- -
- 100%
- +
Десять утра. Я въезжаю на «Форпост» через проходную, киваю охраннику Валерьевичу. Он отдает честь – смешная привычка с армейских времен. Моя «Тойота» знакома здесь каждому кирпичу. Купил ее пять лет назад, когда подписал первый серьезный муниципальный контракт. Не иномарка для понта, а инструмент. Как и все здесь.
«Сомов-Девелопмент».
Название простое, как угол здания. Никаких «групп» и «холдингов». Я, Марк Сомов, сорок лет. Руки знают вес кирпича и шероховатость арматуры, спина помнит, как гнуть ее целый день. Сейчас эти руки подписывают сметы, а спина болит от долгого сидения в кресле, но я все равно приезжаю сюда каждый день. В офисах пахнет бумагой и кофе. Здесь – правдой. Пылью, соляркой, потом.
«Форпост».
Мой третий самостоятельный проект. Не элитка, не «апартаменты с консьержем». Четыре девятиэтажки, детсад, парковка. Для таких, как я двадцать лет назад. Молодых семей, работяг, которым нужна просто нормальная крыша над головой. Крепкая, теплая, без дураков. Строю честно – сам прошел через все этапы от разнорабочего до прораба, знаю каждую возможность схимить, сэкономить на бетоне, на арматуре. Не позволяю.
Сегодня проблема – балконы в третьем доме. Подрядчик по остеклению, хитрый как лиса Савельев, опять вешает лапшу. Говорит, профиль задержали на таможне. А я знаю – он параллельно берет объект покрупнее и мои «Форпосты» для него теперь вторичка. Я иду по территории, ногами вбиваю в грунт раздражение. Сапоги – хорошие, горные, сносу нет. Купил, когда еще сам в бригаде ходил. До сих пор ношу. Петрович, мой прораб, седой как лунь, но крепкий как дуб, уже идет навстречу, лицо – маска виноватой готовности к разносу.
- Марк Аркадьевич, машина в пробке, вот отслеживаю…
- Не отслеживай, - обрываю я, даже не глядя на его планшет. – Где график смен? Где люди? У меня через неделю приемка цокольного этажа, а у тебя стекла даже в рамы не вставлены.
Голос у меня не громкий. Он тихий, ровный, и от этого Петровичу, кажется, еще хуже. Он начинает что-то бормотать про логистику, а я вполуха слушаю. Я слушаю стройку.
Звуки «Форпоста» - мой саундтрек. Привычный, рабочий. Ровный гул генератора, где-то далеко стучит отбойный молоток, ритмично поскрипывает лебедка. Металлический лязг, шуршание песка в бетономешалке. Это звук порядка. Звук дела, которое движется.
И вдруг – сбой.
Сначала наступает неестественная пауза. Как будто пластинку дернули. Молоток смолк на полтакта. И в эту тишину врывается новый звук. Не строительный.
Аварийный.
Скрип, переходящий в визг рвущегося металла. Глухой, тяжелый удар.
Адреналин бьет в виски раньше, чем я понимаю, что происходит.
Инстинкт. Не глаза, а именно слух кричит: ЧП. Ущерб. Травма. Прокуратура.
Я обрываю Петровича на полуслове, головой поворачиваюсь на звук. В дальнем углу площадки, у штабелей песка и щебня, стоит старенький желтый бульдозер «Беларусь». Рабочая лошадка, расчищает подъезды. Он должен стоять. Но он не стоит.
Он дергается. Корма его пляшет, гусеница с сухим скрежетом проворачивается, наезжает на кучу битого кирпича. А ковш… Ковш, черный от земли и ржавчины, задрался неестественно высоко и цепляется за секцию временного забора из профнастила. Синий лист выгибается с жутким треском, швы выламывает, как консервную банку.
В кабине… в кабине мелькает не оранжевая каска, а что-то маленькое и розовое.
Сердце падает в сапоги. Холодеет все внутри.
Ребенок.
На моей стройке.
В кабине тяжелой техники.
Мысли отключаются. Остается только тело, накачанное годами физического труда и стресса. Я уже бегу. Не бегу – лечу. Пиджак, который Аня, моя секретарша, вечно уговаривает сменить на что-то менее «рабочее», хлопает по воздуху. Я срезаю путь через только что залитую бетоном площадку будущего детсада, не глядя на крики прорабов. Грязь с подошв тяжелеет с каждым шагом.
Бульдозер, рыча, делает еще один пьяный рывок вперед. От забора отрывается целый лист, он падает с грохотом. Еще секунда – и он развернется, пойдет на штабель плит. Или на людей.
Я настигаю его сбоку. Запрыгиваю на гусеницу. Железо холодное и скользкое под ладонями. Тянусь к ручке двери кабины. Она не заперта. Рывок – и дверь открывается с визгом.
Внутри – запах махорки, старого пластика и… жевательного мармелада.
На водительском сиденье, обернутом потрепанной телогрейкой, сидит она. Совсем кроха. Ноги в сапогах в виде зеленых лягушек с выпученными глазами не достают до педалей. Вместо этого она вцепилась в огромный черный рычаг управления отвалом обеими руками и тянет его на себя со всей силы, упираясь лягушачьей ногой в панель. На ней розовая кофта с потускневшим от грязи единорогом. Один хвостик растрепался полностью, волосы липнут к вспотевшему виску. Лицо – комок сосредоточенного усилия. Язык высунут.
- СТОП! – мой крик в тесной кабине звучит, как взрыв.
Она вздрагивает, оборачивается.
Глаза. Огромные, серые, как мокрый асфальт. В них нет страха. Нет. Есть дикое, животное любопытство и… обида. Как будто я отвлек ее от самого важного дела в мире.
- Я строю замок, - говорит она четко, перекрывая остаточный гул двигателя. – Мне нужен песок. А этот… трактор его стережет. Я его отвлекаю.
У меня в голове бешено стучит: «трактор стережет песок». Это детская логика, абсурдная и железная. Но сейчас не до логики. Я вижу, как ее маленькая рука тянется к другой рукоятке.
Действую на автомате. Резко наклоняюсь, одной рукой хватаю ее за капюшон – ткань скользкая, в руке выскальзывает – и прижимаю к себе, отрывая от сиденья.
Другой рукой шарю по грязной панели, нахожу знакомый по форме рычаг подачи топлива и дергаю его на себя.
Двигатель взвывает на последнем вдохе и глохнет.
Наступает оглушительная тишина. Слышно только мое тяжелое дыхание и ее частое сопенье где-то у меня под мышкой.
Вылезаю из кабины, спрыгиваю на землю, ставлю ее перед собой. Она едва мне до пояса. Весь мой сорокалетний путь – унижения прораба, ночные смены, тонны выпитого цементного праха, банковские залоги, этот чертов Савельев с его вечными отговорками – все это вскипает во мне одной чудовищной волной бешенства. Бешенства за риск, за испорченное оборудование, за сорванный график, за этот дикий, неконтролируемый хаос, ворвавшийся в мой выверенный мир.
- ТЫ ЧТО, СОВСЕМ БЕЗ МОЗГОВ?! – реву я, и мой голос, низкий и хриплый, раскатывается по всей площадке так, что рабочие замерли, как вкопанные. – ЭТО ТЕБЕ НЕ ИГРУШКИ! ТЫ МОГЛА СЕБЕ ВСЕ СЛОМАТЬ! КОСТИ ПООБЛОМАТЬ! ИЛИ КОГО-НИБУДЬ ЗАДАВИТЬ! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТВОРИШЬ?! ГДЕ ТВОИ РОДИТЕЛИ?! КАКОЙ ИДИОТ ТЕБЯ СЮДА ПРИВЕЛ?!
Она смотрит на меня снизу вверх. Не плачет. Ее губы плотно сжаты, нижняя чуть-чуть дрожит. В глазах – не слезы, а какое-то дикое, оскорбленное непонимание. Как будто я говорю на непонятном языке.
- Я… я же аккуратно, - выдает она, и голосок ее, тоненький и чистый, тоже дрожит, но от гнева, а не от страха. – Я просто хотела немного песка… Для крепости. Вы… вы злой дядя.
- МОЛЧАТЬ! – кричу я, не в силах остановиться, а от страха, от ярости трясутся руки. – Я тебя спрашиваю, где мать?! Где?!
Я делаю шаг к ней, и в этот момент сзади железной хваткой хватают меня за локоть. Петрович. Его лицо землисто-серое. Он тянет меня назад, на полшага, и подается ко мне ближе. Запах махорки и пота резко бьет в нос.
- Марк Аркадьевич… - он шипит так, что слюна брызжет. – Тихо ты. Тщщщ-щ-щ… Оглянись.
Он не говорит, он вымучивает звук. Его глаза, выцветшие, как старые пуговицы, бешено бегают от моего лица к девочке и обратно. Он качает головой, едва заметно, но очень настойчиво.
- Она же… деть. Малявка. На нее так… нельзя. Люди смотрят.
Я замираю. Оцепенело поворачиваю голову. Вижу замерших каменщиков с палками арматуры в руках. Вижу водителя бетоносмесителя, высунувшегося из окна кабины. Вижу, как на верхних этажах третьего дома застыли в проемах остекленщики. Все смотрят. На меня. На орущего, трясущегося от гнева мужика, который стоит над щуплой девочкой в лягушачьих сапогах.
Я смотрю на нее. Вижу сажу на ее носу. Вижу, как она, стиснув кулачки, пытается быть храброй. Как ее маленькая грудь быстро-быстро дышит.
И я вдруг, со всей отчетливостью, понимаю, что только что наорал на ребенка. Не на хама-подрядчика. Не на ленивого работягу.
На ребенка.
Пустота. Полная, оглушающая пустота внутри. Гнев схлынул, оставив после себя только леденящее осознание полного провала. Я знаю, что делать с кризисами на объекте. Я знаю, что делать с сорвавшимися сроками. Я знаю, что делать с банками и чиновниками.
Но я не знаю, что делать с этой семилетней диверсанткой, которая смотрит на меня, как на злого великана из мультика.
И самое ужасное – я понимаю, что теперь это моя проблема. Потому что она на моей стройке. И потому что вокруг двадцать пар глаз, которые уже, наверное, достали телефоны.
Петрович тихо, как бы невзначай, прикрывает собой девочку от всеобщего взгляда, наклоняется к ней и говорит уже другим, сиплым, но мягким голосом:
- Ну, чего уставилась, зайка? Как тебя звать-то?
Но она не отвечает. Она смотрит только на меня.
Глава 2. Марк
Тишина после скандала кажется густой, как невысохший бетон. Я стою, чувствуя себя полным идиотом, и наблюдаю, как мои суровые мужики превращаются в этаких неуклюжих нянек. Петрович, присев на корточки (колени хрустнули так, что аж мне стало неловко), пытается говорить с девочкой голосом, которым, наверное, в последний раз пользовался лет сорок назад, обращаясь к новорожденному внуку.
- Как звать-то, птаха? – сипит он, и его выцветшие глаза становятся какими-то… влажными.
- Юля, - слышу я четкий, без тени смущения ответ.
- А мама где? Наверное, ищет тебя? – уже подключается Семеныч, опускаясь рядом на одно колено.
Со стороны это выглядело бы смешно: огромный детина с усами, похожими на два ершики для мытья бутылок, и кроха в розовом.
Юля молчит секунду, потом пожимает плечами, играя грязным краем кофты.
- Мамы нет.
Мои мужики переглядываются. Петрович кашляет.
- Ну как нет… Папа, значит?
- Папы нет, - Юля говорит это так же просто, как если бы сообщала, что на небе нет облаков.
Во мне что-то холодеет. Адреналин давно ушел, и это холодное чувство пробирается глубже – туда, где живут старые, плохо зажившие шрамы.
- Бабушка? Дедушка? – уже почти шепотом спрашивает Семеныч, и в его голосе слышится неподдельное беспокойство.
Юля смотрит на него, и в ее огромных глазах читается какое-то детское недоумение: почему эти большие дяди задают такие странные вопросы?
- Я одна живу, - заявляет она, наконец, и в ее тоне слышится даже гордость, как у первооткрывателя. – Я сама себе хозяйка. Только тетя Валя иногда приходит, еду приносит. Но она сейчас в телефоне сидит, наверное.
Я отвожу взгляд. Проходит пять минут. Десять. Пятнадцать. Никто не бежит. Никто не зовет. Тишина за забором – обычная, будничная, равнодушная. Ее слова «я одна живу» начинают пугать меня не как владельца стройки, а как… человека.
Последние десять лет я строил дома для семей. А тут, прямо на моей стройке, оказалось… это. Одиночество в розовых сапогах.
Гнев испарился. Осталось тяжелое, неудобное, до тошноты знакомое чувство. Я подхожу. Петрович и Семеныч, увидев мое лицо, поспешно отступают, делая вид, что им срочно нужно проверить крепление лесов или уровень мироздания.
Остаемся я и Юля.
Она ужн сидит на перевернутом ведре, болтая ногами, и рисует пальцем в пыли на бетонной плите что-то сложное, похожее на чертеж подземного города.
- Юля, - говорю не крикливым, а уже приглушенным голосом, будто мы в библиотеке, - ты серьезно? Никого?
Она поднимает на меня глаза. Небо в ее зрачках сегодня хмурое, серое.
- Ну да. Никого. Я же сказала.
- А… а кто о тебе заботится? Кто тебя… кормит?
- Я сама! – в ее голосе снова вспыхивает гордость. – Я умею разогревать суп в микроволновке. И кашу. И яблоки мыть. А еще у меня есть ключ на веревочке. Я его никому не показываю, - она хватается за шею, где под кофтой действительно угадывается какой-то шнурок.
Ее «самостоятельность» бьет меня в солнечное сплетение с силой отбойного молотка. Я сам… В четырнадцать остался один. Родителей не стало в одночасье. Детдом. Но мне было четырнадцать! А ей… семь. Максимум.
- Где ты живешь? – спрашиваю я, и сам слышу, как это звучит: не «с кем», а «где».
- Там, - она махнула рукой в сторону ближайшей пятиэтажки, того самого старого фонда, который мой «Форпост» должен был потихоньку заменить. – У нас комната. Там ковер с оленями. И форточка дребезжит.
В голове у меня начинается паника. Тихая, холодная. Я не соцработник. Я не психолог. Я строю дома. Но я не могу просто посадить ее на это ведро и уехать. Потому что «я одна живу». Потому что ключ на веревочке. Потому что я знаю, каково это – быть тем, кого никто не ищет.
И тут мой телефон, лежавший в кармане пиджака, начинает вибрировать, издавая деловой, настойчивый трель. Я смотрю на экран. «Совещание. Инвесторы (Токио) – 11:00».
Черт. Черт!
Совсем вылетело из головы.
Мысли мечутся. Соцслужбы? Полиция? Это означает бумаги, вопросы, время. Много времени. А у меня через час японцы на линии. Они ждут презентации по «Форпосту-2». Они не будут слушать про потерявшихся детей. Их мир состоит из цифр, графиков окупаемости и сейсмостойкости фундаментов.
Я смотрю на Юлю. Она уже перестала рисовать и с интересом наблюдает за большим краном, который медленно поворачивает стрелу.
Принимаю решение. Глупое, спонтанное, абсолютно против всех моих жизненных принципов.
- Слушай, - говорю я, роя себе яму. – Мне нужно ехать. На работу. В офис. А тебя тут одну оставлять… Нельзя.
Она переводит взгляд с крана на меня, настороженно.
- Поэтому… ты поедешь со мной. Пока что. Потом… потом разберемся.
Ее лицо вдруг озаряется такой радостью, что у меня екает внутри. Она спрыгивает с ведра.
- Правда? На машине? На этой большой? – она уже подбежала к «Тойоте» и прильнула носом к стеклу.
- На этой, - вздыхаю я. – Но есть условия. Сидишь сзади. Не трогаешь кнопки. Не кричишь. И… ведешь себя прилично. Поняла?
- Поняла! – она кивает так энергично, что хвостики хлопают ее по щекам. – Я буду как мышка!
«Как мышка».
Ну да. Только что эта «мышка» угнала бульдозер.
Петрович смотрит на меня, широко раскрыв глаза. Он подходит ближе, шепчет:
- Марк Аркадьевич, вы… это… куда ее? Может, все-таки ментов вызвать?
- Потом, - бурчу я, открывая заднюю дверь. – У меня совещание. А ее… она пока в кабинете посидит. Там хоть безопасно. Никаких бульдозеров.
Я сажаю Юлю на заднее сиденье. Она малюсенькая, ноги в лягушках не достают до пола. Девчушка с восторгом гладит кожаную обивку. Я закрываю дверь, обхожу машину. Руки слегка дрожат.
Что я делаю?
Я везу в офис, на встречу с японскими инвесторами. Ребенка, который только что сообщил мне, что он – сирота. Я должен был вызвать полицию. Но я не могу. Не сейчас. Не после ее слов.
Сажусь за руль, завожу двигатель. В зеркало заднего вида вижу ее счастливое, улыбающееся лицо, прижатое к стеклу. Она машет Петровичу. Для нее это приключение. Поездка на большой машине.
А у меня в груди – тяжелый, холодный камень. Знакомый камень. Я смотрю на ее отражение и вижу не маленькую диверсантку. Я вижу того самого четырнадцатилетнего пацана в стоптанных кроссовках, который стоит на пороге детдома с одним рюкзаком и понимает, что за ним теперь никто не придет.
Никогда.
И тихо, про себя, говорю: «Ладно, командир. Пока что – ты под моей ответственностью».
Она не слышит. Она уже увлеченно тычет пальцем в стекло, показывая мне какую-то собаку на обочине. А я уже понимаю, что этот день пошел под откос не тогда, когда она завела бульдозер, а прямо сейчас. Потому что я впустил в свою выверенную, контролируемую жизнь тот самый хаос и ту самую боль, от которых бежал больше двадцати лет. И почему-то мне кажется, что назад дороги уже нет.
Глава 3. Марк
Мой офис – это не стеклянная башня в центре. Это третий этаж реконструированного склада на промзоне. Стеллажи убрали, залили полированный бетонный пол, поставили перегородки из черного металла и стекла. Стиль называется «лофт». Я называю это «дешево, практично и не отвлекает».
Мой кабинет – бывшая мастерская начальника, самая большая комната, с панорамным окном во всю стену, выходящим не на город, а на такую же промзону, крыши ангаров и трубы. Мне нравится этот вид. Он честный.
Ввожу Юлю внутрь. Она замирает на пороге, выпустив мою руку, которую держала всю дорогу от машины (и, кстати, не отпускала, пока мы шли через парковку).
- Вау, - говорит она, и это «вау» звучит не как детский восторг, а как оценка специалиста. – Тут так… пусто.
«Пусто» - это ее высшая похвала для помещения, где нет игрушек. Я снимаю пиджак, вешаю на спинку кресла.
- Садись вот тут, - указываю на большой кожаный диван у стены.
Он черный, угловатый, неудобный для лежания. Купил, потому что смотрелся солидно.
- Сиди. Не бегай. Не трогай.
- А что это? – она уже не слушает меня, подбежав к стеллажу с образцами.
Там лежат куски отделочных материалов: срезы мрамора, плитка, ламинат, образцы штукатурки.
- Работа, - бурчу я, включая компьютер, и на мониторе загорается чертеж «Форпоста-2». – Не трогай.
Она уже трогает.
Проводит пальцем по полированной поверхности черного гранита.
- Холодный! – шепчет себе под нос с удивлением, а потом трогает кусок рельефной декоративной штукатурки «под кору». – Колючий! А это что?
- Плитка под кирпич, - автоматически отвечаю я, открывая презентацию.
- А зачем под кирпич, если есть настоящий кирпич? – ее логика безжалостна.
- Потому что… - я отрываюсь от экрана, пытаясь найти простой ответ. – Потому что он легче. И дешевле.
- О, - кивает она, как будто этот аргумент ее полностью убедил. – Понятно. Значит, вы обманываете людей?
У меня в голове на секунду возникает образ японских инвесторов, склонившихся над образцом этой самой плитки. Я отгоняю его.
- Нет. Мы им выбор предоставляем. Садись на диван, Юля. Сейчас у меня важный разговор.
Она послушно плетется к дивану, забирается на него. Ноги в лягушачьих сапогах снова не достают до пола. Она сидит, выпрямив спину, положив руки на колени, как на уроке в школе. Выглядит неестественно смирно. И поэтому – подозрительно.
Я начинаю настраивать программу для видеозвонка. Проверяю камеру, микрофон, свет. На фоне у меня стена с дипломом и черно-белой фотографией «Форпоста-1» на этапе котлована. Все строго. Профессионально.
- Марк? – раздается тихий голос с дивана.
- М-м? – не отрываюсь от экрана, выбирая правильный ракурс.
- А у тебя тут можно рисовать?
Я оборачиваюсь. Она сидит в той же позе, только в руках у нее оказался мой стикер-блок для заметок и черная гелевая ручка, которую она каким-то образом сняла со стола.
- Что? Нет. То есть… можно, но только на бумаге. И только на той, что я дам.
- А эту можно? – она показывает на стикер, уже чиркая им по ладони.
- Да, - вздыхаю я. – Эту можно. Рисуй.
Возвращаюсь к настройкам. Тишина. Слава богу. Через пять минут звонок. Мне нужно собраться с мыслями, вспомнить ключевые цифры…
- Марк?
- Что, Юля?
- А у тебя есть бумага… с цветочками?
Я закрываю глаза. Мой стол завален технической документацией, сметами, чертежами формата А2.
- Нет. Только белая. И желтые стикеры.
- Желтая не годится, - заявляет она с уверенностью дизайнера. – На желтой фломастеры тусклые выглядят. Ладно, - смиренно вздыхает она. – Буду на белой. Только она у тебя какая-то серая.
Это правда. Бумага для принтера, дешевая. Я молчу. Концентрируюсь.
- Марк, смотри! - слышу я.
Я оборачиваюсь. Она встала на диван и прижала к груди огромную папку с проектом «Форпост-2», которую сняла с нижней полки. Папка почти ее ростом.
- Я как ты! – объявляет она и пытается принять серьезное выражение лица, отчего ее нос сморщивается, а губы вытягиваются в комичную трубочку.
В голове проносится: «О боже, сейчас она уронит папку, все листы разлетятся…»
- Юля, положи на место. Аккуратно. И сядь. Пожалуйста.
Она послушно слезает с дивана, волоча папку по полу. Кладет ее на место, не без усилий. Возвращается на диван. На ее лбу выступают капельки пота от усердия.
- Тяжелая у тебя работа, - констатирует она, запыхавшись.
До звонка три минуты. Я прогоняю в голове вступительную речь. «Добрый день, уважаемые коллеги из «Хакуйдо холдинг». Мы рады представить вам проект жилого комплекса «Форпост-2», который сочетает в себе…»
- Марк?
- Юля, через три минуты у меня звонок. Очень важный. Что?
- А у тебя тут есть… вода? Или сок? Я пить хочу.
Я замираю. Конечно. Ребенок хочет пить. После бульдозера, стресса, дороги. Я такой идиот. В моем кабинете нет ничего, кроме электрического чайника и пачки дорогого, но совершенно несъедобного зеленого чая. Ни печенек, ни сока. Ничего.
- Сейчас, - говорю я, чувствуя приступ паники.
Выскакиваю в общий зал. Мои несколько сотрудников поднимают на меня удивленные глаза.
- Анна! – шиплю я своей секретарше. – Срочно! Стакан воды. И… что-нибудь. Для ребенка.
Аня смотрит на меня так, будто я заговорил на санскрите.
- Ре… ребенка?
- Не спрашивай! Воду!
Мчусь обратно в кабинет. Юля сидит на месте. Начинаю рыться в ящиках стола. Нахожу старую упаковку леденцов от кашля, вскрытую, с двумя остатками. Выглядят они непрезентабельно.
- Вот, - протягиваю я ей леденец. – Сосательная конфета. И сейчас принесут воду.
Она берет леденец, изучает. Потом смотрит на меня.
- А где тут обертка? Он голый.
- Он… специальный. Лекарственный.
- А он вкусный?
- Не знаю. Попробуй.
Она осторожно кладет леденец в рот. Ее лицо искажает гримаса.
- Фу! Он травой пахнет!
- Не выплевывай! – почти кричу я. В этот момент в дверь осторожно стучит Аня и заносит стакан воды и… яблоко.
Спасибо, Аня.
Юля набирает в рот воды, чтобы запить вкус «травы». Я с облегчением поворачиваюсь к компьютеру. Одна минута до звонка.
Я делаю глубокий вдох. Сажусь ровно. Поправляю камеру. Смотрю в объектив своим самым деловым, уверенным взглядом. «Добрый день, уважаемые коллеги…»
- Марк?
Я не оборачиваюсь. Говорю сквозь зубы:
- Да, Юля. Последний вопрос.
- А я буду как мышка. Я уже тренируюсь. Смотри.
Я все-таки бросаю взгляд. Она съежилась в уголке дивана, поджала ноги, руки сложила под щекой. Изображает спящую мышь. Выглядит… на удивление смирно.
И в этот момент на экране появляется уведомление о входящем звонке. Сердце екает.
- Все, Юля. Тишина. Полная. Абсолютная. Ни звука. Ты поняла? Это очень-очень важно.
Она, не меняя позы «мышки», смотрит на меня своими огромными глазами и очень серьезно кивает. Молча.
Я принимаю вызов. На экране возникают три вежливых, невозмутимых лица в идеально белых рубашках на фоне небоскреба в Токио.
- Коннитива, Сомов-сан, - говорит старший из них. – Готовы начать?
Я делаю еще один вдох, выдыхаю и включаю свою профессиональную улыбку. Сейчас все будет хорошо. У меня под контролем и проект, и… маленький, непредсказуемый «актив» на черном диване.