- -
- 100%
- +
Запахи наполняют дом, впитываются в стены, в воздух, в меня. Запечённая утка, тёплый хлеб, глинтвейн с нотками корицы и гвоздики. Я проверяю духовку — ещё немного, и можно будет доставать пирог. Всё должно быть идеально. Всё должно быть, как всегда.
Я вытираю руки о полотенце и окидываю взглядом кухню. На плитке ни капли жира, стол накрыт безупречно: хрусталь, фарфоровые тарелки с золотистой каймой, тяжёлые вилки, которые Глеб привёз когда-то из Германии. Всё на своих местах.
— Мама, ты хоть присядь, — устало говорит Лада, появляясь в дверях.
Я улыбаюсь и качаю головой.
— Сейчас-сейчас, только досыплю орехи в салат.
Она закатывает глаза, но не спорит. Лада всегда молча принимает мои привычки, в отличие от Камиллы, которая каждый раз ворчит, что я "слишком стараюсь".
— Гости вот-вот будут, иди встречай, — говорю я, жестом отправляя младшую дочь в гостиную.
Глеб уже там, разливает виски в низкие бокалы, улыбается, рассказывает что-то Максиму. Старшая дочь с мужем и детьми приехали первыми. Камилла расстегивает пальто, одновременно следя за Лёвой и Славиком, которые тут же срываются с места и бегут в детскую.
— Ну что, мама, волнуешься? — с улыбкой спрашивает Камилла, целуя меня в щёку.
— Глупости, — отмахиваюсь я.
Глеб подходит ко мне, кладёт руку на талию.
— Всё как всегда прекрасно, Вера, — говорит он тихо, чтобы никто не слышал.
Я улыбаюсь. Всегда приятно слышать похвалу, особенно от него.
Постепенно гости собираются за столом. Вино льётся в бокалы, голоса сливаются в один непрерывный поток. Камилла болтает с Максимом, обсуждает их будущий летний отпуск.
— Мам, а вы с папой куда летом? Опять на даче? — спрашивает она вдруг, повернувшись ко мне.
— А что не так с дачей? — Глеб усмехается.
— Да ладно тебе, пап. Ты мог бы хоть раз отвезти маму в Европу. Тридцать пять лет в браке — и ни разу не были вместе за границей!
Я смеюсь.
— Камилла, меня всё устраивает.
— Ты просто привыкла так думать, — фыркает она.
Лада всё это время молчит. Её тарелка почти нетронута, вино тоже. Я краем глаза наблюдаю за ней: она напряжена, хмурится, опустила голову.
— Ладусь, ты чего такая? — спрашиваю я, касаясь её руки.
Она дёргается, как от ожога, отодвигает стул.
— Мама, сними свои розовые очки.
Я моргаю, не понимая.
— Что?
— Какой ещё совместный отдых? — её голос дрожит, но не от страха — от злости. — Папа давно спит с другой. Ты что, не видишь этого?
Она отталкивает стул и резко встаёт.
Вино в её бокале подрагивает, как будто тоже потрясено этими словами.
Гости замолкают. В воздухе повисает звенящая, болезненная тишина.
— Лада, — Глеб смотрит на неё с недовольством, но голос у него спокойный.
Она не отвечает. Просто уходит быстрым шагом, даже не взяв сумку.
Я медленно перевожу взгляд на мужа.
— Это… — Камилла сглатывает, сжимает пальцы в кулак. — Это правда?
Глеб отводит глаза. И я всё понимаю.
Что-то трескается внутри, как тонкий фарфор.
Глеб всегда был хорош в словах, в отговорках, в создании идеального образа. Но сейчас он молчит.
Я хочу спросить, хочу кричать, хочу разбить что-нибудь, но не могу.
Просто сижу, вцепившись в край скатерти, и смотрю, как рушится моя жизнь.
Глава 2. Вера
Стыд мгновенно заполняет каждый миллиметр моего существа. Не смею оторвать глаза от множества блюд, что расставлены на столе. Звенящая тишина за столом как отсчет начала конца…
Глеб молчит, хотя, сейчас ведь его должен быть его выход. Облизываю пересохшие губы и дрожащей рукой тянусь к бокалу вина.
И только после этого я с нервной улыбкой, гордо держа голову встаю из-за стола и прошу меня извинить.
Камилла, тут же подрывается тоже, но одним кивком головы отрицаю сейчас ее участие. Низкие каблуки стучат по кафелю, когда прохожу холл в поисках своей младшей дочери, а в пальцы до Бела сжимают оставшееся в руках полотенце.
Сегодня моему шестьдесят лет и сегодня должен был быть идеальный вечер в кругу друзей и близких нашей семьи.
Поднимаюсь на второй этаж, старательно держась за перила. Только ощущение, что чернота уже густой мглой разливается в душе, отравляя ее.
Подхожу к двери комнату Лады и стучусь.
— Лада? — она резко открывает дверь, и я смотрю в заплаканные глаза дочери: — Прошу тебя, что это значит? — голос надламывается и я вхожу в ее комнату тихонько прикрывая дверь.
Дочь смотрит на меня со смесью боли и раскаяния.
— Мам, прости, — она смахивает слезы и нервно садится на свою кровать.
Медленно подхожу к дочери и присаживаюсь на колени. Мне хочется забрать ее терзания, но сейчас в моей душе совершенно неспокойно, чтобы подарить это ей.
— Я знаю, что у отца есть женщина, — озвучивает она уверенно,шмыгая носом: — Я видела, мам… Все думала, когда же он скажет, признается, покается, а он… Праздник этот! Ты со вчера как кухарка на этой кухне, — сцепив зубы со злостью говорит она, пока я застыв перед ней не смею даже сдвинуться: — А он улыбается, строит из себя…
На глаза наворачиваются слезы и заторможенно я облокотивнись на кровать поднимаюсь, чтобы сесть рядом с Ладой.
В груди не хватает кислорода, в глазах рябит., а конечности немеют, будто давление упало.
— Воды, Лада, пожалуйста, — дочка тут же подрывается к своему столику на котором стоит графин и тут же наливает, подавая мне на ходу.
Делаю глоток, все еще сжимая пальцами материю новых полотенец, что купила
специально под стиль нашей кухни.
— Лада, мама? — встревоженный голос Камиллы звучит за дверью и дочь открывает сестре.
— Мамуль, ты вся бледная, — спохватывается старшая: — Надо…
— Ничего, Камилла, ничего, — дышу короткими вздохами, чуть оттягивая ворот своей блузки.
— Нет, мама, — решительно заявляет дочь.
И я уважаю и люблю в ней эту черту. Она никогда не спрячет голову в песок, впрочем, как и Лада. Этого я и хотела от них обеих, чтобы они всегда могли постоять за себя и за друг друга.
Вяло улыбаюсь глядя на своих таких разных, но сильных дочек, и держусь, чтобы не показать, как саму надломило внутри.
Я ведь всегда воспитывала им внутренний дух, что делает нас сильнее и мудрее. Что любые невзгоды нам даны с той целью, чтобы мы их прошли и стали могучее и сильнее.
Все, что нам уготовила судьба, мы сможем пережить, говорила я…. А сегодня мне пятьдесят восемь лет, моя жизнь, я уже ее прожила и верила в то, что я счастливица. У меня лотерейный билет счастья, любви и благополучия. Прямо как желали нам на свадьбе тридцать пять лет назад. Влиятельный муж, дом в двести квадратных метров, две дочери, что выросли умницами и красавицами, внуки…
Гармония и крепкий союз. А нет же… Все совсем не так.
— Мам, — Лада видит как я отчаянно сдерживаюсь, правда это не помогает остановить медленно текущие слезы сквозь эту вымученную улыбку.
— Девочки, оставьте нас, — громогласный голос раздается неожиданно для всех троих и мы резко переводим глаза на открытую дверь в комнату Лады.
Мрачный, раздраженный Глеб стоит в проеме, впуская в комнату удушающую для меня энергетику. Камилла резко вскакивает, и я знаю, что она сейчас на эмоциях способна учудить, а Максим остался внизу, поэтому аккуратно хватаю ее за руку.
Лада, скрестив руки на груди, смотрит на меня, но никак не в сторону своего отца.
— Девочки, нам с вашим отцом необходимо поговорить, — тихо говорю им обеим, глазами указывая, что этого разговора не миновать.
— Если тебе что-то будет нужно, — Камилла говорит это нарочито громко: — Мы с Максимом не уедем, если что поедем к нам, — говорит она кивая Ладе.
Не отвечаю на реплику, лишь киваю на дверь, и они решительным шагом выходят из комнаты. Лада даже не задерживается около Глеба, а Камилла, кажется, даже хочет что-то сказать, но лишь громко выдыхает. Глеб заходит внутрь, закрывая дверь и медленно поворачивается ко мне.
Мы рады приветствовать вас в нашей сложной и эмоциональной новинке!
Будем благодарны за поддержку ❤
Поставьте, пожалуйста, “Мне нравится” и добавьте книгу в библиотеку, чтобы не потерять выход новых глав.
А также можно подписаться на авторов, так как мы подготовили для вас много всего интересного и многообразие новых историй.
Спасибо, что с нами!
Глава 3. Вера
Глеб делает несколько шагов ко мне, и воздух будто сжимается, становится тяжелее. Его высокая, массивная фигура заполняет собой всё пространство, заставляя меня невольно отступить назад. Но я стою на месте. Его взгляд… Он не растерянный, не виноватый. В нём напряжённость, нетерпение — и раздражение, будто я опять веду себя неразумно.
— Верунь, ну что это такое? — Он вздыхает и потирает виски, словно у него раскалывается голова. — Это же чушь собачья. Лада совсем отбилась от рук. Несёт невесть что, а ты сидишь, слушаешь и даже не пытаешься разобраться.
Его голос низкий, хрипловатый, но я слышу в нём скрытое раздражение. Не злость, нет — усталость, словно он устал оправдываться, доказывать очевидное.
Я молчу. В горле будто комок, а слова — чужие, неподходящие. Не знаю, что сказать.
Глеб качает головой, делает ещё один шаг, заставляя меня почувствовать его тепло, его близость.
— Она устроила скандал при всех, унизила тебя, меня… — Его губы сжимаются в тонкую линию. — Мы её слишком разбаловали. Всегда всё прощали, всегда давали волю её капризам. Теперь вот результат.
Я сжимаю пальцы в кулак, ногти больно впиваются в кожу. Это помогает удержаться на месте, не отвернуться, не уйти.
— Лада сказала, что видела тебя с другой женщиной, — наконец произношу я, чувствуя, как каждое слово даётся мне с трудом.
Глеб закатывает глаза, усмехается — коротко, нервно.
— Конечно, видела. Мы были в ресторане, обсуждали деловую сделку. Верунь, ну ты же знаешь, сколько раз я обедал с коллегами. И с мужчинами, и с женщинами. Ты же никогда не придавала этому значения.
Да, знаю. Я помню эти ужины, переговоры, звонки поздно вечером. Глеб — человек, умеющий договариваться, выстраивать связи. Это его работа.
Но что-то внутри меня протестует.
— Ты хочешь сказать, что Лада ошиблась? — спрашиваю я, внимательно вглядываясь в его лицо.
— Да, — отвечает он твёрдо, не моргнув. — Она увидела то, чего нет. Надумала, вообразила. Ты же знаешь, какая она.
Я знаю. Лада эмоциональная, вспыльчивая… но она не лгунья.
Глеб тяжело выдыхает, затем осторожно кладёт руки мне на плечи. Его прикосновение тёплое, почти заботливое, но я чувствую в нём едва заметное напряжение. Он чуть наклоняется ко мне, его голос становится мягче, теплее — тем самым, каким он говорил со мной в самые тяжёлые моменты.
— Верунь, я не хочу, чтобы ты переживала из-за этого бреда, — его пальцы чуть сжимают мои плечи, будто он хочет меня удержать, успокоить. — Тебе нельзя нервничать после операции. Мы же с тобой столько всего прошли… Я не позволю какому-то юношескому бунту Лады расшатать твоё здоровье.
Его взгляд становится почти нежным, и я чувствую, как внутри что-то дрожит, ломается.
Операция… Да.
Несколько месяцев назад я лежала в больнице, слабая, измученная. Белый потолок, резкий запах антисептика, гул голосов врачей за дверью. А рядом — Глеб. Он держал меня за руку, наклонялся, заглядывал в лицо, будто искал в моих глазах подтверждение, что я держусь. Привозил любимые цветы, приносил пледы, следил, чтобы медсёстры не забывали про лекарства. Я чувствовала его заботу, его тревогу, его силу.
Тогда мне казалось: что бы ни случилось, он всегда будет рядом.
Но почему теперь его слова не приносят мне облегчения? Почему внутри не становится теплее?
Глеб притягивает меня к себе, заключает в крепкие объятия. Я ощущаю знакомый запах его одеколона — тёплый, древесный, чуть терпкий. Чувствую жар его тела, размеренное биение сердца. Всё кажется таким привычным, родным…
— Я сам с ней поговорю, — его голос звучит мягко, уверенно, почти умиротворяюще. — Всё уляжется.
Я медленно киваю, впечатываясь в него, как прежде, когда искала защиты. Его руки крепко держат меня, словно обещают, что ничего плохого не случится.
Но где-то глубоко, на самом дне души, что-то колет, холодное и неотступное.
Как будто я стою у кромки воды. Волны лениво накатывают на мои ступни, пробегают ледяными мурашками по коже. Я не знаю, что будет дальше. Оставят ли они меня на берегу — или выскользнут выше, сомкнутся вокруг меня и утащат в пучину.
Глава 4. Вера
Глеб уладил все с гостями, объяснил ситуацию, что дочь не так все поняла. Я же спустилась вниз, пока он разговаривает с Ладой.
Внутри где-то глубоко склизкие щупальца орудуют над моими эмоциями. Однако, есть доля правды в словах моего мужа… и эта уверенность в глазах. Разве был бы так уверен мужчина, у которого есть что скрывать?
Пытаюсь улыбаться гостям и автоматически отвечаю на вопросы. Замечаю, как тяжелой поступью в зале появляется Камилла. Лицо напряженное, губы сжаты в тонкую линию, а глаза выражают наивысшую степень недовольства. Прошу прощения у четы Свиридовых, что являются нашими соседями, и иду на встречу дочери.
— Милая, — останавливаю, нервно улыбаясь: — Не здесь.
Я вижу по ее глазам, что она уже готова взорваться. Максим, ее муж, прищурившись ждёт отмашку от жены, и я знаю, что будет готов тут же прийти на помощь, но сейчас зятя не хочется втягивать.
— Мама! — цедит она сквозь зубы: — Что он тебе сказал?!
— Дочка, родная, — беру ее под руку, неспешно уводя в сторону кухни: — Грязное белье на то и грязное, чтобы складывать его в корзину. И эту корзину обычно устанавливают там, где ее меньше всего видно.
Она вздыхает, но принимает мои слова. Как бы то ни было, устраивать скандал, тем самым унижая всю нашу семью, я не буду. Но как только двери дома сегодня закроются, тогда я в полном спокойствии все обдумаю.
Тот факт, что муж говорит одно, а дочь абсолютно уверена в другом, сбивает меня с толку. Но я должна держать сейчас нейтралитет.
Как раньше на работе, когда ученики что-то учудили, ты должен был разобраться, не навязывая ни на кого ярлыки. Даже если там вдруг стоял отличник напротив двоечника. И ты искал истину, невзирая на свою субъективную оценку, пытался достучаться до каждого из них.
Аналогия конечно вряд ли стопроцентно подходит, но ощущаю я себя именно в таком же положении. На перепутье двух решений, от которых зависит очень многое… Буквально все.
Потому что если Глеб после стольких лет брака, считай, на закате нашей жизни решил поступить со своей семьей так… Обманывая и дочерей и меня, то я не знаю, что будет дальше.
Это будет крайне вероломное предательство. Нож в спину, который буквально разрубит меня на части, заставляя истекать кровью. После всего того, через что мы прошли за последние несколько лет… После бессонных ночей от болезни, бесконечного лечения, и веры, которую он бесконечно нес дочкам и в меня саму.
Да, отчасти, наверное, я даже боюсь представить, что это правда, потому что мы преодолели страшное. Но с другой стороны, мое хрупкое сердце не на месте.
— Ты себя хорошо чувствуешь? — когда мы оказываемся на кухне Камилла тут же задаёт вопрос.
Медленно выплываю из своих внутренних рассуждений и киваю дочери.
— Я прошу тебя, пусть этот день пройдет, хорошо? — она поджимает губы и шумно выдыхает, но тем не менее, соглашается со мной: — Спасибо, родная. Я обязательно разберусь во всем, поверь мне. Просто не в эту минуту.
— Я знаю, мам, — тянется она ко мне с объятиями: — Просто я боюсь, что ты снова…
— Тшш, — глажу ребенка по спине, и пусть ей уже столько же, сколько нашему браку, она все равно моя девочка: — Я ведь в порядке, слышишь? И ты сама возишь меня на ежемесячные осмотры, Камилла. — добавляю с шутливым укором, потому что эту миссию она не доверяет никому.
— Ладно, ма. Просто мы тебя очень любим, — говорит она, а у меня тепло в груди разливается.
Такое слышать от взрослых дочерей самая настоящая награда. Знаю, что у многих наших друзей взрослые дети не шибко проявляют любовь по отношению к своим старикам. Но наши девочки совершенно не такие.
— И я вас, мои сладкие, — улыбаюсь, а затем замечаю в проеме Глеба.
— Лада разнервничалась, и уехала со своим молодым человеком, — добавляет он уже более мрачно.
— Как это?! — тут же вижу, как выпускает шипы старшая дочь.
— Он позвонил, она сорвалась, мы и договорить толком не успели… Я ведь…
— Камилла, дочка, иди к гостям, ладно? Некрасиво так оставлять, мы сейчас, — подгоняю ее, на что она может быть и хочет фыркнуть, но все же уходит в сторону зала.
— Вер, я говорил тебе… Я даже знать не знаю, что это за парень?! — муж проводит рукой по волосам, а мои инстинкты прямо вопят.
— Глеб, сейчас я ни слова не скажу, — голос звучит спокойно, но твердо: — Но мы обязательно вернемся к теме. И с Ладой я тоже поговорю.
— О чем? — тут же он качает головой.
Прищуриваюсь, вглядываясь в него.
— Обо всем, Глеб, — отвечаю задумчиво: — Разве не могу обсудить с дочерью жизнь?
Он закатывает глаза, а затем подходит ко мне и оставляет поцелуй на лбу.
— Вера, вы все, что мне нужно и что я мог желать. Как бы я мог предать твое доверие, родная, ваше доверие? Мы ведь больше половины жизни вместе…
Сердце отзывается на его слова замедленным ритмом, потому что я не знаю как… Но слова дочери вычеркнуть из этого дня не могу.
Наши герои
Вера Рудакова, 58 лет
Глеб Рудаков, 60 лет
Глава 5. Глеб
Я поднимаюсь по лестнице медленно, тяжело, будто несу на плечах груз, который впился мне в кости. Кажется, даже воздух здесь густой, вязкий — дышать трудно. В груди кипит злость, но я должен взять себя в руки. Должен.
Дверь в комнату Лады приоткрыта. Оттуда доносится приглушенный, рваный всхлип. Сердце сжимается, но я глушу это ощущение, вгрызаюсь в него зубами — не время. Глубоко вдыхаю, выравниваю дыхание и вхожу.
— Что, черт возьми, ты устроила?! — голос мой звучит ровно, но я чувствую, как в нем сверкает сталь. Холодная, безжалостная. — Мама только-только оправилась, а ты заваливаешься со своими истериками прямо за праздничным столом! Ты вообще думала, что ты творишь?
Лада вскидывает на меня взгляд. В её глазах столько боли, что на секунду мне хочется отвернуться, но я не могу. Не имею права. Глаза красные, опухшие, губы дрожат. И всё же она не опускает головы, не бежит, не прячется.
— Я истерю? — её голос ломается, но она тут же сжимает кулаки, будто вцепляется в саму себя, чтобы удержаться на плаву. — Ты мне обещал, пап… — горячий, дрожащий вдох. — Ты сказал, что никогда больше не будешь с ней встречаться! Но ты врун. Ты предатель! Я видела вас!
Я сжимаю челюсти, чувствуя, как по телу разливается тяжёлое раздражение. Глубокое, липкое. Ненавижу, когда меня обвиняют без оснований.
— Тебе показалось, — холодно отрезаю я, внимательно наблюдая за её лицом. — Нет никакой женщины. И если ты ещё раз устроишь подобное представление, я просто лишу тебя карманных денег. Думаешь, можешь так легко разрушить семью своими фантазиями? Ошибаешься.
Лада вздрагивает, как от удара. На секунду я даже вижу, как она сжимается, будто пытается стать меньше. А потом её грудь резко вздымается, прерывистый вдох срывается на всхлип.
— Мама не заслужила этого, — выдавливает она, почти шепотом, но в её голосе больше силы, чем в моем хладнокровном тоне. — Ты её убиваешь, понимаешь? Медленно, но убиваешь.
Тишина, нависшая между нами, тянется, как раскаленная проволока. И она обжигает.
— Ты меня услышала, Лада. Ещё одна подобная выходка, и я приму меры.
Наш разговор прерывает звонок ее мобильного. Она с дрожащими руками принимает вызов, пуская слезы вниз по щекам.
Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти врезаются в ладони. Внутри всё клокочет, бурлит, словно кипящий котёл, но я заставляю себя не реагировать. Не показать слабости. Разворачиваюсь резко, почти срываясь, и выхожу, захлопывая дверь так, что по коридору прокатывается глухой удар.
Но он не заглушает её слов. Они всё ещё звенят у меня в ушах.
Спускаясь вниз, я чувствую, как с каждым шагом что-то тяжелое оседает в груди. Неприятное, липкое. Как будто в этом разговоре что-то сломалось, перекосилось, пошло не так, но я не могу понять, что именно.
На последней ступени слышу топот ног, Лада проносится вихрем мимо меня, смахивая слезы с лицы. Я окрикиваю ее.
— Я тебя не прощу! Никогда! — она бросает едкие слова мне в сердцах.
— Куда ты? Лада! Вернись!
Я стараюсь ускорить шаг, иду за ней. В коридоре она быстро накидывает на себя куртку, прыгает в свои сапоги, и все, что я успеваю заметить, как моя младшая дочь утыкается в грудь какому-то парню, и он ее увозит.
Отцовской сердце с ревностью и болью стучит внутри. Но я пока дам ей время выдохнуть.
В гостиной, совмещенной с кухней тихо. Слишком тихо.
Вера сидит, её плечи напряжены, руки сложены на коленях. Камилла стоит рядом, сжав пальцы так, что костяшки побелели. Их взгляды устремлены на меня, полные ожидания. Вопросов.
Я задерживаюсь в дверном проёме, коротко бросаю:
— Лада разнервничалась и уехала со своим молодым человеком. Она погорячилась, устроив все это. Устала.
Голос звучит сухо, безжизненно. Я даже не смотрю на них, отвожу взгляд, будто это поможет скрыть нелепость происходящего.
Камилла не двигается, но я чувствую её напряжение. Оно исходит от неё, как натянутая струна, готовая лопнуть. В глазах — недоверие, прищуренный, оценивающий взгляд. Она молчит, но я знаю: её молчание хуже любых слов.
Вера медленно выдыхает и прикрывает глаза. Мне кажется, или в этом вздохе больше усталости, чем веры в мои слова?
Я делаю шаг вперёд, касаюсь её плеча. Тепло её кожи едва ощутимо сквозь ткань, но я чувствую, как она напрягается под моими пальцами. Не отстраняется — но не отвечает.
— Всё хорошо, — тихо говорю я, стараясь, чтобы голос звучал мягче. Спокойнее. — Нам нужно поговорить позже. Наедине.
Она медленно кивает, но не открывает глаз.
— Камилла, дочка, иди к гостям, ладно? Некрасиво так оставлять, мы сейчас.
Камилла фыркает, резко разворачивается на каблуках и уходит.
Ощущение, будто волна усталости накрывает меня с головой, тяжёлая, вязкая. В висках глухо стучит пульс.
И в этот момент меня пронзает мысль. Холодная, как лезвие ножа.
А что, если Лада действительно что-то видела?
И если да…
Что мне делать дальше?
Глава 6. Вера
Наконец-то. Этот вечер закончился, а Глеб только что проводил последних гостей. На самом деле, я не чувствую усталость, хотя, должна бы, учитывая что я с самого раннего утра на ногах. Но, сейчас место усталости занято совершенно не тем, как бы вытянуть ноги на диване и пять минут полежать. В голове беспрерывно крутятся слова дочери, и этот ее отъезд внезапный не дает мне покоя.
В нашей семье заведено, если семейное торжество, то в этот день нет места никаким встречам с друзьями, вечеринкам и прочему. Слова Глеба тоже рядом будто нашептываются кем-то, но громче воспроизводится именно шокирующая новость Лады.
Слышу неспешные шаги и знаю, что это Глеб. Камилла уехала с Максимом и детьми ранее, я предлагала остаться, но дочь была непреклонна.