- -
- 100%
- +
Боже, воды. Хотя бы каплю.
Не открывая глаз, шарю рукой справа. Там, на тумбочке, всегда стоит пластиковая бутылка.
Пустота.
Пальцы хватают воздух, опускаются ниже. Пол? Нет. Простыня. Бесконечная, шелковая, прохладная простыня.
Стоп. У меня нет шелкового белья. У меня выстиранный хлопок из с катышками.
Резко дергаюсь влево. Опять мимо. Ни стены, в которую я обычно упираюсь коленками, ни края моей жалкой полуторки, с которой вечно свешиваются ноги. Я будто на плоту посреди океана.
Глаза распахиваются сами собой.
Свет. Ослепительный, белый, стерильный. Он режет сетчатку, заставляя зажмуриться до цветных кругов. Потолок высокий, идеально ровный, с какой-то сложной подсветкой по периметру вместо моей треснувшей люстры.
Пытаюсь сесть.
Ошибка. Фатальная, блин, ошибка.
Мозг внутри черепной коробки, кажется, отклеился и с глухим шлепком ударился о затылок. Желудок подкатил к горлу ледяным комом. Зажимаю рот ладонью, судорожно глотая вязкую, кислую слюну.
Дыши, Аделина. Вдох-выдох.
Кое-как стабилизировав внутренности, приоткрываю один глаз. Потом второй. Оглядываюсь, придерживая голову обеими руками, ощущение такое, что если отпущу, она просто скатится с плеч и покатится по полу.
Охренеть.
Просто охренеть.
Это не комната. Это гребаный музей современного искусства, в котором разрешили переночевать. Кожаный диван цвета горького шоколада. Стеклянный столик, на котором ни пылинки. Какие-то хромированные инсталляции, назначения которых я в упор не понимаю — то ли вешалки, то ли орудия пыток.
И окна.
Воздух со свистом вырывается из легких. Окна от пола до потолка. Огромные, панорамные. А за ними...
Манхэттен.
Прямо передо мной торчит шпиль Эмпайр-стейт-билдинг. Солнце бликует на стекле соседних небоскребов, выжигая мне глаза.
Я в Нью-Йорке. На Манхэттене. В пентхаусе, судя по высоте.
Какого... как?!
Так. Спокойно. Без паники. Включаем то, что осталось от мозгов, хотя там сейчас, похоже, только обезьянка с тарелками.
Вчера была пятница. Пятница — это святое. Пятница — это его клуб.
Я сидела на своем месте в конце барной стойки. Тони, бармен, даже не спрашивал, просто подливал. Помню свой седьмой мартини... нет, вру, восьмой. Оливка плавала на дне.
А потом...
Картинка расплывается, превращается в шум. Помню ту блондинку. Силиконовая долина на выезде. Она елозила на его коленях, терлась об него, как мартовская кошка.
Меня накрыло. Ярость, обида, алкоголь — адский коктейль.
Я встала. Ноги были ватными, каблуки скользили. Но я пошла. Прямо к лестнице в VIP-зону, куда вход простым смертным заказан под страхом смерти или переломанных ног.
И всё. Черный экран. Титры.
Но это не может быть всё! Я не могла телепортироваться из клуба в эти хоромы! Что-то же было между лестницей и этим утром!
Черт, я же держу себя в руках. Три бокала — мой предел. Железный лимит. Ну, четыре, если день — полное дерьмо. Но вчера...
Вчера был не просто дерьмовый день. Вчера был день имени Кристины и мамы.
«Голосовое сообщение от Мамы. Длительность: 10:43».
Я прослушала все. Каждую секунду яда. Про то, какая я неблагодарная. Про то, что Кристина выходит замуж за перспективного юриста, гордость семьи, свет в окошке. А я... я — позор. Пятно на репутации. «Почему ты не можешь быть как сестра?».
И я сидела в своем темном углу, глушила мартини, как воду, и смотрела, как Данте, хозяин этого вертепа и заодно хозяин моих влажных снов последние пять лет, тискает очередную модель.
Скидываю одеяло, потому что становится жарко. И тут же хватаюсь за край, натягиваю обратно до самого подбородка, чуть ли не с головой укрываюсь.
О нет.
Нет-нет-нет.
Я голая.
Ни трусов, ни лифчика, ни даже одного носка. Кожа горит, касаясь прохладной ткани.
Взгляд цепляется за левую руку, которой я вцепилась в одеяло.
Что. Это. За. Хрень?
Поднимаю кисть к лицу. Моргаю. Трясу головой — может, глюк?
Но блеск никуда не девается.
На безымянном пальце — кольцо.
Не просто колечко. Это булыжник. Камень размером с фасолину, переливается всеми гранями, издеваясь над моей нищетой. Бриллиант. Настоящий, мать его, бриллиант в окружении россыпи камней поменьше.
Это не мое. Это точно, на миллион процентов не мое. Самое дорогое, что у меня было — серебряное колечко с ярмарки за двадцать баксов, и то я его посеяла в раковине полгода назад.
Дергаю кольцо. Кручу. Тяну изо всех сил. Кожа собирается складками, сустав краснеет, но металл сидит как влитой. Словно прирос.
Сзади скрипит кровать. Матрас прогибается под тяжестью чего-то... кого-то большого.
Воздух застревает где-то между легкими и пересохшим горлом. Сердце пропускает удар, потом начинает долбиться о ребра.
Медленно, по миллиметру, поворачиваю голову.
Спина.
Широченная мужская спина. Смуглая кожа, россыпь родинок вдоль позвоночника. Мышцы перекатываются под кожей даже сейчас, когда он просто дышит во сне. Черные волосы, слегка растрепанные.
И на левой лопатке...
Татуировка.
Черный дракон. Агрессивный, детально прорисованный, с красными глазами, обвивающий меч.
Меня парализует. Я знаю эту татуировку. Я видела её. Пять лет назад, в ту единственную ночь, которую прокручиваю в голове перед сном.
Данте.
Данте Марчелли лежит в одной постели со мной.
Глава 2.
Колени встречаются с паркетом. Глухой, костяной звук. Ладони скользят по полированному дереву, разъезжаются.
Надо встать. Или хотя бы уползти. В ванную, в шкаф, в другое измерение — плевать. Главное — подальше от этой татуировки и её носителя. Но тело объявило забастовку.
С трудом поднимаю голову. Комната плывет, стены пульсируют, но детали выхватываются четко. Слишком четко.
Брюки. Валяются небрежным комом у кресла. Пиджак перекинут через спинку. Рубашка валяется прямо у кровати.
А мои шмотки где, черт возьми? Где мое дешевое платье с распродажи? Где мои трусы, в конце концов?
— И куда намылилась?
Голос бьет по ушам похлеще ледяного душа. Низкий, хриплый со сна, с нотками ржавого железа.
Замираю на четвереньках. Вдох застревает в горле.
Медленно, очень медленно выпрямляюсь, сажусь на пятки. Пытаюсь прикрыться руками, но толку от этого — ноль целых хрен десятых. Правая ладонь на груди, левая пытается изобразить фиговый листок внизу. Чувствую себя идиоткой.
Данте не спит.
Он лежит на боку, подперев голову рукой. Смотрит на меня. Не мигает.
Простыня сползла до бедер.
О господи.
Внутри все сжимается и падает вниз. Я вижу всё. Широкую грудь с редкими волосками, мышцы пресса. Шрам на ребрах. И эту дорожку волос, уходящую вниз, под сбившуюся белую ткань, туда, где...
Сглатываю. Горло дерет.
— Я... — голос срывается на сип. Кашляю, пробую снова. — Мне надо домой.
— Ты дома.
Мозг буксует.
— Что? Нет. Я имею в виду... к себе домой. В Бруклин. У меня там... дела. Кот. У меня кот не кормлен.
У меня нет кота. У меня даже кактус сдох месяц назад от обезвоживания. Я не способна заботиться о чем-то, что сложнее табуретки.
Данте садится. Медленно, лениво, как хищник, который уже пожрал и теперь развлекается с добычей.
Простыня ползет еще ниже. Опасно низко. Едва удерживается на тазовых костях.
Господи, ну надень ты трусы! Я не могу формулировать мысли, когда передо мной столько тестостерона в чистом виде.
— Кот, значит? — уголок его рта дергается вверх. — А как же завтрак с мужем, миссис Марчелли?
Стоп.
В голове будто рубильник дернули. Темнота, искры, запах паленой проводки.
— Кто? — шепчу. — Что?
Он молча поднимает левую руку. Демонстративно растопыривает пальцы.
На безымянном — кольцо. Широкое, платиновое или из белого золота, тяжелое даже на вид.
— Нет... — мотаю головой, отчего в затылке взрывается новая бомба боли. — Нет-нет-нет. Ты меня разводишь, да? Типа, напоили дурочку и давай ржать?
— Я много чем занимаюсь, принцесса. Торгую, договариваюсь, решаю вопросы. Но браков по приколу не заключаю. Не мой профиль.
Его взгляд. Он физически ощутим. Скользит по мне, как липкая лента. От спутанных волос — к шее, ниже, задерживается на груди, которую я безуспешно пытаюсь закрыть ладонью, спускается к животу, к сжатым бедрам.
Кожа под этим взглядом начинает гореть. Вспыхивает, покрывается мурашками.
Твою мать! Я же перед ним как на витрине! Вся! С этими дурацкими родинками, с острыми коленками, с грудью, которая сейчас сжалась от холода и страха.
Рывок.
Хватаю с пола первое, что попадается под руку. Его рубашка.
Руки трясутся. Путаюсь в рукавах. Левая рука застревает в манжете, правая вообще не туда лезет. Ткань пахнет им. Одуряюще пахнет. Дорогой табак, какой-то сандал и... секс. Резкий, мускусный запах, от которого внизу живота, несмотря на весь этот кошмар, вдруг становится горячо и тягуче.
Кое-как натягиваю рубашку. Она огромная. Плечи свисают до локтей, подол бьет по бедрам. Пытаюсь застегнуть пуговицы. Пальцы не слушаются, скользят.
Запахиваюсь, как в кокон. Прижимаю руки к груди, пытаясь унять дрожь.
Мозг лихорадочно крутит пленку назад.
Клуб. Громкая музыка, басы бьют в грудь. Дым. Смех. Стекло бокала, холодное в ладони. Я смотрю на него. На Данте. Он там, наверху, как бог на Олимпе, только вместо амброзии — виски, а вместо нимф — силиконовые куклы.
Я встаю. Иду к лестнице. И тут в голове вспыхивает.
— Я же не... Я не могла... ну, всерьез...
— Потребовать, чтобы я на тебе женился?
Он откидывается на подушки. Закидывает руки за голову. Мышцы на руках бугрятся. Он наслаждается. Сволочь, он просто кайфует от моего ужаса.
— Могла, — припечатывает он. — И потребовала. Весьма настойчиво.
— Настойчиво? — слово вылетает вместе с нервным смешком. — Я еле на ногах стояла! Какая к черту настойчивость? Я, наверное, просто... ну, пошутила?
Глава 3.
Постельное белье шуршит, и звук этот бьет по моим оголенным нервам. Данте встает.
Просто берет и встает.
Господи Иисусе, Дева Мария и все ангелы-хранители, отвернитесь.
Я честно пытаюсь изучить потолок. Пытаюсь найти там трещину, пятно, смысл жизни — да что угодно! Но глаза, предатели, живут своей отдельной, похотливой жизнью. Они скользят вниз. По инерции. По гравитации. По глупости.
И врезаются в него.
В горле пересыхает так резко, будто я глотнула песка.
Он огромный. Нет, серьезно, это вообще законно — занимать столько пространства одним человеческим телом?
— Оденься! — резко отворачиваюсь к стене. — Бога ради, надень хоть что-нибудь!
— Зачем? — в голосе ленивая насмешка. — Ты все это уже видела.
Желудок делает кульбит, кислота подкатывает к горлу. Господи, за что мне это?
— Нам надо поговорить! — ору в стену, зажмурившись до цветных кругов. — Серьезно поговорить! Об аннуляции! О разводе! О том, что это все — чудовищная ошибка!
— Никаких разводов.
Тон меняется. Исчезает лень, появляется сталь. Холодная, режущая сталь.
Разворачиваюсь на пятках.
— То есть как?!
Он стоит в двух шагах. Абсолютно, бесстыдно голый. Широкие плечи, разворот груди, узкие бедра... И то, что ниже.
Воздух со свистом вылетает из легких. Твою мать.
— Глаза не сломай, принцесса, — усмехается он, заметив мой взгляд. — Нравится то, что видишь?
— Иди к черту! — лицо горит так, будто с меня кожу живьем содрали. — Ты... ты воспользовался моментом! Я была пьяная! Невменяемая! Это не считается!
— Еще как считается.
Он делает шаг ко мне.
— В моем мире сделки, скрепленные кровью или... — он многозначительно смотрит на смятые простыни, — сексом, обратной силы не имеют. Ты моя жена. Я твой муж. Точка.
— Да ты больной! — пячусь назад. — Какой муж? Мы знакомы... ну, нормально знакомы... всего ничего! Я пойду в суд! Я скажу, что ты меня напоил! Что принудил!
— Попробуй.
Толкаю его в грудь. С тем же успехом можно толкать скалу.
Он даже не качнулся. Только бровь приподнял.
— Закончила?
— Нет! Я сейчас... Я уйду! Прямо сейчас!
Рывок в сторону двери. Три шага. Четыре. Ручка двери уже близко...
Железный обруч сжимается на талии. Рывок и меня отрывает от пола, ноги болтаются в воздухе. Мир переворачивается, и через секунду я впечатываюсь спиной в его грудь.
Горячо. Везде, где его кожа касается моей — пожар. А сзади, прямо в копчик, упирается твердое подтверждение того, что утренний стояк у него никуда не делся.
— Куда намылилась? — его дыхание обжигает ухо, щекочет шею. — В таком виде по Манхэттену бегать? Копы оценят шоу, но заберут в дурку.
— Отпусти меня! — дрыгаю ногами, бью пятками по его голеням. Бесполезно. — Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу!
Он разворачивает меня к себе, не отпуская. Теперь я вишу в его руках, лицом к лицу. В его глазах — тьма. Глубокая, затягивающая тьма, в которой пляшут черти.
— Ненавидишь? — уголок рта ползет вверх. — Странно. А вчера ночью ты пела совсем другие песни. Напомнить?
— Молчи! — пытаюсь закрыть уши руками, но он перехватывает мои запястья одной ладонью, сжимает над головой.
— «Данте, блять, да! Глубже! Не останавливайся! Я вся твоя, возьми меня всю!»
Каждое слово — как пощечина. Кровь отливает от лица, потом приливает обратно с удвоенной силой. Я готова провалиться сквозь паркет, сквозь перекрытия, прямо в ад.
— Особенно трогательно было про «твоя», — он проводит носом по моей щеке, втягивает запах. — Ты орала это так, что наверняка сорвала связки. И теперь хочешь сказать, что это ничего не значит?
— Я была пьяная... — сиплю. — Я не соображала...
— Пьяные говорят правду.
Он разжимает руки. Я падаю на пятки, колени подгибаются. Приходится ухватиться за его предплечье, чтобы не рухнуть. Мышцы под пальцами стальные.
— Ванная... — выдавливаю из себя. Мне нужно спрятаться. Смыть с себя запах секса, запах его одеколона, запах собственного позора. — Где ванная?
— По коридору направо.
Делаю шаг, шатаюсь.
— И кстати, — голос Данте останавливает меня у самой двери. — Твои шмотки в гардеробной.
Оборачиваюсь. Он стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает.
— Какие шмотки?
— Все. Мои люди перевезли твои вещи.
— Перевезли... — тупо повторяю я. — Откуда?
— Из твоей норы в Бруклине.
Норы?
Подхожу к двери гардеробной. Распахиваю.
Вспыхивает свет — датчики движения.
Полки. Вешалки. И на них...
Мои джинсы. Мои свитера. Платья с распродаж. Книги стопкой в углу.
И коробка с бельем. Открытая. Сверху лежат мои любимые трусы. С розовыми пони. Те самые, которые я надеваю, когда все совсем плохо и нужно почувствовать себя маленькой.
Он видел их. Он видел мои трусы с пони.
Поворачиваюсь к нему. В груди клокочет такая ярость, что пальцы сами собой сжимаются в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.
— Твои... эти твои громилы трогали мои вещи? Мои личные вещи?!
Данте стоит в дверном проеме, заполнив собой всё пространство. Ему вообще плевать на мою истерику.
— Мои люди профессионалы, Аделина. Им плевать, что паковать — золото в слитках или твой детский сад. Они просто выполняли приказ. А сейчас марш в душ. От тебя несет перегаром, дешевым мартини и моим членом.
— Ты... ты хам!
— Иди мойся. Пока я не решил, что мне нравится этот запах, и не затащил тебя обратно в постель.
Угроза висит в воздухе, плотная, почти осязаемая. И самое страшное — я понимаю, что он не шутит. Он смотрит на меня так, будто прикидывает, куда удобнее меня повалить — прямо здесь на ковер или дотащить до кровати.
Разворачиваюсь на пятках и пулей лечу в ванную.
Захлопываю дверь. Проворачиваю замок на два оборота.
Прижимаюсь спиной к прохладному дереву, сползаю вниз. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая кислород.
— Два оборота не помогут, принцесса! — его голос доносится из коридора, приглушенный дверью, но от этого не менее насмешливый. — Если я захочу войти — я войду. Двери для меня не проблема.
— Иди к черту! — ору в ответ, обнимая колени.
Слышу удаляющиеся шаги. Он ушел.
Наконец-то выдыхаю. Воздух со свистом покидает легкие.
Оглядываюсь.
Это не ванная. Это спа-салон для небожителей. Черный мрамор, хромированные краны, огромное зеркало во всю стену. И душевая кабина, в которую можно загнать слона.
Подползаю к зеркалу. Поднимаю взгляд.
Мать честная.
Из стекла на меня смотрит чучело. Волосы спутались в воронье гнездо, тушь размазалась под глазами черными кругами. Губы припухли, искусаны. На шее...
О господи.
На шее, чуть ниже уха, наливается фиолетовым засос. Яркий, бесстыдный след его рта.
Касаюсь пятна пальцами. Кожа саднит.
Срываю с себя его рубашку, отшвыриваю в угол. Встаю под душ, выкручиваю кран.
Вода бьет тугими струями. Горячая. Почти кипяток.
Тру себя мочалкой. До красноты, до боли. Пытаюсь содрать с себя этот запах — мускуса, табака, чужой власти. Запах ночи, которую я не помню, но которую помнит каждая клеточка моего тела.
Глава 4.
Несколько часов назад...
Телефон вибрирует на барной стойки. «Мама». Седьмой раз за последние полчаса. Экран загорается, освещая дно моего бокала, и гаснет. Загорается и гаснет. Настойчиво. Зло.
Даже смотреть не буду. Текст этого монолога выжжен у меня на подкорке: Кристина в предсвадебной истерике, оттенок салфеток на полтона отличается от скатертей — трагедия масштаба ядерной войны. А я — неблагодарная эгоистичная тварь, потому что не бросила все свои (несуществующие, по их мнению) дела и не примчалась держать сестру за ручку, пока она выбирает между цветом «слоновая кость» и «брызги шампанского».
— Тони, повтори, — толкаю пустой бокал через стойку.
Тони наблюдает мою деградацию по пятницам уже пять лет.
— Аделина, — он вытирает руки полотенцем. — Может, воды? Или кофе? Ты уже...
— Лей, — перебиваю жестко.
Прозрачная жидкость плещется в бокале. Оливка с тихим «плюх» уходит на дно. Первый глоток не обжигает, он заходит как родной, замораживая пищевод. Химия ударяет в мозг, размывая острые углы реальности. О, да. Вот оно. То самое состояние, когда перестаешь чувствовать себя ничтожеством, а просто превращаешься в наблюдателя.
Двадцать три. Мне двадцать три года. А я пялюсь на мужика, для которого я — даже не фоновый шум. Я — пыль на его дорогих итальянских туфлях. Меньше, чем пыль.
Глаза сами собой, против воли, ползут вверх. К VIP-зоне. Чертова гравитация. Я как наркоманка, которой нужна доза, даже если эта доза с цианидом.
В прошлую пятницу я клялась себе, стоя под ледяным душем: «Всё, Аделина. Хватит быть жалкой. Это финиш». И в позапрошлую тоже. И месяц назад. Но вот она я — сижу, глушу мартини и пожираю его взглядом.
Данте там. Развалился на кожаном диване, ноги широко расставлены. А на коленях у него...
Сегодняшний экспонат — платиновая блондинка. На ней тряпка, которую платьем назвать — оскорбить швейную промышленность. Блестки на леске. Она елозит задницей по его паху и шепчет что-то ему на ухо. Бьюсь об заклад, это какая-то пошлость уровня «хочу твоего большого друга, папочка».
Желудок скручивается в тугой узел, к горлу подкатывает желчь. Меня сейчас вывернет. Физически.
А Данте... Он даже не смотрит на нее. Его рука лениво лежит на ее бедре, пальцы сжимают плоть. Его взгляд скользит по залу.
И вдруг он натыкается на меня.
Бам.
В груди взрывается вакуумная бомба. Воздух вышибает из легких, сердце пропускает удар, а потом срывается в галоп, долбясь о ребра.
Он смотрит. Не сквозь. Не мимо. Прямо в меня. Эти черные глаза прожигают расстояние в тридцать метров, и кожа под моим дешевым платьем вспыхивает, будто меня облили бензином и чиркнули спичкой.
«Отвернись, дура! — орет инстинкт самосохранения. — Сделай вид, что изучаешь оливку! Что ждешь кого-то! Что тебе вообще плевать!»
Но меня парализовало. Я сижу, вцепившись в ножку бокала до побеления костяшек, и пялюсь в ответ.
Блондинка на его коленях, видимо, почувствовав, что внимание босса ускользнуло, решает повысить ставки. Ее ладонь скользит по его груди, расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Она наклоняется к его шее, высунув розовый язык...
Нет. НЕТ.
Ярость вспыхивает белой вспышкой, выжигая страх.
Рывок — и я на ногах. Пол под каблуками качается. Ого, я пьянее, чем думала. Мир слегка двоится, контуры предметов плавают. Но это даже к лучшему. Трезвая Аделина никогда бы не сделала того, что собирается сделать пьяная Аделина.
— Эй, куда намылилась? — Тони перехватывает мое запястье через стойку. — Аделина, сядь. Не твори дичь.
— Поздно, — выдергиваю руку. — Я уже пять лет творю одну сплошную дичь.
Разворачиваюсь и иду к лестнице в VIP-зону. Ну, «иду» — сильно сказано. Я плыву, лавируя между столиками, цепляясь бедром за спинки стульев. Каблуки проскальзывают на гладком полу. В ушах шумит кровь, заглушая долбежку басов.
Здравый смысл бьется в истерике где-то на задворках сознания: «Развернись! Вали домой! Укройся одеялом и ной в подушку! Не позорься!»
Охранники у подножия лестницы переглядываются. Они меня знают. «Та самая сумасшедшая, что пускает слюни на босса по пятницам». Безобидная. Пусть идет, поржем. Они даже не делают попытки меня остановить.
Хватаюсь за перила. Металл холодит вспотевшую ладонь. Ступеньки множатся перед глазами — то ли десять, то ли сто. Ноги ватные, каждое движение дается с боем.
Что я ему скажу? «Привет, Данте, помнишь, ты лишил меня девственности пять лет назад в «Плазе», а потом свалил в туман? Так вот, я все еще думаю о твоем члене перед сном»?
Господи, лучше сразу застрелиться.
Но ноги несут меня вверх. Предательницы.
Данте замечает мое приближение, когда я одолеваю половину подъема. Блондинка тоже оборачивается. На ее лице появляется гримаса брезгливости.
— Это еще что за чучело? — Она окидывает меня взглядом с головы до ног. Губы кривятся. — Охрана! Эй! Тут какая-то алкашка в VIP-зону ломится! Уберите этот мусор!
— Луиза. Свали.
Господи. Этот голос.
Низкий, с хрипотцой, от которой вибрирует пол под ногами. Спокойный, как могильная плита.
— Но зайка, мы же только начали... — Луиза меняется в лице, пытается погладить его по щеке наманикюренным когтем. — Эта девка...
— Я сказал — свали.
В его тоне нет угрозы. Там просто факт. Железобетонный факт, с которым не спорят.
Она подскакивает. Лицо идет пятнами. Хватает свой микроскопический клатч, бросает на меня последний уничижающий взгляд и исчезает, цокая каблуками по ступенькам вниз.
И мы остаемся... Ну, не совсем одни — вокруг его люди, но они сливаются с интерьером, становятся частью кожаной обивки диванов. Для меня в мире сейчас существует только один объект.
Делаю последние шаги.
Останавливаюсь прямо перед ним. Между его широко расставленных ног. Вторгаюсь в его личное пространство. Вблизи он еще больше. Еще опаснее. От него пахнет дорогим виски, табаком и чем-то темным, первобытным. Тестостероном в чистом виде. И властью. Запах, от которого у меня сводит низ живота, несмотря на весь этот сюрреализм.
Он не шевелится. Сидит, откинувшись на спинку, руки лежат на подлокотниках. Смотрит на меня снизу вверх.
— Аделина.
Он помнит мое имя.
После пяти лет тишины, после одной единственной ночи, когда я была просто пьяной девчонкой в его постели, он помнит мое гребаное имя!
— П-привет, — выдавливаю я.
— Сколько ты выпила?
— Недостаточно, — хмыкаю, и меня слегка покачивает, — раз я еще стою, а не валяюсь у твоих ног.
Уголок его рта чуть дергается. Это не улыбка — Данте не из тех, кто улыбается просто так. Это скорее признание, что я его позабавила.
— Тебе пора домой.
Вот так. Просто. Никаких «как дела», «рад тебя видеть», «прости, что пять лет назад трахнул и исчез, оставив записку на тумбочке». Просто — пшла вон.
— Не хочу домой, — упрямство, помноженное на алкоголь, делает меня безрассудной. — Дома никого нет. Дома скучно.
Он молчит. Просто смотрит на меня тем тяжелым, темным взглядом, от которого хочется либо сбежать на край света, либо упасть на колени и умолять сделать со мной что угодно.
— И чего же ты хочешь, раз не домой?
Он задает этот вопрос лениво, вращая в руке стакан с виски. Лед звякает о стекло. Дзынь.
Вот он, вопрос на миллион. Чего я хочу?
Чтобы он извинился? Чтобы признался, что тоже не может меня забыть и дрочит на воспоминания обо мне? Чтобы встал сейчас и поцеловал так, чтобы у меня мозг через уши вытек?