная, материнская, хищная сила, единственной целью которой была защита. Я больше не была Ольгой, которая ждет разрешения, одобрения, совместного решения. Я была крепостью. И мои стены только что выросли до небес, отгородив мой маленький, тайный мир от его безразличия.
Хорошо, Марк, — думала я, слушая его ровное дыхание. — Ты не готов. Это твой выбор. Но это мое тело. Мой ребенок. И мое решение. Посмотрим, к чему ты будешь готов, когда правда все расставит по своим местам.
И в самой глубине, под слоями обиды и боли, уже теплился крошечный, тлеющий уголек чего-то другого. Не надежды на примирение. А холодного, четкого понимания: игра изменилась. И правила теперь буду устанавливать я.
Он хочет ее...
Неделю спустя после “разговора” тишина в доме стала плотной, как вата. Мы разговаривали о счетах, о том, что заказать на ужин, чинит ли сантехник кран. Как соседи по коммуналке, вынужденные делить пространство. Моя тайна росла внутри меня, превращаясь из испуга в единственную реальную, живую точку отсчета. Я носила ее, как доспехи, и он ничего не замечал.
А потом был корпоратив по случаю успешного закрытия того самого “проекта на лезвии ножа”. Меня, конечно, пригласили.
- Обязательно будь, Оль, без тебя будет неловко, — бросил он как-то утром, не глядя, завязывая галстук. Не “хочу, чтобы ты была”, а “будет неловко”. Я согласилась. Из странного, почти медицинского любопытства. Увидеть его в той самой среде, которая высасывает из него все соки и, как оказалось, все надежды на нашу общую будущность.
Я надела простое черное платье. Оно сидело чуть свободнее, чем месяц назад, — первый, едва уловимый знак. Он, выходя из спальни в новом, идеально сидящем костюме, лишь бегло оценил меня взглядом.
— Не переусердствуй с вином, — сказал он вместо комплимента. — Там будут важные люди.
Зал ресторана был шумным, перегретым, полным фальшивого смеха и звона бокалов. Я прилепилась у стойки с водой, наблюдая. Видела, как он преображается. Спина распрямляется, усталость с лица слетает, сменяясь оживленной, чуть надменной уверенностью. Он был в своей стихии. И я поняла, что дома я вижу лишь его бледную, выдохшуюся тень.
И тогда я увидела её. Киру. Она появилась, как вспышка. Ярко-рыжее платье, смех, слишком громкий, слишком заразительный. Она подошла к их группе — Марк, его начальник, несколько ключевых сотрудников. Не влилась, а ворвалась. И сразу же — ее рука легла на рукав его пиджака, шутка, брошенная через стол, явно адресованная ему. Он в ответ улыбался. Не той сдержанной улыбкой, что бывала дома. А широко, по-юношески, обнажая зубы. Улыбался, глядя на нее.
Меня как будто ударили под дых. Не из-за ревности в чистом виде. Из-за осознания. Это не просто коллега. Это — альтернатива. Альтернатива той уставшей, требующей разговоров о будущем, пахнущей домом жене, которая ждет его с ужином. Кире не нужно было “попробовать” или “быть готовой”. Ей нужно было веселье, азарт, флирт, успех. И она отражала ему то, чего он, видимо, жаждал: легкость, без обязательств.
Я отхлебнула воды, но комок в горле не проходил. Смотрела, как они общаются. Их диалог был не услышан мной, но прочтен по языку тел.
Она наклонилась ближе, чтобы сказать что-то на ухо. Ее рыжие волосы почти касались его щеки.
Он не отстранился. Наоборот, наклонился сам, чтобы расслышать. Уголки его глаз сморщились от смеха.
Она взяла со стола его бокал, сделала глоток — дерзко, не спрашивая. Сказала что-то, явно провокационное.
Он закинул голову и рассмеялся открыто, затем забрал бокал обратно и отпил с того же места. Это был жест такой интимности, такой простой, что от него перехватило дыхание. Мы с ним так не делали уже лет пять.
- Он хочет ее…хочет эту стерву…
Голова кругом...
Марк закинул голову и рассмеялся — открыто, громко, от души. Звук его смеха, такого знакомого и такого забытого, пронзил меня, как лезвие. Потом он протянул руку, взял свой бокал из ее пальцев — небрежно, почти ласково, — и отпил. С того самого места, где только что касались ее губы.
Мир сузился до этой точки. До края хрустального бокала, сияющего в его руке. До невидимой, но жирной, осязаемой полосы ее помады, которую он сейчас, наверное, чувствует на вкус.
Они… Они же…
Мысль не закончилась. Она ударила в солнечное сплетение, вышивая из легких весь воздух. Это был не просто флирт. Не просто веселье коллег. Это был язык. Язык тел, жестов, взглядов, который я помнила. Которым мы с ним пользовались когда-то, в самом начале. Быстрый, как ток, обмен: “я тебя хочу”, “я тебе отвечаю”.
Они хотели друг друга. Эта мысль вонзилась в мозг раскаленной иглой.
Боль была неожиданно физической. Острая, режущая спазм где-то под сердцем, заставила меня схватиться за холодную стойку барной стойки. Пальцы впились в полированное дерево. В глазах поплыли круги. Шум вечеринки — смех, музыка, звон бокалов — отхлынул, превратившись в глухой, подводный гул. Я слышала только стук собственной крови в висках, яростный и беспомощный.
Я смотрела на них, и каждый жест теперь читался с пугающей четкостью. Как он наклонился к ней, чтобы услышать, закрыв собой небольшое пространство от остального мира. Как ее рука, будто нечаянно, коснулась его предплечья и не убралась. Как ее взгляд скользнул по его губам, когда он пил. Это был танец. Древний, простой, жестокий танец притяжения.
А я стояла здесь. В своем “безопасном” черном платье. С моей тихой, страшной тайной под ребрами. С нашим общим прошлым, которое теперь рассыпалось в пыль и пепел под ногами этой рыжей, смеющейся девушки. Я была не женой. Я была призраком. Наивной, слепой тенью, которая все еще верила, что между нами есть что-то, кроме привычки и общего счета за ипотеку.
В горле встал горячий, соленый ком. Слезы. Они подступили к глазам, жгучие и унизительные. Не здесь. Только не здесь. Я отчаянно моргнула, глядя в потолок, пытаясь втянуть их обратно. Предательское тепло потекло по щеке. Одна капля. Потом другая.
И в этот момент он повернул голову. Его взгляд, все еще подсвеченный смехом и интересом, встретился с моим. Увидел мое лицо. Увидел слезу.
На его лице не было ужаса. Не было паники или даже стыда. Сначала — легкое, мгновенное раздражение, как на назойливую помеху. Потом — быстрое, виртуозное сглаживание. Маска “озабоченного мужа” наделась за долю секунды. Он что-то быстро сказал Кире, и она, бросив на меня короткий, оценивающий взгляд. В нем читалась не вина, а любопытство и легкая насмешка.
Марк направился ко мне. Каждый его шаг отдавался в моей груди глухим ударом. Я вытерла щеку тыльной стороной ладони, резким, почти грубым движением. Не смогла заставить себя улыбнуться.
— Оль, что такое? — спросил он, понизив голос. Его рука легла мне на локоть — прикосновение дежурное, для протокола. — Тебе плохо?
Я посмотрела на его руку. На его лицо. На его губы, которые только что касались того бокала. И поняла, что не могу вынести прикосновения. Физически не могу.
Я отшатнулась.
— Голова раскалывается, — прошептала я, и голос мой прозвучал хрипло, чужим. — Я поеду домой.
— Подожди, я вызову такси, — он уже доставал телефон, его движения были быстрыми, эффективными. Он хотел поскорее решить эту “проблему” и вернуться туда, где было интересно.
— Не надо. Я уже вызвала. Таксист меня ожидает.
Я повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Спина горела от ожидания его взгляда. Но больше — от осознания, что его взгляд, наверное, уже вернулся к ней. К ее рыжему платью, к ее смеху, к той жизни, в которой нет места моей боли и нашему нерожденному ребенку.
Холодный воздух снаружи обжег лицо, высушивая следы слез. Я шла, не чувствуя ног, и внутри, рядом с зарождающейся жизнью, росла другая, новая, черная пустота. Он не просто отмахнулся от нашего будущего. Он уже жил в другом настоящем. А я оставалась одна. С разбитым сердцем и маленькой, беззащитной тайной, которая вдруг стала не радостью, а самым страшным грузом на свете.
Мне скучно
(Марк. За месяц до корпоратива)
Дверь открывается в тишину. Не в гнетущую, а в пустую. Я знаю, что Оли нет. Пятница — у неё в бутике до поздна, инвентаризация или приёмка новой коллекции. Я включаю свет. Всё на своих местах. Чисто. Не смертельно стерильно, как мне иногда хочется себе представить, а просто прибрано. Запах? Скорее, отсутствие запаха. Ничего не готовилось. Мы так живём. Я — потому что не хочу. Она — потому что устаёт после своего дня и знает, что я ворочу нос от любого её "просто, но с душой", предпочитая заказную пиццу.
Я падаю на диван. В голове гудит от сегодняшнего геморроя — сам себе его и устроил, профукал сроки по своему же проекту. В офисе Кира, новая дизайнер, громко хохотала с кем-то по телефону. Звук был таким живым, таким наглым, что я заслушался, забыв про работу. Она поймала мой взгляд, подмигнула. Искра. Простая, как короткое замыкание. Ни к чему не обязывающая.
А дома… Дома тихо. Мой телефон лежит рядом. Ни одного сообщения от Оли. Она не пишет "во сколько?" или "как день?" уже месяца три. Перестала. После последней попытки, когда я, огрызнувшись, ответил: "Оль, я же с работы, выдохни, не до твоих расспросов". Она выдохнула. Насовсем.
И я осознал, что...Мне это… удобно. Не надо отчитываться. Не надо изображать участие. Можно просто молча существовать в параллельных вселенных. Это я всё и устроил. Я научил её не лезть ко мне.
Но сейчас, в этой тишине, удобство почему-то оборачивается зияющей пустотой. Я включаю телевизор. Фон. Чтобы заглушить тишину, которую сам и создал.
Ключ поворачивается в замке около десяти. Она входит, сбрасывает каблуки у двери с тихим стоном облегчения. Видит меня, кивает. Усталое, но всё ещё красивое лицо.
— Привет. Всё нормально?
— Норм, — бурчу я, не отрываясь от экрана. Стандартный обмен. Пароль-явка.
Она проходит на кухню, греет себе что-то в микроволновке. Не предлагает мне. Знает, что откажусь. Ещё один ритуал.
Через полчаса она выходит, садится в кресло напротив, берёт в руки книгу. Но не читает. Смотрит на меня.
— Марк.
— М-м? — я делаю вид, что погружён в передачу про рыбалку.
— Давай куда-нибудь съездим в воскресенье. Просто так. В лес. Или в тот новый музей. Я уже… не помню, когда мы просто гуляли.
В её голосе нет упрёка. Есть усталая, почти отчаянная попытка докопаться до человека под слоем моей апатии. Она пытается меня расшевелить. Как делала это раньше. Предлагала походы, курсы, путешествия. Я всегда находил причину: работа, усталость, "не сейчас". Убивал каждую её инициативу скучным, неоспоримым "я устал".
И сейчас во мне вспыхивает то же самое, привычное раздражение. Не на неё. На себя. На то, что она снова заставляет меня чувствовать — вину, обязанность, необходимость что-то из себя выдавливать.
— Оль, давай не в воскресенье, ладно? — говорю я, и голос звучит как потертая пластинка. — Я выжатый как лимон. Хочу просто валяться.
Она не спорит. Она просто смотрит. Её взгляд — не ледяной. Он… понимающий. И от этого в тысячу раз хуже. Она понимает, что я вру. Понимает, что дело не в усталости. А в том, что мне с ней… скучно. И нет сил это скрывать.
— Хорошо, — говорит она тихо. — Валяйся.
Она возвращается к книге. Но я вижу, как её пальцы чуть сильнее сжимают переплёт. Это всё, что она позволяет себе — чуть сильнее сжать пальцы. Не скандал, не слёзы. Она же сильная. Независимая. У неё свой бизнес. Она не будет выпрашивать внимание.
И это мой главный прокол. Я думал, если сделать её сильной и независимой, она не будет мне мешать жить в моей апатии. А оказалось, что сильная и независимая просто… перестанет нуждаться. И останется тишина.
Мы ложимся спать. Она поворачивается на бок, ко мне спиной. Раньше я бы притянул её к себе, даже если не хотелось. Сейчас — нет. Зачем? Искры нет. Только привычка.
Я лежу в темноте и думаю о завтрашнем корпоративе. О том, как Кира будет там. В каком-нибудь ярком платье. Будет смеяться громко, пить текилу солью, ловить на себе взгляды. С ней не надо "расшевелить" что-то. С ней сразу — искра. Готовая, дешёвая, как китайская зажигалка. Ни к чему не обязывающая вспышка. Она не потребует от меня поездок в лес или разговоров по душам. Она потребует адреналина. А его выдавить из себя гораздо проще, чем тепло.