- -
- 100%
- +
Кованые ворота Блэквуда скалятся на меня черными пиками. Те самые, через которые я выскочила три года назад, глотая слезы и клянясь себе никогда сюда не возвращаться.
И вот я здесь.
Мимо проносится стайка первокурсниц. Шлейф приторно-сладкого парфюма бьет по обонянию, перебивая запах влажного асфальта. Девицы хихикают, тыча нарощенными ногтями в экраны айфонов, выгибают спины для сторис так, что того гляди позвонки хрустнут. Из низко посаженного порше долбят басы, вибрируя прямо под ребрами. Блэквуд не меняется. Ярмарка тщеславия, где ценник на шмотках и статус родителей решают, дышишь ты или задыхаешься.
А я стою посреди этой глянцевой толпы и чувствую себя грязной кляксой на идеальном холсте.
Делаю резкий вдох. Заставляю себя переставлять ноги. Мимо вылизанных газонов, мимо фонтана, от которого несет хлоркой. Взгляд сам, предательски, цепляется за старый платан. Та самая скамейка в густой тени.
Желудок скручивает спазмом. Во рту появляется кислый привкус.
Именно там я впервые зависла. Он сидел, прислонившись к спинке, и читал. Солнце падало на его скулы, подчеркивая острую, почти хищную геометрию лица. Девчонки из элиты вились вокруг него, как мухи на сироп, а он просто перелистывал страницы, физически стирая их из своей реальности. Я тогда застыла посреди дорожки с картонным стаканом мерзкого кофе. Стояла и пялилась, как завороженная.
«У тебя фетиш на тех, кто не догадывается о твоем существовании? Или просто любишь пялиться, Мышка?»
Эта его ледяная, растянутая интонация до сих пор скребется где-то на подкорке. То, как он выплюнул это слово.
— Эй, подруга! Не спи на ходу!
Резкий гудок заставляет меня отпрыгнуть. Каблуки скользят по сырой брусчатке. Какая-то блондинка в кабриолете недовольно цокает языком, поправляя солнечные очки, и жмет по газам. Щеки обдает жаром. Отличное возвращение. Еще даже до деканата не дошла, а уже создаю аварийные ситуации.
В Париже я дышала полной грудью. Стерла себя прошлую, стала просто девчонкой с измазанными краской пальцами. Там я была никем, и это была абсолютная свобода. Я нарастила броню толщиной в палец. Была уверена, что призраки прошлого меня больше не беспокоят.
Ага, конечно. Стоило подошвам моих кроссовок коснуться асфальта Блэквуда — и броня пошла трещинами. Злюсь на себя за то, что мне все еще не плевать. Стыдно за то, что злюсь. Замкнутый круг.
Так, соберись. Забрать ключи от комнаты, расписаться за восстановление в деканате и свалить в свою нору. До завтрашнего утра можно будет притвориться мертвой.
Главный двор гудит. Местная экосистема функционирует без сбоев. В тени вязов кучкуется «золото» — последние модели часов небрежно выглядывают из-под манжет, сумки из лимитированных коллекций валяются прямо на траве. Дальше, у парапета — гики. Уткнулись в мониторы, строчат код, не замечая реальности. У входа в спорткомплекс гора тестостерона меряется шириной плеч.
Я почти прохожу мимо. Почти проскальзываю к спасительным дверям административного корпуса.
Но взгляд спотыкается о фигуру.
Спина. Темно-синий пиджак. Линия плеч. Уверенный, хищный наклон головы. Темные волосы.
Легкие перестают работать. Воздух просто застревает в горле колючим комом. Пульс бьет по барабанным перепонкам с такой силой, что глушит шум двора.
Нет. Нет. Только не в первый же день. Я не готова.
Надо сваливать. Резко разворачиваюсь на пятках, делаю быстрый шаг и с размаху влетаю во что-то мягкое. Звонкий хлопок — стопка конспектов и пластиковых папок разлетается по брусчатке белым веером.
— Да твою ж... извини! — падаю на колени, судорожно сгребая листы.
— Смотри куда прешь... Подожди-ка. Сиенна? Девро?
Поднимаю глаза и мысленно матерюсь. Хлоя. Главный рупор Блэквуда. Если она узнала новость, через пять минут об этом напишут даже в мужской раздевалке.
— Охренеть можно! Ты вернулась? — ее голос прорезает гул двора. — А мы думали, после того эпичного унижения от Мэдокса ты вообще сменила имя и ушла в монастырь!
Громко. Слишком громко. Разговоры вокруг нас стихают. Десятки голов поворачиваются в нашу сторону. Кожа на спине начинает зудеть от направленных на меня взглядов.
Слышу шелест чужих голосов. Токсичный, липкий шепот.
«Это реально она?»
«Которую Мэдокс тогда опустил на дно?»
«У нее вообще гордости нет, раз приперлась обратно».
Краем глаза замечаю, как кто-то уже наводит камеру смартфона.
Выпрямляюсь. Пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти оставляют полумесяцы на ладонях. Дыши. Просто дыши. Ты больше не та размазня.
И тут я чувствую его взгляд.
Поворачиваю голову. Кассиан. Он обернулся на шум. Метров тридцать между нами, не больше. Я вижу, как на мгновение дергается его бровь. Микросекунда искреннего шока. А затем лицо застывает, превращаясь в ту самую непроницаемую ледяную маску.
Глаза в глаза.
А потом уголок его губ медленно, лениво ползет вверх. Эта ухмылка. От нее кровь в венах превращается в лед. Он поднимает руку. Проводит большим пальцем по своей нижней губе. Взгляда не отводит ни на секунду. И четко, артикулируя каждый слог, беззвучно произносит:
«Мышка вернулась».
Глава 2.
Кроссовки точно приклеили к брусчатке. Мозг орет: «Разворачивайся! Беги!», но мышцы свело бетонным спазмом.
Он идет прямо ко мне.
Ну разумеется. Кассиан Мэдокс не упускает возможности ткнуть палкой в открытую рану. Проверить, идет ли еще кровь.
Втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы. Кислород кажется густым, царапает горло. Выпрямляю спину, расправляю плечи. Только не дрожать. Я провела три года, собирая себя по кускам в чужой стране, и не позволю ему разобрать меня обратно за десять секунд.
Он останавливается в шаге от меня. Непозволительно близко. В нос тут же забивается его запах.
— Сиенна.
Давлю в себе инстинктивное желание отступить. Вздергиваю подбородок, встречая его взгляд. Серые, с ледяным голубым отливом радужки. Те самые, от которых меня раньше клинило.
— Мэдокс. Решил лично проверить радиус действия своей токсичности?
Левый уголок его губ едва заметно дергается. Ждал, что я начну мямлить, прятать глаза и краснеть пятнами? Перебьешься.
Он склоняет голову набок. Лениво сканирует меня с головы до ног. От этого тягучего взгляда кожа под джинсовкой покрывается мурашками, которые я отчаянно пытаюсь игнорировать.
— Отрастила когти. Занятно.
Его голос стал глубже. Да и сам он... Мой проклятый мозг художника автоматически фиксирует изменения. Резче обозначились скулы, линия челюсти стала жестче. В движениях пропала подростковая расслабленность — теперь это холодная, выверенная грация хищника. У него на лбу неоновой вывеской горит: «Опасность. Большие деньги. Никаких тормозов».
Бесит, что я вообще это анализирую.
— А ты стабилен, — кривлю губы в фальшивой усмешке. — Костюм с иголочки, идеальный пробор, фирменное презрение во взгляде. Заводские настройки не сбились.
Он делает полшага вперед, нагло вторгаясь в мое личное пространство. Воздуха сразу становится катастрофически мало.
— Раньше ты заикалась, когда я подходил ближе, — его тон понижается, становится обволакивающим. Пробирается прямо под кожу. — Смущалась. Теребила рукава. Это было даже... забавно. Такая удобная, предсказуемая наивность.
Удар точечный. Прямо под дых.
Память тут же швыряет мне в лицо вспышки той ночи. Слепящий свет клуба. Мой дрожащий голос с признанием. И его издевательский, раскатистый хохот на весь зал.
Ноготь большого пальца до боли впивается в указательный.
— Знаешь, я ведь должна сказать тебе спасибо.
В его ледяных глазах на долю секунды мелькает микроскопическое удивление.
— За бесплатный мастер-класс по распознаванию мудаков, — чеканю каждое слово, не отводя взгляда. — Не устрой ты то показательное шоу, я бы еще долго верила, что за красивым фасадом может скрываться человек. А так — ты сэкономил мне кучу времени. Теперь я сканирую пустышек с первой секунды. Бесценный навык.
Челюсть Кассиана каменеет. На скулах проступают желваки. Я почти физически ощущаю, как от него исходит ярость, но он гасит ее с пугающей скоростью.
— Рад, что мой урок пошел впрок, — он наклоняется к моему уху. Дыхание обжигает кожу на шее, заставляя внутренности скрутиться в тугой узел. — Кстати, раз уж мы заговорили о суровой реальности... Ты уже успела пообщаться с отцом?
Меня словно окатывает ледяной водой. При чем тут отец?
— С какого перепугу тебя волнует мой отец? — отшатываюсь, чтобы вырваться из его гравитационного поля.
Кассиан выпрямляется. В его взгляде появляется снисходительность, от которой хочется заехать ему по лицу.
— Просто поинтересуйся у него, Мышка. Спроси, какой именно сюрприз он приготовил к твоему возвращению. И почему ты на самом деле примчалась из своего парижского убежища обратно в Блэквуд. Обещаю, ответ перевернет твой мир.
Тревога бьет по нервам. В его тоне нет насмешки — только констатация факта. Он что-то знает. Что-то, о чем я даже не подозреваю.
— Я приехала за дипломом. Заканчивай свои психологические игры, Мэдокс, на меня это больше не работает.
Он смотрит на меня так, словно я пытаюсь доказать, что Земля плоская.
— Кассиан.
Голос сбоку заставляет нас обоих дернуться. Адриан Фостер. Возник из ниоткуда, стоит в метре от нас. На меня даже не смотрит — его фокус намертво прибит к другу.
— Эдвард не может до тебя дозвониться, — коротко бросает Адриан.
Кассиан раздраженно выдыхает. Эмоция едва заметная, но она есть.
— Вынужден прервать нашу содержательную беседу, Сиенна, — он снова поворачивается ко мне, натягивая дежурную, пустую вежливость. — Но мы обязательно продолжим. Очень скоро.
Инстинкт самосохранения орет благим матом.
— Да иди ты к черту.
— Непременно, — он делает шаг назад.
Он разворачивается и уходит. Адриан бесшумно следует за ним.
Я остаюсь стоять посреди двора. Вокруг снова нарастает гул студенческих голосов, но я их не слышу. Сердце бьется о ребра так, словно пытается проломить грудную клетку.
Он не блефовал. Что, мать его, происходит в моей семье?
Глава 3.
Глушу мотор, но пальцы всё ещё намертво вцеплены в кожаную оплетку руля.
Смотрю через лобовое стекло на наш дом, и мозг отказывается сопоставлять картинку с воспоминаниями. Фасад облез. Краска на оконных рамах пошла уродливыми пузырями, а между стыками тротуарной плитки торчат жесткие стебли сорняков.
Мамины розовые кусты — ее гордость, над которой она чахла каждые выходные, — превратились в сухой, колючий валежник.
Место гниет заживо. Как я могла этого не знать?
Выдергиваю ключи из зажигания. Хлопаю дверцей так, что звук эхом отскакивает от соседних коттеджей. С каждым шагом по гравию злость, которую во мне распалил Кассиан, трансформируется в холодную, целенаправленную ярость на отца.
Дверь открывается до того, как я успеваю нажать на звонок.
На пороге застывает Эстер. Наша экономка. Женщина, у которой раньше на фартуке не было ни единой складки. Сейчас на ней какой-то застиранный, бесформенный кардиган, а в волосах — сплошное серое серебро. Она выглядит так, словно не спала нормально пару лет.
— Сиенна? — ее глаза расширяются, пальцы нервно комкают край кардигана. — Вы... вы же собирались приехать только к ужину.
Никаких объятий. Никакого «как ты выросла». Только голая, неприкрытая паника.
Значит, в доме точно что-то происходит.
— Планы изменились, Эстер. Где он?
— Мистер Девро в кабинете, но он просил...
Отодвигаю ее плечом, даже не дослушав. Воздух в холле спертый, пахнет застарелой пылью и чем-то неуловимо кислым. Тревожно. Хрустальная люстра над головой мутная, точно покрыта слоем жира.
Взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. В детстве мы с Алексом носились здесь как ненормальные, сбивая ковры. Сейчас дом абсолютно мертв. Ни звука, кроме моего тяжелого дыхания и стука кроссовок по паркету.
Останавливаюсь перед массивной дубовой дверью кабинета. Секунду смотрю на бронзовую ручку. «Спроси, какой сюрприз он приготовил». Ну давай, папочка. Удиви меня.
Толкаю дверь без стука.
Отец сидит за рабочим столом, обложенный стопками папок. Поднимает голову, и я едва сдерживаю вздох. Это не мой отец. Это какой-то сдувшийся, постаревший на десять лет незнакомец. Кожа землистого оттенка, под глазами залегли темные, болезненные тени. Дорогой костюм висит на нем, как на вешалке.
Из его пальцев выпадает ручка. Звонко бьется о полированное дерево.
— Сиенна? — он дергается вперед, опираясь ладонями о стол. В глазах мелькает лихорадочный испуг. — Ты уже приехала. Я думал... мы договаривались на вечер.
Он судорожно сгребает какие-то бумаги в кучу, пытаясь прикрыть их локтями. Жалкое зрелище.
Закрываю за собой дверь. Прислоняюсь к ней спиной, скрещивая руки на груди.
— Рада, что ты тоже счастлив меня видеть.
— Что ты такое говоришь, солнышко, конечно, я счастлив... — он пытается натянуть улыбку, но губы дрожат. Тянется к графину с водой. Рука ходит ходуном так, что стакан звенит о стекло.
Мимо.
— Давай пропустим стадию фальшивых восторгов, — чеканю, отлепляясь от двери и подходя к столу. — Я только что от главных ворот Блэквуда. Знаешь, кого я там встретила?
Рука отца со стаканом замирает на полпути ко рту. Он сглатывает. Кадык дергается.
— Мэдокс-младший просил передать привет, — продолжаю, упираясь ладонями в край его стола. Нависаю над ним. — И настоятельно рекомендовал поинтересоваться, ради чего именно я вернулась из Парижа.
Отец медленно ставит воду обратно. Вода плещется через край на какие-то графики. Он даже не замечает. Лицо становится пепельно-серым.
— Кассиан... он подходил к тебе? Прямо в кампусе?
— Ближе к делу, пап. Какого черта происходит? Что с домом? Что с тобой? И при чем тут Мэдоксы?
Он отводит взгляд. Смотрит на мокрое пятно на бумагах, потом на окно, потом на свои дрожащие руки. Куда угодно, только не на меня.
— Сядь, Сиенна. Пожалуйста.
— Я постою.
Отец тяжело выдыхает, словно из него выпустили весь воздух. Откидывается на спинку кресла.
— После того, как мамы не стало... я потерял хватку. Пытался компенсировать это агрессивными инвестициями. Азиатский рынок, новые технологии. Огромный проект.
— Который с треском провалился, — констатирую.
— Не сразу. Сначала все было отлично. Я взял кредиты под залог компании, чтобы расширить производство. Думал, что контролирую ситуацию. А потом партнеры кинули нас. Просто исчезли вместе с активами.
В кабинете становится нечем дышать. Я чувствую, как холодеют кончики пальцев.
— Сколько? — спрашиваю коротко.
— Много. Сиенна, банки подали в суд еще месяц назад. Счета заморожены. Компания банкрот. Этот дом... он тоже в залоге. У нас ничего не осталось. Вообще ничего.
Слова бьют по вискам пульсирующей болью. Банкрот. Мы нищие. Мой мозг лихорадочно пытается найти выход. Продать активы? Объявить о реструктуризации? Я могу найти вторую работу...
— И тут появляется Эдвард Мэдокс, — произношу вслух, складывая два и два. Кассиан бы не подошел ко мне просто так.
Отец вздрагивает. Поднимает на меня покрасневшие, воспаленные глаза.
— Да. Эдвард предложил выход. Сделку. Он выкупает наши долги. Полностью. Сохраняет компанию за мной, спасает дом, репутацию...
— В обмен на что?
Семья Мэдоксов не занимается благотворительностью. Они акулы. Они чуют кровь за милю и сжирают жертву целиком. Если Эдвард закрыл такие долги, он потребовал взамен что-то равноценное.
Отец молчит. Смотрит на меня с такой невыносимой, скулящей мольбой, что мне становится физически дурно.
— В обмен на что, пап?! — бью кулаком по столу.
— Слияние активов, — шепчет, вжимая голову в плечи. — Гарантия лояльности.
— Говори по-человечески!
— Свадьба, Сиенна.
Тишина оглушает.
— Эдвард закроет долги, — быстро, глотая слова, тараторит отец, — если ты выйдешь замуж за Кассиана.
Глава 4.
Звук в кабинете просто выключили. Клац — и тишина.
Отец открывает рот, шевелит губами, машет руками, но до меня долетает только гул. Ватный, тяжелый гул собственной крови в ушах.
Замуж. Кассиан.
Пальцы сводит судорогой. Ногти распахивают кожу на ладонях.
Жесть. Какая же больная, сюрреалистичная жесть.
Перед глазами вспыхивает моя парижская квартира. Семь этажей пешком после смены в кафе. Запах жареного лука, въевшийся в волосы, вопли соседки снизу. Я там заново училась дышать. Собирала себя по кускам, чтобы выжечь из памяти ледяную ухмылку Мэдокса. А теперь мой собственный отец сидит за столом и предлагает вернуть меня обратно в клетку. С бантиком на шее.
— Ты меня продал.
Отец дергается, словно в него плеснули кипятком.
— Сиенна, не смей так говорить! — он судорожно подается вперед, опираясь на локти. — Это бизнес... слияние, понимаешь? Мы в тупике!
— Слияние? — короткий, злой смех царапает горло. — Оформил бартер. Компания в обмен на дочь.
— У меня не было выбора! — он бьет ладонью по столешнице. Стопка графиков съезжает на пол. — Эдвард прижал меня к стенке. Либо ты ставишь подпись, либо завтра нас вышвыривают на улицу. С молотка пойдет всё.
Сжимаю челюсти так, что начинают ныть зубы.
— Значит, пусть идет.
— Ты не понимаешь масштабов катастрофы!
— Я?! — срываюсь. — Это ты не понимаешь! Три года назад ты сам паковал мои чемоданы. Говорил: «Уезжай, забудь этого ублюдка, начни с чистого листа». А теперь стелешь меня под него ради своих кредитов?!
Отец сдувается. Плечи опускаются, он прячет лицо в дрожащих ладонях.
— Прости меня... — бормочет сквозь пальцы. — Дом мамы, Сиенна. Я не могу его потерять. Не могу предать ее память.
— Не прикрывайся мамой. Она бы в лицо тебе плюнула за такие сделки.
Дверь с грохотом влетает в стену, отскакивает обратно. На пороге Алекс. Мятая футболка надета наизнанку, волосы торчат ежом, на щеке красный след от подушки. Глаза дикие.
— Какого хрена вы тут орете на весь дом?! — он переводит взгляд с меня на отца. Секунда — и брат считывает напряжение. — Си? Чего он такой бледный?
— Папочка нашел спонсора, — цежу сквозь зубы. — Отдает меня замуж за Мэдокса. В счет погашения долгов.
Лицо Алекса — отдельный вид искусства. Сначала непонимание. Моргает. Потом до него доходит смысл. Щеки и шею мгновенно заливает бордовым.
— Ты сейчас шутишь, да? — он надвигается на стол, как танк. — Скажи, что это тупая шутка!
Отец вжимается в кресло.
— Александр, успокойся. Это сложная финансовая...
— Да мне насрать на твои финансы! — Алекс бьет ногой по мусорной корзине. — Мэдокс?! Тот самый урод, который ее перед всем универом с дерьмом смешал?! Ты в своем уме?!
— Это единственный шанс сохранить статус...
— Да пусть горит твоя гребаная компания! — орет брат, нависая над столом. Вены на шее пульсируют. — Иди в суд! Объявляй банкротство! Но не смей трогать Сиенну!
Хватаю Алекса за рукав. Ткань натянута, мышцы под ней каменные. Сейчас реально кинется с кулаками на собственного отца.
— Алекс. Тормози.
— Чего тормози?! — он разворачивается ко мне. — Он тебя этому психопату в рабство сдает! Си, ты же пошлешь их? Скажи, что уже послала!
Его взгляд отчаянный. Ждет, что я кивну.
А я молчу.
Сказать "нет". Развернуться. Уехать обратно в Париж. Смотрю на отца. Жалкий. Трясущийся, серый человек. Без компании он сопьется за месяц. Дом пойдет с молотка, люди останутся без работы. Брат вылетит из колледжа.
Черт. Ненавижу это. Ненавижу себя за то, что сомневаюсь.
— Я еще ничего не решила, — тихо говорю.
Алекс выдергивает руку из моей хватки. Смотрит на меня так, будто я только что на его глазах зарезала щенка.
— Ты больная? Он же тебя сожрет заживо!
— А если я откажусь, мы все окажемся на теплотрассе! — рявкаю в ответ, чувствуя, как горят щеки. — Думаешь, мне хочется лезть в эту петлю?! Думаешь, я забыла, как он со мной обошелся?!
В кабинете повисает тяжелая, удушливая тишина. Слышно только, как со свистом дышит отец. Он медленно поднимает голову.
— Эдвард не даст времени на раздумья. Завтра в семь будет ужин. Они ждут официального ответа.
Завтра.
Меньше суток. Внутри все окончательно обрывается в ледяную пустоту. Никаких путей к отступлению.
Пячусь к выходу. Больше не могу здесь находиться.
— Я иду к себе.
— Сиенна... — голос отца догоняет у самой двери. — Я пойму любой твой выбор. Клянусь.
Оборачиваюсь. Пальцы до хруста сжимают холодную дверную ручку.
— Врешь. Если я откажусь, ты потеряешь свои деньги и репутацию. Но если я соглашусь...
Глотаю колючий ком в горле, отсекая любые эмоции.
— Я потеряю себя. Снова. И на этот раз — это будет на твоей совести.
Глава 5.
Зеленый шелк липнет к телу. Тяну ткань на бедре вниз. Бесполезно. Она снова собирается мелкими складками. Ладно. Пусть так и остается.
Серебряный мамин браслет царапает запястье. Единственная настоящая вещь на мне прямо сейчас. Смотрю на свое отражение. Красивая упаковка. Именно так это и работает на корпоративном рынке, да? Компания-банкрот идет в комплекте с дочерью директора. Мама бы, наверное, сожгла этот дом дотла, узнай она о сделке.
Дверные петли противно скрипят. Алекс застывает на пороге. На нем тот самый выпускной костюм. Рукава заканчиваются на пару дюймов выше косточки, плечи трещат по швам. Вымахал. Когда только успел?
— Охренеть, — выдыхает, оглядывая меня с ног до головы. — Ты выглядишь... дорого.
— Три года в колледже, а словарный запас как у неандертальца.
— Я к тому, что ты слишком хороша для этого дерьма. — Он делает шаг внутрь, понижая голос до хриплого шепота. — Собирай сумку. Десять минут.
— Что?
— У бати Давида джет стоит в Тетерборо. Завтра утром будем в Индонезии. Пошли они все в задницу, Си. Мэдоксы, долги, этот дом.
Индонезия. Никаких ледяных психопатов. Картинка оседает на языке сладким привкусом ровно на две секунды. Потом включается мозг.
— А отец? — разворачиваюсь обратно к зеркалу, поправляя вырез. — Он нажрется до комы к четвергу. А в пятницу приставы выкинут его на улицу.
Алекс хватает меня за локоть. Жестко.
— Он сдал тебя в аренду за гребаный кредит! Какого хрена ты играешь в Жанну д'Арк?
— Потому что он жалкий, Алекс. Посмотри на него. Если мы свалим, он просто сдохнет.
— Значит, решила сдохнуть за него? Рядом с этим ублюдком?
— Это контракт, а не расстрел, — выдергиваю руку, привычным жестом одергивая лацкан его куцего пиджака. — Просто... не распускай кулаки сегодня. Договорились?
Его челюсть каменеет.
— Если он хотя бы посмотрит на тебя криво, я сломаю ему нос. Мне плевать на его бабки.
***
Дубовые ступени скрипят под каблуками слишком громко. Из гостиной доносится низкий, ровный баритон. Эдвард Мэдокс. И в ответ — суетливая, сбивчивая скороговорка отца.
Останавливаемся в арке. Отец буквально вибрирует у камина, нервно дергая манжеты рубашки. Рядом возвышается седовласая акула в костюме, сшитом на заказ. Взгляд Эдварда скользит по мне.