Жена дьявола

Глава 23.

Аделина вцепилась в мраморную раковину. Костяшки пальцев белые, будто вся кровь отлила.

Хватаю за плечи, разворачиваю к себе. Нижняя губа у нее вся искусана, в уголке засохшая корочка крови. Глаза опухшие, красные.

Подцепляю пальцами подбородок, заставляю смотреть на меня. Дергается, пытается отвернуться, держу крепче.

— Хватит реветь из-за старой стервы.

— Я не реву, — огрызается она, но голос дрожит.

— Ага, конечно. У тебя просто аллергия на мамины комплименты.

Второй рукой обхватываю ее за талию, притягиваю вплотную. И целую. Без предупреждений, без разрешений, просто впечатываюсь в ее рот. Язык проталкивается между губ, она пытается сомкнуть зубы, но поздно. Чувствую соль слез, металлический привкус крови от прокушенной губы.

Она замирает на секунду, потом пытается оттолкнуть. Бесполезно. Углубляю поцелуй, пока не чувствую, сдается. Позвоночник размягчается, руки перестают упираться в мою грудь.

Отрываюсь. В легких горит, будто выкурил пачку разом.

Разворачиваю ее к зеркалу. Прижимаю спиной к себе.

— Данте, что ты...

Левая рука ложится ей на горло. Не душу — просто держу, чувствую, как колотится пульс под большим пальцем. Правой задираю платье.

Черные кружевные стринги. Те самые, что утром покупали. Тонкая ниточка исчезает между ягодиц.

— Охренительно, — выдыхаю ей в ухо.

Она дергается, пытается вывернуться из моей хватки.

— Отпусти! Они же там... твоя мать... услышат...

— Вечно ты брыкаешься.

Прижимаю ее бедра к раковине. Одной рукой расстегиваю ремень, пряжка звякает в тишине туалета. Молния. Член выскакивает как подпружиненный, яйца уже ноют от напряжения.

— Данте, подожди... я не готова...

— Сейчас подготовлю.

Провожу пальцами между ее ног. Мокрая. Не просто влажная — течет. Лживая маленькая сучка.

— Не готова, говоришь? — усмехаюсь, проводя головкой по ее входу. — А киска другого мнения.

— Это просто физиология... рефлекс...

— Конечно.

Вхожу одним толчком, до упора. Она вскрикивает. Пытается соскочить с члена, но я держу крепко. Левая рука все еще на горле, правая на животе — чувствую, как напрягаются мышцы под ладонью.

— Дышать не забывай.

— Иди ты... ммм...

Даю ей привыкнуть. Считаю про себя до трех. На четыре начинаю двигаться.

Сначала медленно. Выхожу почти полностью, вхожу обратно. Она постанывает, кусает губы, пытается сдержаться.

— Не молчи.

— Ты совсем... ох... спятил?

— Давно.

Ускоряюсь. Теперь уже всерьез — жестко, глубоко. Бедра шлепают о ее задницу, в туалете эхо. Она больше не сдерживается, стонет в голос.

Рука скользит под платье, нахожу грудь. Маленькая, в ладонь помещается целиком. Но соски твердые как камешки. Кручу один между пальцами.

Перемещаю пятерню с горла вниз, к клитору. Он твердый, набухший. Начинаю растирать круговыми движениями, не сбавляя темп.

Ее накрывает через десять секунд. Выгибается дугой, откидывает голову мне на плечо. Киска сжимается так, что я едва не кончаю следом.

Кусаю себя за щеку изнутри. Боль отрезвляет, дает продержаться еще немного. Она обмякает, повисает на мне. Теперь можно и самому.

Выхожу почти полностью и вхожу до конца. Она всхлипывает каждый раз. Еще пара особенно резких движений — и меня накрывает. Кончаю так, будто из меня душу вытягивают через член.

Замираем. Я навалился на нее, прижал к холодной раковине. В зеркале — картина маслом. Она вся красная, растрепанная, тушь размазана. А я все еще в ней, не хочу выходить. Тепло. Уютно, блядь.

— Господи... — она приходит в себя. — Мы только что... в туалете... пока твоя семья...

— И отлично получилось, — выскальзываю из нее. Сперма сразу начинает вытекать, стекает по бедру. — Теперь мамаша дважды подумает, прежде чем рот открывать.

— Это было... — она ищет слова, глядя на меня в зеркало. — Ты специально? Чтобы им всем показать?

— А то ты не знаешь ответ.

— У меня все течет...

Отрываю бумажные полотенца, протягиваю ей.

— Держи.

— Выйди. Я не могу при тебе...

— После того, что мы только что делали, ты стесняешься подтереться?

— Данте!

— Ладно, ладно. Пять минут. Потом выходи.

Застегиваюсь, выхожу в коридор. Прохладно после духоты туалета.

Возвращаюсь к столу. Тишина такая, что слышно, как муха жужжит. Все сидят, уткнувшись в тарелки. Даже Валентина молчит — небывалое дело.

Сажусь. Наливаю вина. Бургундское, хорошего года. Мать умеет выбирать вино, это да.

— Приятного аппетита, — поднимаю бокал.

Розалия роняет вилку. Звон по всей столовой.

— Ты... ты просто животное, — выдавливает мать.

— Это комплимент?

— ДАНТЕ!

Валентина давится водой, кашляет. Розалия вся красная — то ли от злости, то ли от смущения. А вот мать, явно зла.

Дверь открывается. Аделина. Платье поправлено, но видно, что наспех. Волосы влажные. Садится рядом со мной, не глядя ни на кого.

Беру ее руку, переплетаю пальцы. Она вздрагивает, но не отнимает.

И тут звонок в дверь.

Мать вскакивает резко. На ее лице расцветает такая мерзкая ухмылочка. Ох, и не нравится мне это.

— О, наконец-то! — она чуть ли не бежит к двери. — Заждались мы!

В животе неприятно сжимается. Что эта стерва придумала? Кого притащила?

Шаги в коридоре. Цоканье каблуков. И голос матери, приторно-сладкий:

— Изабелла. Проходи, дорогая! Мы как раз ужинаем!

Двери распахиваются.

Изабелла Монтенегро.

Сука. Старая хитрая сука.

Мать ее специально позвала. Специально, чтобы унизить Аделину.

Глава 24.

Аделина

Дверь столовой распахивается, и я физически ощущаю, как воздух в комнате меняется. Становится гуще, слаще, приторно-сладким.

Господи боже. На пороге стоит... блин, как это вообще описать? Будто кто-то взял все мужские фантазии о идеальной женщине, загрузил в 3D-принтер и нажал «печать».

Но меня убивает не это. Меня убивает то, КАК она смотрит на Данте.

Будто раздевает. Нет, хуже, будто уже раздела, оттрахала и сейчас вспоминает, как это было охренительно.

Внутри меня что-то рвется с цепи. Горячая, злая волна поднимается откуда-то из желудка, заливает грудную клетку, бьет в виски. Руки сами тянутся к вилке. Нет, лучше к ножу. Или вон к той бутылке вина, ею удобнее будет бить.

Пальцы Данте впиваются в мое бедро. Не просто сжимают, вдавливаются в кожу. Я прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть.

— Изабелла. Проходи, дорогая! Мы как раз ужинаем! — щебечет мать Данте.

Дорогая. Ага. Меня она весь вечер грязью поливала, а для этой... для этой вот красотки сахарный сироп приберегла.

Изабелла движется к столу, и это целое представление. Бёдра качаются туда-сюда, каблуки отбивают чёткий ритм. Я бы сломала себе все конечности, попытавшись так пройтись.

— Простите за опоздание, — она останавливается прямо напротив нас. — Папа волновался. Знаете, как это бывает — одинокая женщина, поздний вечер...

Ее взгляд скользит к Данте.

— Привет.

Сколько же в этом «привет» всего... "Помнишь, как я стонала под тобой?" "Хочешь повторить?" "Твоя жена рядом, но мне плевать."

В голове вспыхивают картинки. До тошноты детальные. Она на четвереньках перед ним. Он перехватывает её за шею. Она стонет, прогибается, и...

Нет. Стоп. Хватит.

Смотрю на Данте. Он застыл. Полностью. Даже грудь не поднимается при дыхании. Смотрит на Изабеллу, и в его взгляде... ничего. Пустота. Как будто кто-то выключил свет, и остались только темные провалы.

— Садись, милая, — Розалинда жестом указывает на стул. Который, о чудо, оказывается прямо рядом с Данте. — Это Аделина, она...

— Моя жена.

Тишина.

Изабелла замирает с полусогнутыми коленями над стулом. Ее идеально накрашенный рот приоткрывается.

— Твоя... — она медленно опускается на стул. — Жена.

— Белла, неужели ты не слышала? — старшая сестра Данте наклоняется вперед. — Наш Данте женился! Так романтично — ночью, без предупреждения, на какой-то... — пауза, — девочке из ниоткуда.

Изабелла поворачивается ко мне. Улыбается.

— Поздравляю. Ты, должно быть... очень особенная девушка. Раз смогла... заинтересовать Данте.

О, как она старается. Как вежливо всё. Только вот слово "заинтересовать" звучит как "обмануть" или "околдовать".

Хочется ответить. Господи, как хочется! Что-нибудь едкое.

Данте встает. Резко, стул скрипит по паркету. Хватает меня за запястье и дёргает вверх.

— Уходим.

Не "мы уходим". Не "нам пора". Просто — уходим. Приказ.

— Данте, — его мать встает, — десерт еще не подали. Специально заказывала твой любимый...

— Похуй на десерт.

Голос ровный. Спокойный даже. Но Розалинда садится обратно, как будто ее ударили.

Он тащит меня через столовую. Мои ноги путаются в собственных ногах, каблук цепляется за край ковра.

— Машину, — бросает Данте кому-то в холле.

Стоим у дверей. Его пальцы все еще на моем запястье, и я чувствую, как дрожат его руки. Мелко, едва заметно, но дрожат.

БМВ подкатывает через тридцать секунд, самые долгие тридцать секунд в моей жизни. Данте распахивает дверцу, практически забрасывает меня внутрь. Юбка задирается до неприличия.

— В дом. Быстро.

Водитель кивает и жмет на газ так, что меня вдавливает в спинку сиденья.

Смотрю на Данте. Он откинул голову назад, глаза закрыты. Челюсть ходит желваками, влево-вправо, влево-вправо. И еще он скрипит зубами. Громко. Как будто перемалывает камни.

— Она твоя бывшая?

Открывает один глаз. Смотрит на меня как на идиотку.

— Ты серьезно только что это спросила?

— А что мне еще спрашивать? "Как прошел ужин, дорогой?" Мы оба знаем, как он прошел — хреново. Так что давай сразу к сути.

Садится прямо, разворачивается ко мне всем телом.

— Изабелла Монтенегро. Дочь Антонио Монтенегро — старый хрен, который держит пол-Манхэттена. Моя мать решила, что мы идеальная пара. Два года подкладывала ее мне под нос при каждом удобном случае.

— И ты с ней спал?

Блин, зачем я спросила? Какая разница? Ну спал и спал, что теперь?

Но слова уже вылетели, поздно глотать обратно.

Уголок его рта ползет вверх.

— Ревнуешь?

— С чего бы? — стараюсь, чтобы голос звучал безразлично, но получается жалко. — Просто интересно. Чисто для общего развития.

— Не трахал ее.

О. Ну ладно. Это хорошо. Это даже отлично.

— Но она мне отсасывала. Пару раз. Когда я был в настроении и не было ничего получше под рукой.

Все внутренности делают сальто и приземляются где-то в районе копчика. В горле встает ком размером с кулак.

Представляю: Изабелла на коленях, ее идеальные губы обхватывают... Нет. НЕТ. Не буду я это представлять.

Но мозг — предатель. Подкидывает картинку за картинкой. Вот она расстегивает его ремень. Вот стягивает молнию. Вот наклоняется и...

Машина резко сворачивает. Это не дорога к пентхаусу. Это вообще не дорога к Манхэттану.

— Куда мы едем?

— Домой.

И все. Разговор окончен. Он снова закрывает глаза.

Ну и ладно. Смотрю на свое отражение в темном стекле. Макияж размазался — тушь под глазами, помада съедена. Вспоминаю тот момент в туалете. Холодная раковина под ладонями. Его руки на моих бедрах, сжимают так, что остаются синяки. Резкие толчки, от которых воздух вышибало из легких. И его дыхание прямо мне в ухо.

Ерзаю на сиденье. Между ног становится горячо и влажно от одних воспоминаний.

— Сиди спокойно.

Подскакиваю. Он смотрит на меня из-под полуопущенных век.

— Я спокойно сижу!

— Ага. И думаешь о вышивании крестиком.

— Может, и о вышивании!

Он наклоняется ко мне. Останавливается в сантиметре от моего лица.

— Ты думаешь о том, как я трахал тебя в сортире. Как прижимал к раковине. Как ты царапала мрамор и скулила. И как потом моя сперма стекала по твоим ногам, пока ты пыталась привести себя в порядок.

Лицо вспыхивает. Нет, не лицо — все тело. Я вся горю, от макушки до... до того места, которое сейчас пульсирует и требует внимания.

— Знаешь что? — выпаливаю, пока хватает духу. — Да, я об этом думала! Доволен? И еще думала о том, что ты, наверное, так же прижимал к стенке ту Изабеллу!

Он откидывается назад. Смотрит на меня долго, изучающе.

— Нет.

— Что "нет"?

— Я ее к стенке не прижимал. Она сосала в подсобке клуба, стоя на коленях на грязном полу. А потом я кончил ей в горло и ушел.

О. Ну... это... Не знаю даже, что сказать.

Глава 25.

Машина притормаживает у будки охраны. Фонарик тычется в окно, луч бьет прямо мне в глаза. Морщусь, отворачиваюсь к Данте. У него каменное лицо — даже веко не дрогнуло.

— Проезжайте, мистер Марчелли.

Ворота расползаются со скрежетом. За ними вырастает... черт, как это вообще назвать? Бункер олигарха с манией величия? Три этажа стекла и бетона, подсвеченные снизу.

Машина останавливается. Данте уже на улице, а я сижу, вцепившись в сумочку. Ноги будто к полу приросли.

Дверца распахивается.

— Вылезай, — его голос режет воздух. — Или мне тебя за шкирку вытаскивать?

Заманчивое предложение, честно. Но после сегодняшнего цирка у его матери хочется сохранить хоть каплю достоинства.

Выкарабкиваюсь наружу. Каблуки цокают по брусчатке.

Парадная дверь распахивается. Переступаю порог и...

Мать твою.

Холл забит мужиками под завязку. В костюмах, в футболках, в кожанках, тестостероновая вечеринка в самом разгаре. Дым от сигарет висит в воздухе плотным туманом, режет глаза и горло. Кто-то ржет басом, кто-то матерится, стаканы звенят.

И это еще не все.

Мимо проплывает девица в красном белье. Стринги врезались между ягодиц так глубоко, что это уже не белье, а пытка средневековая. За ней — еще одна, в прозрачном пеньюаре. Соски темные, с металлическими кольцами.

У меня челюсть отваливается. Буквально. Приходится сознательным усилием закрыть рот.

— Босс! — детина со шрамом через всю щеку материализуется рядом. — Хуевые новости. Колумбийцы перенесли встречу на завтра, восемь утра, склад в Квинсе.

— Эти ебаные пидорасы совсем охуели? — Данте даже не смотрит на него, взгляд блуждает по холлу. — Мы же блядь договаривались на послезавтра.

— Эрнандо срочно в Колумбию валит.

Данте выдает такую тираду на итальянском, что даже без перевода понятно, там фигурирует чья-то мать в разных позах, чьи-то внутренности и подробная инструкция, куда их засунуть.

— Роберто где? — переключается на английский.

— В кабинете. С документами ебется... э-э, работает.

— Заебись. Леон, — Данте поворачивается к детине, — всех шлюх — на выход. Через час чтобы ни одной суки не было. Понял?

Шлюх. Он сказал "шлюх".

Внутри что-то проваливается и больно бьется о дно желудка. Это бордель. В его доме гребаный бордель.

Данте хватает меня за локоть и тащит через этот балаган. Мимо мелькают полуголые тела, пьяные рожи, руки, которые хватают и лапают...

По лестнице спускается рыжая. Голая как в день рождения. Сиськи подпрыгивают на каждой ступеньке, большие, натуральные, с розовыми сосками. Между ног выбрито все подчистую. Бедра широкие...

Блин, куда смотреть? На нее — неловко. Мимо — тоже как-то подозрительно. Фиксирую взгляд на ее левом ухе. Нейтральная территория.

— Данте, котик! — она виснет на нем, голое тело прижимается к его костюму. — Я тебя весь вечер жду! Думала, не придешь сегодня... У меня для тебя сюрприз есть, помнишь, ты просил, чтобы я с Кларой...

Ее взгляд натыкается на меня.

— О, новенькую привел? — она облизывает губы. — Худовата, конечно. Ребра торчат, сисек нет. Но некоторым такое нравится. Извращенцы всякие бывают.

— Это моя жена, — роняет Данте.

Тишина.

Джина застывает с руками на его шее.

— Жена? — она медленно опускает руки. — Но... но мы же... В прошлый четверг ты же...

— Джина. Заткнись, — голос Данте становится тише. — У тебя час. Собирай всех своих курв и валите. Всех — и тех, кто наверху ебется, и тех, кто в подвале отсасывает. Ясно?

О господи. В подвале отсасывает. Я даже представлять не хочу эту картину.

— Но Данте! — Джина переходит на визг. — Клиенты заплатили! Тони вообще за всю ночь бабки отвалил, специально ту азиатку заказывал...

— Мне похуй на Тони и его азиатскую лихорадку. Бабки верните. А теперь съебалась отсюда.

Джина смотрит на меня. Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже лежала в луже собственной крови.

Разворачивается и уходит, специально покачивая голым задом. Левая ягодица, правая ягодица. Гипнотическое зрелище, черт возьми.

Данте тащит меня вверх по лестнице. Ступеньки крутые, я хватаюсь за перила, чтобы не навернуться. Мимо проплывают новые картины разврата. Брюнетка с подносом виски в одних стрингах, блондинка выходит из комнаты, поправляя растрепанные волосы, за ней мужик застегивает ширинку...

Коридор тянется бесконечно. Двери по обеим сторонам, из-за некоторых доносятся... звуки. Стоны, шлепки, скрип кроватей.

Данте останавливается у последней двери, достает ключ. Замок щелкает, и мы внутри.

— Раздевайся.

Моргаю. Может, ослышалась?

— Что, прости?

— Платье снимай. Сейчас.

Вот так? Без "привет, как дела", без "тяжелый был вечер"?

— Слушай, может, сначала обсудим сегодняшний цирк? — киваю в сторону двери. — Твоя мама, Изабелла, теперь вот это... Я немного в шоке, если честно.

— Нет.

Он даже не смотрит на меня, стягивает пиджак, аккуратно вешает на стул. Расстегивает манжеты рубашки.

— Я устала. Голова раскалывается после твоей матери. Может, просто спать ляжем?

Глупо это говорить. Очень глупо. Потому что Данте поворачивается, и в его глазах...

Там бездна. Черная, вязкая, готовая поглотить все живое.

Он подходит. Останавливается так близко, что я чувствую запах злости. Да, оказывается у злости есть запах.

— У меня был хуевый вечер, — господи, от его голоса мурашки маршируют по позвоночнику строем. — Мать устроила цирк с Изабеллой. Колумбийские пидорасы хотят задрать цены вдвое. И сейчас...

Он наклоняется, его губы почти касаются моего уха. Горячее дыхание обжигает кожу.

— Сейчас у меня два варианта, принцесса. Либо я выебу тебя так, что ты неделю ходить не сможешь. Либо еду к кое-кому и вышибаю мозги. А может, и не одному. Выбирай.

Язык прилипает к небу. Он не шутит. Ни капли иронии в голосе. Он реально сейчас сядет в машину, поедет и убьет кого-то. И единственное, что может его остановить...

— Ну... — пытаюсь облизнуть губы, но слюны нет. — Убийство... это как-то... хлопотно? Кровь отмывать, алиби придумывать. Да и карма, знаешь ли...

Жалкая попытка пошутить. Очень жалкая.

— Практично мыслишь.

Его руки ложатся на мои плечи, разворачивают спиной. Пальцы находят молнию, медленно тянут вниз. Каждый зубчик отдается электрическим разрядом где-то под ребрами. Прохладный воздух касается спины, кожа мгновенно покрывается мурашками.

— Сама снимешь, — его губы обжигают мочку уха. — Или мне помочь?

Стягиваю платье с плеч. Ткань скользит по телу, цепляется за бедра. Приходится поерзать, чтобы протолкнуть его ниже. Наконец падает к ногам.

Стою в черном кружевном белье, которое купили сегодня.

Его палец прочерчивает линию вдоль позвоночника.

— Блядь, ты вообще жрешь что-нибудь? — останавливается между лопаток. — Или фотосинтезом питаешься?

— Ем! Просто метаболизм быстрый.

— Метаболизм, — его рука спускается ниже, ложится на ягодицу, сжимает. — Новые правила. Завтрак, обед, ужин — полноценные. Никаких перекусов. Карла будет готовить, ты будешь есть. Все до последней крошки.

— Ты что, моей мамой заделался? Будешь ложечкой кормить?

— Если придется — буду. И за каждый пропущенный прием пищи... — он не договаривает, но его рука красноречиво сжимает мою задницу сильнее.

— Почему в твоем доме шлюхи? — вопрос вырывается сам. Не могу больше молчать об этом слоне в комнате. — Целый гребаный бордель!

Он отстраняется, обходит меня, садится на край кровати.

— Садись, — похлопывает по месту рядом.

Подхожу, сажусь. Матрас проваливается под его весом, я скатываюсь ближе к нему.

— У меня работает человек сорок. Молодые, горячие, с яйцами полными тестостерона. Им трахаться надо регулярно, иначе крышу сносит. Вариантов два — либо они ебутся здесь, с проверенными девками, чистыми, под моим контролем. Либо шляются по улицам, цепляют бог знает кого. Подхватят сифилис — это еще полбеды. А если федералы подсунут свою сучку? И какой-нибудь долбоеб влюбится, начнет секреты сливать?

Логично. Мерзко, цинично, но логично.

— И ты... — сглатываю ком в горле. — Ты часто ими пользовался?

— Было дело.

Два слова, а будто ножом по сердцу.

— Но это в прошлом, — добавляет он, читая мои мысли. — Теперь только ты. Твоя костлявая задница, неумелый ротик и вечно мокрая киска.

Господи, ну почему он не может сказать что-то нормальное? Типа "я буду хранить тебе верность". Но нет, у него все через жопу.

— Как романтично, — фыркаю.

— Я не романтик, принцесса. Я прагматик. И сейчас прагматично хочу тебя выебать до потери сознания.

Глава 26.

Пальцы Данте возятся с застежкой лифчика. Металлические крючки никак не поддаются. То ли руки у него слишком большие для такой ювелирной работы, то ли нетерпение мешает.

— Блядская штуковина, — бормочет он мне в затылок.

Наконец слышу щелчок. Черное кружево слетает куда-то вбок. Холодный воздух бьет по голой коже. Соски мгновенно превращаются в два болезненных узелка. Как будто кто-то приложил к ним кубики льда и держит, садист.

А потом его ладони. Горячие до ожога, шершавые. Мою грудь он накрывает полностью, она просто исчезает в его лапищах.

Сжимает. Не нежно, мнет как тесто, перекатывает в ладонях. Черт, это странное ощущение. Вроде и неприятно, грубо же, без всякой нежности. Но внутри что-то отзывается на эту грубость, скручивается в тугую спираль где-то внизу живота.