Жена дьявола

Глава 10.

Колени встречаются с мрамором. Резко, больно. По ногам пробегает противная дрожь — то ли от холода, то ли от... Господи, я реально на коленях перед ним. В его гостиной. После всех этих мартини в голове плавает, но не настолько, чтобы не понимать, что происходит.

— Ремень, — его голос сверху звучит как приказ. Не просьба, не предложение. Приказ.

Поднимаю взгляд. Он стоит надо мной — огромный, темный силуэт на фоне приглушенного света. Смотрит вниз, и в его глазах... Господи, там такая тьма, что хочется либо сбежать, либо утонуть в ней.

Тянусь к пряжке. Металл холодный, скользкий. Или это у меня ладони вспотели? Пряжка никак не поддается.

— Да что ж такое... — бормочу себе под нос.

— Нервничаешь?

В его голосе слышится... что? Насмешка? Нет, что-то другое.

— А ты как думаешь? — огрызаюсь, продолжая воевать с пряжкой. — Я вообще-то не каждый день...

— Знаю.

Наконец-то! Пряжка поддается. Кожа шуршит, выскальзывая из шлевок.

— Молния.

Господи, ну почему у меня руки так трясутся? Это же просто молния. Механизм примитивный — потяни вниз и все. Но язычок выскальзывает из пальцев, приходится хватать снова.

З-з-зип.

В тишине звук кажется оглушительным.

— Теперь достань его.

Замираю. Серьезно? Прямо вот так... залезть к нему в трусы и...

— Аделина. Я жду.

Ладно. Ладно-ладно-ладно. Я взрослая женщина. Замужняя, между прочим. Это нормально — трогать член собственного мужа. Абсолютно нормально.

Просовываю руку в разрез брюк. Пальцы натыкаются на хлопок боксеров, а под ним...

О черт.

Горячий. Нет, не горячий — раскаленный. И твердый как... как... Да нет сравнений! Как эта штуковина вообще в штанах помещается?

Обхватываю пальцами, осторожно вытаскиваю наружу. В полумраке он выглядит... внушительно. Пугающе внушительно. Вены проступают, головка блестит от смазки.

— Смотри на меня.

Поднимаю глаза. Данте смотрит на меня, и от его взгляда внутри все сжимается в тугой узел. Не от страха. От чего-то другого. Чего-то, что заставляет меня облизнуть внезапно пересохшие губы.

— Открой рот.

Замираю. Все. Приплыли. Сейчас надо будет это... в рот... А если зубами заденy? Или вдруг меня стошнит! В фантазиях-то я была секс-богиней, все умела, а в реальности...

Данте наклоняется, хватает за челюсть. Сжимает — не то чтобы прям больно, но чувствительно.

Его большой палец давит на нижнюю губу. Приоткрываю рот — совсем чуть-чуть.

— Язык покажи.

Высовываю кончик языка. Он подносит член ближе, и капля предэякулята касается языка. Вкус... странный. Не противный, как я боялась.

— Лижи. Как мороженое.

Мороженое. Ага. Только мороженое не пульсирует и не дергается, когда к нему прикасаешься.

Провожу языком по головке. Данте шипит сквозь зубы.

— Блядь... Да, вот так. Еще.

Осмелев, провожу языком по всей длине. Снизу вверх. Там есть выпуклая вена — язык чувствует каждую неровность.

— Теперь в рот бери. И зубы прикрой губами.

Обхватываю губами головку. Господи, челюсть! Она же треснет! Это физически невозможно — так широко рот открывать.

— Глубже, принцесса. Давай, не ссы.

Пытаюсь протолкнуть дальше, но он упирается в горло. Рефлекс срабатывает, кашель рвется наружу. Глаза слезятся, в горле саднит.

Все. Позор. Сейчас он развернется и пойдет к какой-нибудь профессионалке, которая это делает с закрытыми глазами.

— Через нос дыши, — его рука ложится на затылок, не давит, просто придерживает. — И горло расслабь.

А где инструкция, как это делать?

Снова беру в рот. На этот раз осторожнее. Нахожу ритм — вперед-назад, не слишком глубоко. Язык исследует рельеф, губы плотно обхватывают ствол.

И мне начинает нравиться. Не сам процесс — челюсть болит, слюни текут, неудобно. Но его реакция... Пресс напрягается, дыхание сбивается. И он тихо так матерится:

— Вот так... блядь... хорошо делаешь... еще... ммм, сука...

Я делаю это. Я довожу его до такого состояния. Я — неопытная, неумелая, с нулевым стажем в оральных ласках.

Это знание ударяет в голову как шампанское. Беру глубже, еще глубже. Нос утыкается в жесткие волосы внизу живота.

— Ебать... Аделина, блядь...

Его бедра дергаются вперед. Член проскальзывает еще глубже, в самое горло. Давлюсь, но не отстраняюсь. Хочу довести до конца, хочу почувствовать, как он...

Резко дергает меня за волосы назад. Член выскальзывает изо рта с пошлым чмокающим звуком. Между нами тянется ниточка слюны.

— Хватит.

— Но... я же... ты не...

— Встань, — командует.

Пытаюсь подняться. Ноги затекли, не слушаются. Шатаюсь. Хватаюсь за его бедра, чтобы устоять.

Данте подхватывает меня под локти, одним движением усаживает обратно на барную стойку.

И тут он опускается на колени.

Передо мной.

Данте Марчелли на коленях.

Его лицо оказывается между моих ног. Большие ладони раздвигают бедра — властно, не терпя сопротивления.

— Посмотрим, что тут у нас, — его дыхание обжигает внутреннюю сторону бедра.

Глава 11.

— Ноги. Держи их раздвинутыми.

Господи, да я и не смогу их свести, даже если очень захочу.

Он склоняется, и его дыхание — горячее, тяжелое — обжигает самое чувствительное место. Внутри все сжимается в один пульсирующий узел ожидания.

— Господи... — выдыхаю в потолок.

— Бога тут нет, принцесса. Только я.

И он проводит языком. Медленно. Снизу вверх. Собирает всю влагу одним долгим движением.

Меня подбрасывает на барной стойке. Спина выгибается, бедра дергаются вверх. Сейчас точно свалюсь к чертям, но его ладони впечатываются в мои бедра, удерживая на месте.

— Не дергайся, — рычит он мне прямо туда. — А то пропущу самое интересное.

Самое интересное? Это что еще за...

О черт. Черт-черт-черт.

Его губы находят клитор. Обхватывают. И начинают посасывать то сильнее, то слабее, создавая какой-то адский ритм. А потом еще и зубы подключает, легонько прикусывает, и меня прошивает от макушки до пяток.

Мои руки сами находят его голову. Пальцы зарываются в жесткие волосы, тянут, направляют. Сильнее, еще, вот так, да-да-да. Бедра живут своей жизнью, трутся о его щетину, ищут большего контакта.

Мама бы в обморок грохнулась, увидев свою "приличную" дочь в таком виде. Голая, на кухонной стойке, с разведенными ногами, умоляющая мужчину не останавливаться.

Но мама далеко. И вообще — к черту маму.

Данте меняет тактику. Теперь его язык выписывает восьмерки, круги, зигзаги — я теряю счет фигурам. То медленно, как пытка. То быстро, как автоматная очередь. Мой мозг не успевает обработать одно ощущение, как накатывает следующее.

И тут я чувствую его палец у входа. Он обводит по краю, дразнит, но не входит.

— Данте...

— Что? — его голос вибрирует прямо на моей коже.

— Не издевайся.

— А я и не издеваюсь. Я наслаждаюсь процессом.

Палец наконец проскальзывает внутрь. Один. Потом второй присоединяется. Растягивает, исследует, и вдруг...

— ААААА!

Меня буквально подкидывает. Что это было? Будто кто-то ткнул оголенным проводом прямо в нервное сплетение. Все тело прошивает волной жара, перед глазами белые вспышки.

— Точка G, принцесса, — его голос звучит самодовольно. — Запомни, где она. Пригодится.

Он снова надавливает на эту чертову точку, и из горла вырывается стон.

— Хочешь фокус?

Фокус? Какой еще, к черту, фокус?

Оооо...

Пальцы массируют изнутри, а язык атакует клитор снаружи. Двойной удар. Тотальное уничтожение остатков моего самоконтроля.

В животе будто запускают центрифугу. Все внутренности скручиваются, сжимаются, готовые взорваться. Ноги сводит, пальцы на ногах подгибаются. Я вцепляюсь в край столешницы, чтобы не съехать.

— Данте... я сейчас... я не могу больше...

— Можешь и будешь.

И он ускоряется. Пальцы, язык — все работает в бешеном темпе. Внутри натягивается невидимая струна, еще чуть-чуть и...

Взрыв.

Меня выгибает дугой. Из горла вырывается крик. Весь мир сжимается до одной точки удовольствия, которая пульсирует волнами по всему телу. Это длится вечность. Или пять секунд. Я не могу определить — время потеряло смысл.

Когда отпускает, я лежу на барной стойке. Все мышцы — желе. Дышу с надрывом. А Данте... Данте продолжает. Его язык все еще там, но теперь это уже слишком. Кожа горит, каждое прикосновение, как удар током по оголенным нервам.

— Хватит... — скулю. — Пожалуйста... я умру...

Отталкиваю его голову. Или пытаюсь, силы нет совсем.

Он наконец отстраняется. Выпрямляется. Вытирает рот тыльной стороной ладони, и этот жест... Господи, почему это так возбуждает? Он весь блестит от меня — губы, подбородок. И ему абсолютно плевать.

— Протрезвела? — спрашивает с усмешкой.

Протрезвела? Я вообще забыла, как меня зовут. Какой сегодня день. В какой вселенной мы находимся.

— Ага, — выдавливаю. — Как стеклышко.

Он подхватывает меня под попу. Инстинктивно обвиваю его ногами, руками цепляюсь за шею. Мое лицо оказывается в изгибе между его шеей и плечом. Пахнет... как же вкусно пахнет.

Хочется укусить. Прямо в эту выступающую жилку. Оставить метку — вот он мой, не подходите.

Господи, я превращаюсь в какое-то животное. Еще немного, и начну на него мочиться, чтобы пометить.

Когда он опускает меня на кровать, простыни обжигают кожу холодом. Все тело мгновенно покрывается мурашками, соски стягиваются в твердые горошины.

Данте отходит на пару шагов. Стоит и смотрит. Изучает.

В голове начинается паника. Может, он передумал? Понял, что связался с тощей истеричкой? Вспомнил своих пышногрудых красоток из клуба?

К черту это.

Хватаю его за руку, дергаю на себя со всей силы. Он падает. Да, придавливает немного. Да, дышать сложновато. Но это правильная тяжесть. Как утяжеленное одеяло, только лучше.

Наши рты сталкиваются. Жестко, почти больно. Зубы стукаются, но нам плевать. Он рычит мне прямо в губы. Низко, утробно.

О да. Еще таких звуков. Хочу, чтобы он рычал, матерился, выл, что угодно, лишь бы из-за меня.

Его руки везде одновременно. Мнут попу, сжимают грудь, скользят по бедрам. У него точно больше двух рук. Иначе как он успевает трогать меня везде сразу?

Обвиваю его ногами, прижимаюсь всем телом. Терпеть больше нет сил, трусь о его бедро как кошка в марте. Стыдно? Да. Плевать? Абсолютно.

— Твою мать... — он отрывается, смотрит на меня сверху вниз. — Ты хоть понимаешь, что вытворяешь?

Нет, не понимаю. И понимать не хочу. Мозг отключился еще в клубе, когда я ляпнула про замужество. Сейчас мной рулит только тело. А оно хочет одного, чтобы он был внутри. Немедленно.

— По-моему, пора переходить к главному.

Данте приподнимается на руках. В темноте его глаза — две черные дыры в преисподнюю.

— К какому, блядь, главному? Уточни.

Он знает. Конечно, знает. Но хочет услышать. Хочет, чтобы я выпросила.

— Хочу, чтобы ты меня трахнул. Прямо сейчас.

Сказала. Выдохнула. И даже не покраснела. Прогресс.

Его рот изгибается в усмешке. Он тянется к тумбочке, выдвигает ящик. Шуршание фольги.

— Не надо.

Он замирает. Презерватив в руке, брови сдвинуты.

— Это еще почему?

— Я... я на таблетках.

Ага, таблетках. Витамин С по утрам считается?

— И после тебя... после той ночи... у меня никого не было.

Это уже правда. Стопроцентная, унизительная правда.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Пытается вычислить вру или нет?

Наконец швыряет презерватив обратно в ящик.

— Я чистый. Проверяюсь каждый месяц. Всех своих баб тоже заставляю проверяться.

Баб. Множественное число. Супер. Именно то, что хочется услышать, когда лежишь голая под мужчиной.

Глава 12.

— На четвереньки.

Два слова. Всего два, но от них по позвоночнику пробегает электрический разряд — от копчика до самого затылка.

Замираю на секунде, лежа на спине. Может, прикинуться, что не слышала? Или начать спорить? Но потом смотрю на его лицо, и все возражения испаряются.

Переворачиваюсь. Медленно, неуклюже. Встаю на четвереньки, и тут же его ладонь ложится между лопаток.

— Ниже. И задницу выше.

Господи, ну почему он не может сказать это как-то... романтичнее?

Опускаюсь на локти. Прогибаюсь в пояснице, и от этого движения все внутри сжимается в тугой узел предвкушения и страха. Поза унизительная до безобразия — задница торчит, лицо в подушке, абсолютно беззащитная.

Матрас прогибается, когда он устраивается позади. Его руки на моих бедрах. Раздвигает их шире.

И входит.

Одним движением. Резким. До упора.

Мир взрывается белой вспышкой боли.

Не просто боли — агонии. Будто меня распилили изнутри тупой пилой. Или раскаленной кочергой проткнули. Крик застревает в горле, превращается в какой-то животный вой. Зубы впиваются в подушку, рвут наволочку.

— Блядь... — слышу его выдох над ухом. — Ты же... совсем узкая.

Узкая? УЗКАЯ?!

Хочу ответить что-то язвительное, но из горла вырывается только жалкий скулеж. Слезы текут сами — не от обиды, просто рефлекс на боль. По щекам, на подушку, превращая наволочку в мокрую тряпку.

— Не могу... — выдавливаю сквозь стиснутые зубы. — Данте, вытащи... пожалуйста...

— Дыши. Через нос. И расслабься, а то хуй сломаешь.

Расслабиться? Да я сейчас вся — один сплошной спазм! Каждая мышца внутри судорожно сжимается, пытаясь вытолкнуть вторженца.

Но он не двигается. Стоит во мне, заполняя до предела. Чувствую каждую чертову вену на его члене, каждый миллиметр. Внутренние органы будто сдвинулись, освобождая ему место.

— Аделина... — в его голосе странная интонация. Не то удивление, не то... удовлетворение? — Ты правда после меня ни с кем?

— Говорила же... — всхлипываю в подушку. — Никого... не было...

— Пять лет?

— Да.

— Охуеть.

И тишина. Только наше дыхание — мое рваное, всхлипывающее, и его тяжелое, прямо мне в затылок.

Проходит минута. Может, две. Острая, режущая боль постепенно притупляется. Превращается в тупую, ноющую. Потом и она отступает, оставляя странное ощущение — будто меня наполнили до краев, растянули изнутри.

И тут он начинает двигаться.

Медленно выходит — почти полностью, оставляя только головку. Секундная пауза. И обратно — плавно, но неумолимо.

О... черт...

Это уже не больно. То есть больно, но как-то иначе. Будто больное место массируют — неприятно, но в то же время... правильно?

— Вот так... — бормочет он. — Умница...

Его рука скользит по моему боку, огибает талию, спускается к животу. Ниже. Находит клитор. И начинает растирать. Медленно, круговыми движениями, в ритм своим толчкам. И черт... черт-черт-черт... это работает. Напряжение внизу живота трансформируется во что-то другое. Горячее. Пульсирующее.

— О-ох... — вырывается у меня.

— То-то же.

Он ускоряется. Совсем чуть-чуть, но я чувствую разницу. Трение внутри становится... не то чтобы приятным, но уже точно не мучительным. А его пальцы творят что-то невообразимое с моим клитором.

Вторая рука запутывается в моих волосах. Не дергает — просто держит, контролирует.

Начинаю подаваться назад, навстречу его толчкам. Сначала неуверенно, потом смелее. И... о господи... под этим углом он задевает что-то внутри. Что-то, от чего искры перед глазами.

— Данте... Данте, блин... — язык заплетается, мысли разбегаются. — Что ты... как ты...

— Нравится? — в его голосе слышится ухмылка.

— Да... нет... не знаю... — честный ответ.

Потому что это странная смесь всего — остатки боли, нарастающее удовольствие, унижение от позы, возбуждение от его голоса, от того, как уверенно он меня берет.

Темп нарастает. Уже не медленно, а размеренно, глубоко. Его бедра встречаются с моей задницей с мокрым шлепком. Раз. Два. Три. Устанавливается ритм.

Вцепляюсь в простыни, кусаю подушку и принимаю все, что он дает. А дает он... много. Глубоко. До самой матки, кажется.

Пальцы на клиторе ускоряются, движения становятся более требовательными. Внутри все скручивается в тугую пружину.

Мышцы внутри начинают пульсировать, сокращаться волнами. Это неконтролируемо, инстинктивно.

И меня накрывает. Не просто оргазм — цунами. Волна за волной прокатывается по телу, выгибая спину, вырывая из горла долгий, протяжный стон. Или крик? Я уже не различаю.

Данте ускоряется до невозможного. Долбит меня как отбойный молоток — быстро, жестко, до звездочек в глазах. Кровать ходит ходуном, изголовье колотится о стену.

Его движения становятся рваными, хаотичными. Еще три глубоких толчка — он вбивается до упора, замирает. Чувствую, как пульсирует его член внутри, как горячее заполняет меня. Много. Господи, как же много.

Мы оба обмякаем. Я падаю на живот, он наваливается сверху, придавливая своим весом. Дышать тяжело — и от его тяжести, и от того, что легкие забыли как работать.

Данте скатывается с меня, и сразу становится холодно. Слышу, как он встает. Шаги удаляются в сторону ванной. Журчание воды.

Вот и все? Использовал и пошел мыться?

В груди разливается такая обида, что хочется завыть. Или врезать ему чем-нибудь тяжелым. Лежу, уткнувшись лицом в мокрую от слез подушку.

Хотелось бы... не знаю. Чтобы обнял. Поцеловал. Сказал что-нибудь типа "ты была потрясающей". Хотя кого я обманываю. Данте скорее удавится, чем скажет что-то романтичное.

Но он возвращается.

С мокрым полотенцем в руках.

— Перевернись.

Послушно переворачиваюсь на спину. Ноги сами собой падают в стороны — сил держать их вместе нет.

Он садится между моих ног. И начинает вытирать. Аккуратно, почти нежно. Теплое полотенце скользит по внутренней стороне бедер, собирая всю влагу — пот, смазку, его сперму.

От этой неожиданной заботы у меня ком в горле. Он откладывает полотенце, ложится рядом. Притягивает меня к себе, укладывает головой на грудь. Под ухом стучит его сердце. Размеренно, спокойно. Мое все еще скачет как бешеное.

— Спи давай, — бурчит в макушку.

— Угу.

Закрываю глаза. Под боком тепло. Пахнет им.

Засыпаю с дурацкой улыбкой на лице.

Глава 13.

Данте

Усмехаюсь. Наивная. Думает, два поворота ключа спасут ее от меня. Будто я не вышибу эту дверь одним плечом, если приспичит.

Иду в гостиную с полувставшим членом, неудобно болтается при ходьбе. Да и хрен с ним.

Панорамные окна встречают утренним Манхэттеном. Красиво, блядь. Как на открытке.

Жена.

У меня были бабы. Сотни, если честно. Модели с ногами от ушей, актриски с силиконом во всех возможных местах, дорогие шлюхи, которые знали, когда открыть рот, а когда заткнуться. Приходили, отрабатывали, исчезали. Система налаженная, без сбоев.

А эта...

Эта тощая пьяная дурочка умудрилась за одну ночь разъебать всю систему. Теперь она миссис Марчелли. С моим кольцом, которое я сам нацепил. С моей фамилией в документах. С моими проблемами в нагрузку.

Телефон вибрирует на барной стойке. Марко.

— Чего? — голос сиплый, горло дерет.

— Босс, тут такая хуйня... — голос у него нервный. — Эрнандо звонил. Хочет пересмотреть условия.

Растираю лицо ладонью. Мозги еще в тумане.

— Конкретнее, Марко. У меня нет настроения разгадывать ребусы.

— Полтора ляма за кило. Говорит, федералы прижали, каналы перекрыли, риски выросли.

— Этот жирный колумбийский пидор совсем берега попутал?

— Я ему так и сказал. Ну, помягче немного. Он уперся — либо новая цена, либо ищите другого поставщика.

Блядь.

— Встречу организуй. Послезавтра, восемь утра, старые доки. Посмотрим, как он в глаза мне это впаривать будет.

— Понял. И еще кое-что...

По интонации чувствую — сейчас будет весело.

— Не тяни.

— Твоя матушка в курсе про свадьбу. Ждет вас с женой сегодня на ужин. В восемь.

Мать... Конечно, она пронюхала. У этой женщины информаторов больше, чем у ЦРУ.

— Что ты ей ответил?

— Что передам. Она была в таком настроении, что я решил не спорить. Извини, босс.

— Правильно решил. Скажи, что придем.

Отключаюсь. Иду на кухню, врубаю кофемашину. Эспрессо — единственное, что может привести меня в чувство после такого начала дня.

Из ванной доносится шум воды. Все еще моется. Или прячется. Скорее второе.

Мог бы зайти. Места в душевой кабине хватит на двоих. Прижать к стеклянной стенке, задрать ногу на поручень...

Не, нахрен. С утра пораньше истерики не хочется. А она точно будет, если я зайду.

Набираю ресторан.

— Мистер Марчелли! — девочка на том конце чуть не захлебывается от восторга. — Как всегда?

— На двоих сегодня. Полный набор — омлет, блинчики, фрукты. И кофе покрепче.

— Будет через полчаса!

Понятия не имею, что она ест. Видел только, как мартини хлещет. Худая как скелет. Надо откормить. А то трахать неудобно, везде кости.

Дверь ванной открывается. Клубы пара вываливаются в коридор.

И она.

В полотенце. Волосы мокрые, прилипли к плечам. Вода стекает по шее, собирается в ложбинке между ключиц.

Красота.

Она скользит мимо, изображая, что меня не существует. На цыпочках крадется к спальне, придерживая полотенце. При каждом шаге край задирается, мелькает бледная ягодица.

Пальцы сами сжимаются. Так и хочется подойти, сдернуть эту тряпку, развернуть спиной к себе...

— Завтрак через полчаса.

Она подпрыгивает как ужаленная. Даже не оборачивается, шмыгает в спальню.

Понятно. Протрезвела и теперь недотрогу изображает. Вчера под мартини "люблю-хочу-навсегда", а утром — я девочка приличная, не смотри на меня.

Классика бабского поведения.

***

Через двадцать минут из спальни доносится шарканье. Выползает.

Твою ж мать набекрень.

На ней футболка с полинялым Микки-Маусом, которая висит как на вешалке. Джинсы в дырках — коленки торчат, бледные, костлявые. Волосы... это вообще не волосы, а воронье гнездо.

Выглядит, как те девки, что за пять баксов сосут в переулках. А у меня все равно встает. Член тупой, ему похуй на эстетику.

— Садись, — киваю на стул.

Она плюхается, скрещивает руки на груди. Всем своим видом демонстрирует, какая она обиженная и несчастная.

Курьер уже притащил еду — раскладываю контейнеры на столе. Омлет, блинчики, какие-то фрукты в сиропе. Она смотрит на все это великолепие и морщит нос.

— Не голодная.

— Я не спрашивал голодная ты или нет. Ешь.

Она берет вилку, отковыривает микроскопический кусочек омлета. Жует так, будто это картон.

— Где мой телефон? — спрашивает, не глядя на меня.

— На столике в гостиной. После завтрака возьмешь.

— Мне надо на работу позвонить. Предупредить, что задержусь.