Мышка в клетке

Глава 6.

Пялюсь в тарелку с каким-то запеченным сибасом, который на вкус сейчас как картон. Воздух в столовой плотный, хоть ножом режь.

Эдвард Мэдокс вещает на другом конце бесконечного стола. Жонглирует макроэкономикой, слияниями и процентными ставками. Отец кивает, судорожно промокая лоб салфеткой. Каждое его «да, безусловно» звучит как скулеж побитой собаки. Тошнит.

Поднимаю глаза. Кассиан сидит прямо напротив. Спина — стальной прут. Идеальная осанка, идеальный узел галстука. Смотрит куда-то сквозь меня, словно я предмет интерьера. А я кожей чувствую этот его арктический холод.

Слева от меня вибрирует Алекс. Реально вибрирует. Он сжимает вилку так, что костяшки побелели. Дышит тяжело, со свистом. Вены на шее вздулись.

Дзинь!

Серебряная вилка летит через стол и со звоном отскакивает от хрустального бокала Эдварда.

— Заканчивайте этот спектакль, — голос брата срывается на рык. Он упирается ладонями в столешницу, нависая над тарелками. — Хватит обсуждать гребаные рынки. Все знают, зачем мы здесь.

Отец давится вином.

— Александр! Сядь немедленно! Это деловая...

Эдвард просто поднимает ладонь. Одно ленивое движение — и отец захлопывает рот, точно ему перерезали голосовые связки. Власть в чистом виде. Жутко.

— Юношеский максимализм, — Эдвард промокает губы салфеткой. — Утомительно, но ожидаемо. Ваш сын прав, Роберт. Время — деньги. Суть нашего договора предельно проста: взаимовыгодная интеграция.

— Интеграция? — Алекса трясет. — Вы покупаете ей ошейник! А этот... — он тычет пальцем в Кассиана. — Этот психопат уже однажды вытер об нее ноги! И вы думаете, я позволю...

— Алекс.

Голос Кассиана тихий. Никакого нажима. Никакой злости. Но от этого тона температура в комнате падает до нуля. Он медленно переводит взгляд на моего брата.

— Твоя агрессия понятна. Но неактуальна. То, что было в прошлом, там и останется. Твоя сестра получит максимальный уровень защиты и статус. Никаких... инцидентов больше не предвидится.

Алекс багровеет.

— Защиты? От кого? От тебя?! Ты же ее сожрешь!

Хватаю брата за рукав. Ткань натянута до предела, мышцы под ней каменные. Сейчас кинется через стол.

— Тормози, Алекс, — цежу сквозь зубы. — Сядь.

Брат смотрит на меня с отчаянием. Будто я добровольно лезу в петлю. Ну да, так и есть. Но если он сейчас сорвет сделку, мы все окажемся на улице.

Перевожу взгляд на старшего Мэдокса.

— Давайте без прелюдий. Условия.

Эдвард слегка склоняет голову. Оценивает.

— Один год, мисс Девро. Вы официально становитесь невестой Кассиана. Светитесь на нужных раутах, улыбаетесь в камеры, даете правильные интервью. Красивая история примирения. Взамен долги вашего отца обнуляются завтра утром. Компания остается за ним.

Делает паузу, сцепляя пальцы домиком.

— Что происходит за закрытыми дверями вашей спальни — меня не волнует. Можете спать в разных комнатах или ненавидеть друг друга. Главное — идеальная картинка для прессы.

Год. Триста шестьдесят пять дней. Изображать счастливую идиотку под руку с человеком, который меня уничтожил. А потом — свобода.

Смотрю на Кассиана. Ни один мускул не дрогнул. Ему вообще плевать. Он просто выполняет приказ папочки.

— Я согласна, — голос звучит сухо, чуждо. — Но у меня есть встречные пункты. Иначе сделка отменяется.

Эдвард приподнимает бровь.

— Дерзайте.

Выпрямляю спину. Руки прячу под стол, чтобы никто не видел, как дрожат пальцы.

— Первое. Никакого физического контакта без свидетелей. Никакого секса. Моя кровать — моя территория. Вне камер мы даже не прикасаемся друг к другу.

Краем глаза замечаю, как у Кассиана дергается желвак на скуле.

— Принимается, — кивает Эдвард.

— Второе. Вы не лезете в мою учебу и мою работу. Мои картины и мое расписание принадлежат мне.

— Если это не вредит имиджу семьи — пожалуйста.

— Третье. Через год мы мирно расходимся. Никаких продлений контракта, скрытых штрафов или попыток снова прижать мою семью. Гарантии прописываются юристами.

Тишина. Эдвард смотрит на меня несколько долгих секунд. Потом его губы растягиваются в ледяной усмешке.

— Вы зря тратите время на холсты, Сиенна. У вас отличная деловая хватка. Контракт будет готов завтра. Кассиан?

— Меня устраивает, — сухо роняет он.

— Чудно, — старший Мэдокс лезет во внутренний карман пиджака и достает черный бархатный футляр.

Желудок скручивает спазмом. Прямо сейчас?

Эдвард толкает коробочку по полированному столу. Она скользит и останавливается ровно перед Кассианом.

Он встает. Берет футляр. Медленно обходит стол. Каждый его шаг отдается гулом в ушах. Мой личный палач идет надевать на меня наручники.

Останавливается. Опускается на одно колено. Сюрреализм чистой воды. Алекс рядом издает сдавленный рык. Отец перестает дышать.

Щелчок. Крышка откидывается. Внутри — монструозный сапфир, окруженный россыпью бриллиантов. Холодный, тяжелый камень. Метка собственности.

Кассиан поднимает на меня глаза. Серо-голубая бездна.

— Сиенна Девро, — его голос звучит ровно, заученно. — Окажешь ли ты мне честь стать моей женой?

Смотрю в его глаза. Ни капли эмоций.

— Да.

Он берет мою руку. Пальцы обжигает. Металл скользит по коже, кольцо садится идеально. Тяжелое. Слишком тяжелое.

Он поднимается с колен. Наклоняется. По сценарию сейчас должен быть поцелуй для закрепления сделки. Вжимаюсь в стул, готовясь к удару.

Его губы останавливаются в миллиметре от моей щеки. Дыхание горячей волной бьет по коже шеи.

— Не дрожи, Мышка, — шепчет он так тихо, что слышу только я. — Я не собираюсь тебя ломать.

Воздух застревает в легких. Год. Я должна продержаться всего один год.

Глава 7.

Холст издевается надо мной. Целый час вожу кистью, пытаясь выдавить из себя хоть какую-то абстракцию, но на выходе получается лишь грязное сине-серое месиво. Прямо как мое настроение.

Стукаю древком кисти по краю мольберта.

Телефон, брошенный между тюбиками с ультрамарином, коротко вибрирует. Экран загорается.

«Внизу. Пять минут. Выходи, или наша обзорная экскурсия начнется прямо в твоей студии».

Читаю. Моргаю. Читаю еще раз. Экскурсия? Он там перегрелся в своем костюме? Я знаю в Блэквуде каждую трещину на асфальте.

Вытираю перемазанные краской пальцы о тряпку. Печатаю:

«Сам гуляй. У меня работа».

Ответ прилетает через три секунды. Быстро печатает, зараза.

«Две минуты. Если поднимусь — устрою такое шоу воссоединения, что весь этаж будет обсуждать это до диплома. Выбирай».

Блин. Он реально поднимется. Ввалится сюда со своей идеальной укладкой, прижмет к стене на глазах у первокурсников. Внутренности скручивает от злости. Шантажист хренов. Знает же, как я ненавижу внимание.

Швыряю телефон в рюкзак. Молния заедает, дергаю со всей дури.

Выскакиваю из корпуса искусств ровно через три минуты. Солнце бьет по глазам.

Он там. Опирается на капот своей машины. Темно-синий кашемировый свитер, руки в карманах. Вокруг него уже образовался стихийный радиус обожания — стайка студенток щебечет неподалеку, стреляя глазками и выгибая спины. Одна даже телефон достала, делает вид, что селфи пилит, а сама ловит его в кадр.

Какой цирк.

Спускаюсь по ступеням. Кассиан переводит взгляд на меня, и студентки тут же испаряются с радаров его внимания.

— Специально нанял массовку для фона, или они сами на твой эгоцентризм слетаются? — останавливаюсь в полутора метрах.

Его губы едва заметно дергаются.

— Ревнуешь, Сиенна? — таким голосом, только змей заговаривать.

— Очень. Какая экскурсия, Мэдокс? Я тут год отпахала. Знаю, где какая урна стоит.

— Отпахала? Скорее, пряталась по углам, — он отталкивается от машины. Шаг ко мне. Воздух между нами мгновенно уплотняется. — Кампус изменился, пока ты пила вино на Монмартре.

— Я пила дешевый эспрессо и мыла посуду по ночам, — огрызаюсь.

Он не отвечает. Просто протягивает руку ладонью вверх. Ждет.

Стискиваю зубы так, что челюсть ноет, и вкладываю свою ладонь в его.

Он тут же переплетает наши пальцы. Жестко. Уверенно. Его кожа горячая, сухая, а мое кольцо врезается мне в соседний палец. Холодное клеймо.

Тянет меня за собой по главной аллее. Самое оживленное время. Перерыв между лекциями.

Кожа на затылке начинает гореть. Я не смотрю по сторонам, но чувствую эти взгляды. Они липкие. Тяжелые. Слышу шелест чужих разговоров, который замолкает, стоит нам поравняться с толпой, и вспыхивает с новой силой за спиной.

«Смотри, это реально они...» «Кольцо видела? Охренеть...» «А гордости ноль...»

Втягиваю голову в плечи. Хочется выдернуть руку и залезть под ближайший куст. Шаг становится деревянным, спотыкаюсь на ровном месте. Кассиан дергает меня на себя, не давая упасть, и резко тормозит.

Мы стоим прямо посреди аллеи. На виду у сотни человек.

Он разворачивается ко мне. Наклоняется так близко, что я чувствую запах ветивера и мяты.

— Сделай лицо попроще, — цедит, почти не шевеля губами. — Ты похожа на заложницу, которую ведут на расстрел.

— Я и есть заложница.

В его серых глазах вспыхивает что-то темное. Опасное.

— Либо ты сейчас улыбаешься и играешь роль, — его свободная рука ложится мне на талию, пальцы впиваются сквозь тонкую ткань кофты. — Либо я покажу всему Блэквуду, как сильно скучал по твоим губам. Прямо здесь. С языком.

Воздух застревает в легких. Он не шутит. Он реально это сделает. И завтра фотки, которые, наверняка, успеют сделать, будут в каждом групповом чате.

Мышцы лица сводит судорогой, когда я растягиваю губы. Получается какой-то жуткий оскал, но, видимо, это его устраивает.

— Умница, — шепчет. Отстраняется.

Продолжаем идти. Я дышу через раз. Киваю каким-то знакомым лицам, не различая их. Просто держи фасад, Сиенна.

Аллея сворачивает вправо. Впереди вырастает массивная готическая постройка. Темно-красный кирпич, стрельчатые окна, густой плющ, оплетающий фасад до самой крыши.

Библиотека.

Кроссовки намертво прилипают к брусчатке. Ноги отказываются делать следующий шаг. Горло перехватывает тугим узлом.

Здесь все началось. На этом самом месте. И прямо сейчас меня тошнит от одного вида этих кирпичей.

Глава 8.

Три года назад

Бетонные ступени ледяные. Холод прошибает тонкие колготки, но я упорно сижу, поджав под себя замерзшие ноги. Очередная затяжка ползет от колена вверх — зацепилась за какой-то гвоздь у входа.

Пластиковый стакан обжигает пальцы холодом. Кофе давно превратился в мерзкую бурую жижу, но выкинуть жалко.

Пытаюсь сфокусироваться на строчках. Караваджо. Игра света и тени. Нужно выжать пятнадцать страниц, а у меня набралось семь с половиной, и те — сплошная вода. Дужка очков в сотый раз съезжает на кончик носа.

— Пытаешься просверлить бумагу взглядом?

Вздрагиваю так, что ручка вылетает из пальцев и с тихим стуком катится по бетону вниз.

Тень падает прямо на мой конспект. Поднимаю голову. Кассиан Мэдокс. Местная элита. Кашемировое пальто, идеальная укладка, взгляд, от которого девчонки с моего потока забывают, как дышать.

А я тут. В дырявых колготках, с гнездом на голове, похожая на замученную библиотечную мышь. Щеки обдает жаром. Резко сдергиваю очки, чтобы хоть как-то спасти ситуацию.

— Изучаю текстуру страниц, — бурчу, наклоняясь за ручкой.

Вместо того чтобы пройти мимо, он опускается рядом. Прямо на грязные ступени. Его плечо оказывается непозволительно близко. Пахнет чем-то терпким, дорогим.

— Караваджо, — он без спроса тянет к себе мою тетрадь. Пробегается взглядом по каракулям. — Слишком предсказуемо. Все пишут про его контрасты.

— Предсказуемо? — возмущаюсь, выхватывая конспект обратно. — Он не делал "красиво". Он не использовал тень просто как фон для светлого пятна. У него тень — это настоящая, плотная тьма. Бездну не спрячешь за пастельными тонами, понимаешь?

Кассиан чуть поворачивает голову. Его глаза — серо-голубые, почти прозрачные на свету — цепляются за мое лицо.

— И почему современные художники этого избегают?

Он не издевается. Реально ждет ответа.

— Потому что люди не хотят смотреть в бездну, пока пьют свой утренний латте, — меня несет. Я забываю про холод. Про то, кто сидит рядом. — Им нужен фильтр. Стерильность. А искусство без мрака — это просто обои для гостиной.

Мы спорим. Жестко. Он бьет аргументами, не делая скидок, заставляет мой мозг работать на пределе. Время просто стирается.

Пока он не смотрит на дорогие часы на запястье.

— Опаздываю на встречу с деканом.

Кассиан поднимается одним плавным движением. А потом наклоняется, вытягивает из моих замерзших пальцев ручку и быстро пишет ряд цифр на полях моего эссе.

— Если захочешь продолжить спор про обои и бездну, — он кивает на мой стакан. — И я покажу тебе место, где варят нормальный кофе, а не эту кислоту.

Он уходит, не оглядываясь. А я сижу, тупо пялясь на цифры.

Откуда мне было знать, что этот номер — билет в персональный ад? Что через несколько недель я буду стоять посреди элитного клуба, глотая слезы под оглушительный смех толпы? В тот момент я просто по-идиотски улыбалась.

— Сиенна. Выдыхай.

Голос бьет по нервам, вырывая из воспоминаний. Моргаю. Читальный зал библиотеки. Запах старого клея, пыли и лимонной мастики бьет в нос. Когда мы вообще успели сюда дойти?

Кассиан стоит у массивного антикварного глобуса. Раскручивает его длинным пальцем. Материки сливаются в смазанное пятно.

Глобус со скрипом останавливается. Кассиан прячет руки в карманы брюк.

— Я помню твое место.

— О чем ты?

Он кивком указывает в глухой угол между стеллажами по архитектуре.

— Зеленое кресло. Ты всегда забиралась в него с ногами. Когда читала что-то сложное, накручивала прядь на палец. А когда пыталась сделать вид, что не смотришь в мою сторону — держала книгу вверх ногами.

Внутри все обрывается. Желудок делает кульбит.

— Ты... наблюдал за мной? — голос звучит сухо. Кровь стучит в висках. — Серьезно? Тебе настолько нечем было заняться?

— Мы занимались в одном зале. Трудно было не заметить.

— О, конечно! — делаю резкий шаг к нему. — Какое увлекательное реалити-шоу для скучающего мажора! Давайте посмотрим, как убогая мышка грызет гранит науки, прежде чем скормить ее котам! Весело было? Смеялся про себя?

Челюсть Кассиана каменеет.

— Я не смеялся.

— Да что ты! А в "Олимпе" у тебя просто нервный тик случился?

Он сокращает дистанцию. Надвигается так, что мне приходится вжаться лопатками в стеллаж с энциклопедиями. Дерево больно впивается в спину.

— Я привел тебя сюда не для того, чтобы бередить раны. Я привел тебя, потому что здесь, в этом зале, и на тех ступенях — всё было по-настоящему. Ты была живой.

Его запах бьет по рецепторам.

— А ты был лжецом.

Смотрит на меня еще секунду. Глубоко, рвано вдыхает, словно гасит внутри пожар, резко разворачивается и идет к выходу.

А я плетусь следом.

Глава 9.

Замираю перед этой стеклянной громадиной. Солнце бьет по фасаду так, что приходится щуриться. Здание выглядит чужеродным на фоне старых кирпичных корпусов Блэквуда.

— И давно это тут появилось? — киваю на тонированные стекла.

— Центр современного искусства. Открыли в прошлом году. — Кассиан останавливается рядом. — Выпускники скинулись. Ну и мой отец закрыл львиную долю сметы, разумеется.

Разумеется. Мэдоксы метят территорию.

— Во сколько твоему отцу обошлось это архитектурное уродство? — щурясь, киваю на фасад.

— Достаточно, чтобы его имя выбили золотом на входе, — ровно отзывается Кассиан.

Заходим внутрь. Белый глянец, белый потолок, ослепительно белые стены. В нос бьет запах кварцевания и дорогой краски. Стерильно. Как в морге, только с фуршетом. На стене висит пара холстов — какая-то ленивая геометрия, претендующая на глубокий смысл.

Провожу пальцем по идеальному стыку панелей. Ни пылинки.

— Беннет, наверное, крестится, когда проходит мимо этой богадельни, — хмыкаю. — У Мэдоксов это генетическое? Обязательно нужно ставить клеймо на всем, до чего дотянетесь?

Он поворачивает голову. Взгляд цепляет мой подбородок, скользит ниже, к шее.

— Мы не ставим клейма, Мышка. Мы просто берем то, что наше. И обустраиваем по своему вкусу.

От его тона по коже пробегает противный холодок.

Из-за поворота вываливается профессор Ландау. Лысина блестит от пота, твидовый пиджак застегнут криво. Увидев Кассиана, он буквально расцветает.

— Мистер Мэдокс! Какая честь! Сиенна! — он суетливо жмет нам руки, чуть ли не кланяясь. — Все готово! Как и договаривались, северная сторона. Вытяжка, панорамные окна... Оборудование распаковали еще с утра!

Стоп. Какое оборудование?

Желудок делает резкий кульбит.

— Тормозите, профессор, — вклиниваюсь в этот поток лести. — Оборудование? Для чего?

Ландау замирает. Хлопает глазами сквозь толстые линзы.

— Как... для вашего гранд-проекта, Сиенна. Ваш творческий тандем с женихом! — Он театрально всплескивает руками. Двери перед нами разъезжаются. — Семья Мэдокс оплатила годовую квоту факультета, и мы, разумеется, выделили вам лучшее закрытое пространство...

Закрытое пространство. Он и я. Часами. Наедине. Бред. Бред. Бред.

Вхожу внутрь на деревянных ногах. Мастерская — рай. Паркет из натурального дуба. Запах свежего дерева. Стеллажи забиты нераспечатанными тубами масляных красок, на подставках — нулевые холсты. Сварочный аппарат в углу.

За спиной тихо, почти интимно, щелкают двери. Ландау технично свалил.

Кассиан неспешно подходит к столу. Берет мастихин. Крутит его длинными пальцами так, будто всю жизнь только и делал, что грунтовал холсты.

Меня накрывает.

— Тебе мало цирка снаружи? — Голос звенит, отскакивая от голых стен. — Какого черта ты лезешь в мое искусство?!

Он даже не дергается. Бросает мастихин.

— Успокойся и включи голову. Это пойдет тебе в диплом. А для прессы — идеальный прогрев. Молодая художница и наследник империи создают шедевр. Цифры лояльности взлетят.

— Цифры?! — В два шага подлетаю к столу, хватаю пластиковую палитру и с размаху швыряю в стену. Она разлетается с сухим треском. — Мои холсты — это не твой гребаный бизнес-план! Это единственное место, где тебя нет!

Ледяные глаза сужаются. Он делает шаг навстречу.

— Привыкай. Теперь мы — один актив, Сиенна. И я буду там, где сочту нужным.

Пячусь. Бедра впечатываются в жесткий край верстака. Отступать некуда. Кассиан надвигается, пока не заполняет собой все мое поле зрения. Вторгается в личную зону нагло, как танк. Запах морозной улицы и горького ветивера бьет по обонянию. Двадцать сантиметров. Пятнадцать.

Упираюсь руками в стол позади себя, ногти скребут по дереву. Пульс долбит в висках так, что закладывает уши. Воздуха катастрофически мало. Тело предательски реагирует на его жар — мышцы сводит, волоски на руках встают дыбом.

— И как ты себе это представляешь? — шиплю, задирая подбородок. — Будешь стоять рядом в своем костюме за пять штук и подавать мне кисточки?

— Я буду направлять процесс, — его голос падает до глухого баритона. Вибрирует прямо под кожей.

Мы застываем. Я почти чувствую, как его грудная клетка поднимается от дыхания. Взгляд Кассиана темнеет, опускается на мой приоткрытый рот.

И вдруг он отшатывается. Резко. Словно его током пробило. Отворачивается к панорамному окну. Спина натянута как струна, кулаки в карманах пальто упираются в ткань.

— Концепция проекта — «Метаморфозы», — произносит он уже ровно, глядя на внутренний двор. — Разрушение старой формы. Сброс панциря. Эмоция, которая заперта, но находит выход через трещины.

Он бьет ниже пояса. Прямо в вену. Это не корпоративная чушь. Это идея. Мощная, живая. Именно то, что я вынашивала в Париже, когда собирала себя по кускам. Излом формы.

Сжимаю зубы до скрипа. Нельзя показывать, что он меня зацепил.

— Какая техника? — бросаю сухо.

Кассиан поворачивается. Желвак на его скуле дергается. Он считывает мой интерес.

— Промышленный металл, стекло и ткань. Инсталляция.

Злость смешивается с творческим зудом. Ненавижу его за то, что он знает, на какие кнопки жать.

— Зачем этот мазохизм, Мэдокс? — скрещиваю руки на груди, возводя хоть какой-то барьер. — Кинул бы денег студентам, они бы сварили нам кусок арматуры. Сделали бы селфи на фоне и разбежались. Зачем запирать нас в одной комнате?

Он сокращает расстояние одним броском. Снова нависает, но теперь в его глазах нет ледяного калькулятора. Там прорывается что-то больное. Злое.

— Потому что меня тошнит от твоего пластмассового лица, — выплевывает он мне в лицо. — Тошнит от того, как ты терпишь меня для галочки. Я хочу, чтобы ты бесилась. Хочу, чтобы орала на меня, спорила, резала руки об этот металл. Хочу, чтобы хоть здесь ты была живой.

Воздух просто испаряется из легких. Каждое слово — как удар под дых. Мы смотрим друг на друга в оглушительной тишине мастерской. Я забываю, как дышать.

Мгновение — и он захлопывает створки. Маска возвращается на место. Лицо снова ничего не выражает.

— Эскизы и смета — в четверг. До обеда.

Он разворачивается и уходит. Тяжелая дверь закрывается за ним с мягким щелчком, а я так и остаюсь стоять у стола, вцепившись в край до побелевших костяшек.

Глава 10.