- -
- 100%
- +
Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда ключ вошёл в замок почтового ящика. Резкий рингтон: отрывок из «Танца маленьких лебедей» в ускоренном варианте на синтезаторе, который я ненавидела. Но Арсений установил его «чтобы слышно было».
Я дёрнулась так, что ключ выскользнул из пальцев и с противным лязгом упал в глубь железной пасти ящика. Что за невезение.
— Чёрт, — вырвалось у меня.
Сумка с репетиционным тряпьём сползла с плеча и грохнулась на бетонный пол, рассыпав содержимое. Телефон орал, разрывая тишину подъезда. Я, присев на корточки, судорожно стала шарить в этой куче тряпок. Пальцы натыкались на холодный металл пуантов, на мокрую от пота ткань спортивного купальника, на тюбик обезболивающей мази. Мобильник не попадался. Он орал где‑то внутри, приглушённо, настойчиво.
— Да где же ты, сволочь…
Наконец под смятой футболкой нащупала гладкий холодный корпус. Выдернула. Экран светился. «Неизвестный номер». Сердце ёкнуло почему‑то. Не просто так. Было в этом звонке что‑то… настойчивое. Злое.
— Алло? — сказала я, прижимая трубку к уху.
В ответ были только быстрые гудки. Чёрт бы побрал этот телефон. Почему‑то я была уверена, что этот телефонный звонок не предвещал ничего хорошего. Номер не определился. Может, ошибка?
Заглянула в почтовый ящик. Ключ лежал там, сверкая на фоне ржавчины. Я сунула руку внутрь, царапая костяшками о холодное железо, вытащила ключ. Потом собрала с пола рассыпанные вещи, запихнула обратно в сумку. Взяла почту. Рекламная газета, пара конвертов на имя мужа — Соколова Арсения Валерьевича. Всё.
Я нажала кнопку вызова. Лифт, с скрежетом спускаясь, гудел.
Я возвращалась с репетиции. Весь день тело ломило от новой связки, хореограф гнал, как лошадь. И ещё это… чувство. С утра, как проснулась. Тревога. Ждала подвоха. Думала, на репетиции ногу подверну или пуанты новые мозоли сотрут в кровь. Но нет.
Лифт приехал. Дверь с лязгом открылась. Я вошла внутрь и посмотрела в зеркало лифта. Пальто подчёркивало тонкую талию и длинную линию ног, обутых в элегантные сапоги из мягкой кожи. Мои пепельные волосы были завязаны в тугой пучок.
Лифт довёз меня до нашего этажа. Третьего. Ключ от квартиры нашла не сразу. Что же у меня за проблема с ними сегодня? Наконец вставила. Повернула.
Дверь открылась. И на меня пахнуло теплом, тишиной и… домом. Нашим домом. Тем, что мы купили два года назад.
Я зашла, закрыла дверь спиной. Прислонилась к ней.
Квартира. Наша крепость. Я обожала её с первого просмотра. Эти высокие потолки с лепниной, которые мы не стали трогать. Широкий дубовый паркет, поскрипывающий в одном месте у окна. Большая кухня‑гостиная, где стоит наша бесшумная немецкая плита и посудомоечная машина Miele. С ней, бывало, я разговаривала. Серьёзно. Когда она заканчивала цикл и издавала этот тихий, мелодичный сигнал, я могла сказать: «Молодец, ласточка, всё чисто». И Арсений, если слышал, смеялся. Говорил, что я сошла с ума.
Я сбросила сумку на паркет. Начала стягивать сапоги. Правый поддался после пары рывков. Я стояла на одной ноге, упираясь в стену, тянула левый. Сапог был тугим, мокрым от снега. И тут…
В кармане пальто снова заорал телефон.
Я вздрогнула так, что чуть не упала. Вырвала сапог с ноги, швырнула его в угол. Сунула руку в карман, выдрала оттуда мобильник. Экран опять сообщал: «Неизвестный номер». Тот же? Другой? Не разобрать.
Палец завис над кнопкой приёма. Принять? Игнорировать? Сбросить?
Приняла.
— Алло.
Тишина в трубке. Только ровный гул. Потом женский голос:
— Слушай ты, балерина недоделанная! Полакомилась крутым мужиком и хватит. Скоро муж проводит тебя на заслуженный отдых. Так что советую первой уйти. Чтобы не было мучительно больно.
— Кто это говорит?
— Не сбросила, молодец. Значит, не всё потеряно. Слушай сюда, балеринка. Твой муж, красавец, успешный, с членом в двадцать сантиметров… Он мой. Уже полгода. Поняла? Полгода он трахает меня на твоей же кровати, когда тебя нет. Любит, когда я ору. А ты, наверное, тихая, да? Как мышка. Ну так и сиди в своей норке. И не высовывайся. А то мало не покажется.
— Кто… кто вы? — прошептала я. В горле пересохло.
— Та, кто будет его будущей женой! Запомни это. И запомни: если позвонишь ему, нажалуешься, устроишь истерику… я найду тебя. И мы поговорим по‑взрослому. Я знаю, где ты репетируешь. Знаю, где твой папа живёт. Всё знаю. Так что закрой рот и смирись. Ты ему надоела. Ты — его прошлое. А я — настоящее. И будущее.
Глава 2
Щёлк. И снова гудки.
Телефон выпал у меня из рук. Упал на паркет, экраном вниз. Треснул. Я этого даже не услышала. Я стояла посреди прихожей. В одной руке держала снятый сапог. В ушах звенели её слова. Они врезались в мозг, как ржавые гвозди: «Трахает меня… Полгода… На твоей кровати…»
Потом ноги подкосились. Я рухнула на пуфик у двери. Мягкая обивка впитала удар, но тело пронзила боль — острая, живая, где‑то в районе солнечного сплетения. Я сжалась в комок. Вдох. Выдох. Воздух не шёл. Горло сжало.
«Не может быть, не может быть, не может быть…» — застучало в висках. Это же какой‑то розыгрыш. Чья‑то больная, уродливая шутка. Арсений? Мой Арсений? Который целует меня в макушку, когда я сплю? Который помнит, что я не люблю кинзу? Который недавно на коленях ползал по этой самой прихожей, собирая рассыпанные блёстки с моего бального платья, и говорил, что я — его единственная дурочка?
Нет. Не верю.
Я подняла голову. Взгляд упал на его домашние тапочки, аккуратно стоящие на полочке. Рядом — мои. На ключнице висят его ключи от галереи в брелоке, который я подарила. Всё на своих местах. Всё как всегда.
Но… полгода. Она сказала — полгода.
Полгода назад я уезжала на длительные гастроли в Японию. На два месяца. Он сказал, что будет скучать смертельно. Звонил каждый день. Присылал цветы в отель.
А если… не скучал?
Я встала. Ноги держали, но были ватными. Прошла на кухню. Включила свет. Яркий, холодный свет люстры отразился в чёрной стеклянной панели духовки. Всё было чисто, стерильно. На столе лежала записка. Его почерк, размашистый, уверенный: «Солнышко, задержусь. Открытие новой выставки. Не жди к ужину. Люблю. Твой».
«Люблю. Твой». И сердечко.
Я взяла записку. Бумага была гладкой, пахла его ручкой. Какая‑то дорогая, с чернилами, пахнущими дубовой корой. Сжала. Скомкала в тугой шарик. Потом разжала пальцы. Разгладила на столе. Снова прочла.
«Люблю».
Из глотки вырвался звук — не то смешок, не то стон. Я схватилась за край стола. Пальцы впились в холодный массив дуба.
Что делать? Звонить ему? Орать: «Кто эта тварь, которая мне звонит?!»
Но она сказала… «Если позвонишь ему, нажалуешься… я найду тебя».
Она знает, где я репетирую. Знает про папу.
Я отпустила стол, пошла в спальню. Наша спальня. Большая кровать с серым бельём из итальянского льна. Он выбирал. Два прикроватных столика. На его лежала стопка книг по искусству, очки в тонкой оправе, зарядка для Apple Watch. На моём были тюбик обезболивающей мази для ног, валик для массажа, книга по анатомии.
Я подошла к кровати. Присела на край. Провела ладонью по простыне. Прохладная, гладкая.
«На твоей же кровати, когда тебя нет».
Я резко дёрнула руку, будто обожглась. Встала. Подошла к его шкафу. Открыла. Пахло им. Его древесным дезодорантом, чистотой, дорогой шерстью костюмов. Всё висело ровно, по цветам. Я провела по рукавам. Потом залезла рукой в карманы пиджаков. Пусто. В карманах брюк — мелочь, иногда чек из ресторана.
Ничего.
А что я искала? Презервативы? Следы помады чужой женщины? Глупо.
Я закрыла шкаф. Повернулась. И взгляд упал на нашу кровать. На его подушку.
Я подошла, наклонилась. Вдохнула. Пахло им. Только им. Никаких чужих духов. Ничего.
Может, правда чей‑то розыгрыш? Завистливая коллега? Кто‑то из его мира, кто хочет нас поссорить?
Телефон. Где телефон?
Я побежала в прихожую, схватила его с пола. Экран был в паутине трещин, но работал. Я открыла список последних вызовов. Два подряд: «Неизвестный номер», «Неизвестный номер». Без цифр. Скрытый.
Значит, не перезвонить. Не вычислить.
Я зашла в его мессенджеры. В Telegram. У нас общий пароль от всего — день фотовыставки, на которой мы познакомились. Я вбила цифры. Чаты загрузились.
Первым шёл чат со мной. «Любимая». Потом — рабочие чаты: «Галерея Фокус», «Поставщики», «Фотографы». Всё чисто. Всё прилично.
Я листала, листала… И тут увидела чат без названия. Просто «+7…». И последнее сообщение, отправленное три часа назад. От него. Всего одно слово:
«Жду».
Я ткнула в чат. Он открылся. История сообщений… пуста. Удалена. Кроме этого последнего: «Жду». И перед ним — статус «сообщение прочитано».
Приветствую, дорогие читатели!
Встречайте новинку. Буду рада увидеть ваши звёздочки и прочитать отзывы.
Глава 3
Телефон, лежащий на тумбочке в коридоре, заорал снова. Я вздрогнула, ударившись плечом о косяк. Чёрт, да отстаньте уже.
Экран светился надписью «Папа».
— Папочка, привет, — во рту всё пересохло, говорить было тяжело.
— Ада, какой‑то голос у тебя странный. У тебя всё хорошо? — отец тут же насторожился.
— Нормально. Просто погода — полный отстой. Ветер, слякоть, настоящая питерская зима, кайф.
— Ты реагируешь на погоду? Не знал. Так, Ада, хватит. Что случилось? С Сеней поссорилась?
— Нет, что ты. Он на работе. Хотелось бы в это верить…
— У тебя что, ревность проснулась?
— Не ревность, пап, а здравый смысл.
— Слушай, давай пообедаем где‑нибудь?
— Спасибо, пап, но, честное слово, не хочу, — прошептала я.
— Так, Ариадна, без отговорок. Через полчаса я за тобой заеду. Будь добра, приведи себя в порядок. Всё. До скорой встречи.
Он бросил трубку. Характерно. Глеб Сергеич никогда не прощался по телефону.
Я осталась стоять посреди прихожей. Я подошла к зеркалу. Да, видок. Бледная, как полотно, глаза огромные, тени под ними синие, будто меня отмудохали. Волосы повисли, как пакля.
«Приведи себя в порядок».
Я прошла в ванную. Включила ледяную воду, плеснула в лицо. Вода стекала за воротник шёлковой блузки, мурашки побежали по спине. Я посмотрела в глаза своему отражению.
— А ну‑ка собралась, — прошипела я сама себе.
Нанесла тональный крем быстрыми, резкими движениями. Подвела глаза чёрным карандашом. Губы накрасила тёмно‑бордовой помадой. Идеально. Маска готова.
Через двадцать пять минут телефон снова завибрировал.
— Спускайся. Я у подъезда.
Я накинула пальто, вышла. Папин тёмный, солидный Mercedes GLE стоял у тротуара, мотор тихо урчал. Я открыла дверь, впустила внутрь волну холода.
— Привет, — сказала я, наклоняясь, чтобы поцеловать его в щёку.
Папина щека была колючей от короткой седой щетины, пахла старым одеколоном «Шипр» и родным запахом папы. Он резко отклонился, схватил меня за подбородок, пристально вгляделся.
— В чём дело? Что с тобой? Заболела? — он ужасно испугался; его карие глаза, обычно спокойные, побежали по моему лицу, выискивая признаки болезни.
— Всё в порядке, пап. Здоровье в норме… Ну, по крайней мере, физическое.
Он выдохнул, отпустил меня.
— Слава богу. Так, где мы с тобой будем ужинать?
— Без разницы.
— Знаешь, мне тут одно местечко рекомендовали. Говорят, настоящая старорусская кухня.
Он посмотрел на меня, и его лицо снова исказилось тревогой.
— Ада, ты что, ревёшь?
Я не чувствовала, что плачу. Но когда я провела пальцем по щеке, он оказался мокрым. Чёрт. Маска течёт.
Он резко, почти насильно, прижал мою голову к своему грубому вязаному свитеру.
— Рассказывай, что натворил Сеня?
Я уткнулась носом в шерсть, позволив себе на секунду быть маленькой девочкой. Потом отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони, смазав всю чёрную тушь.
И выложила. Про звонок. Про голос. Про «секс на нашей постели». Про сообщение «жду» в Telegram.
Он слушал, не перебивая, глядя прямо перед собой на мокрую улицу. Его крупные, узловатые от артрита пальцы сжимали руль.
— Ну и что? — довольно жёстко спросил он, когда я закончила.
Я не поняла.
— Как «что»?
— Да вот так. Изменил и изменил. Найди мне мужчину, который ни разу не оступился.
Я остолбенела. Смотрела на его профиль: крупный нос, тяжёлый подбородок, густые седые брови.
— Он стал хуже к тебе относиться? — продолжил он, нажимая на газ. Машина плавно тронулась.
— Нет…
— Секс присутствует?
— Да…
— Вот и всё. Взбляднул человек, с кем не бывает. А эта особа… губу раскатала. Стандартный сценарий: сообщить жене, чтобы та в гневе выгнала мужа. А он, значит, прибежит к ней за утешением. А если жена не выгонит, то точно начнёт его изводить, что мужик сам слиняет. Банально. Сама что ли не знаешь?
— Пап, — я задохнулась, — но если бы ты слышал, что она мне говорила.
— Я уверен, что тем более Сеня не стал бы связываться с такой низкопробной женщиной. Скорее всего, звонила её подружка. А тон… Тон был выбран нарочно, так сказать, для психологического подавления противника. И, похоже, добились своего.
Он говорил спокойно, рассудительно, как будто разбирал поломку станка.
— Пап, я увидела у него в телеге сообщение «жду» на незнакомый номер, — выдавила я. — Может, мне стоит поговорить с ним?
Он резко повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнуло что‑то острое, почти злое.
— Ни в коем случае! Запомни, дочка, ни слова Сене. Сделай вид, что ничего не произошло.
Я замерла. Смотрела на него.
— Я постараюсь притвориться… если получится.
— Получится. Просто выкинь это из головы. Не зацикливайся. Не трави себе душу. Уверяю, это пустое. Сеня тебя любит. Вспомни, как он за тобой бегал полгода? Я тогда поражался его настойчивости. Не придавай этому значения. Забудь.
— Постараюсь, — повторила я как заведённая.
— Кстати, — он перестроился, обгоняя грузовик, — ты помнишь, что у меня через месяц день рождения?
— Ну ещё бы.
— Но я надеюсь, ты не уедешь на гастроли.
— Постараюсь, — куда‑то делись все другие слова из моего лексикона.
Он припарковался у неприметного бревенчатого здания с вывеской «Погребок». Выключил двигатель. Повернулся ко мне. Его большое, грубое лицо вдруг смягчилось.
— Ты у меня сильная. Поняла?
Я кивнула. Он потянулся, обнял меня за плечи, грубо, по‑медвежьи, и поцеловал в макушку.
— Идём. Будем есть настоящие русские пельмени.
Мы сели за стол и сделали заказ. Еду нам принесли довольно быстро. Я клевала вилкой холодец, папа методично, одной рукой, накалывал пельмени и макал их в сметану. Он налил мне стопку водки. Я выпила залпом. Огонь прошёлся по горлу, ударил в голову, и на секунду стало легче. Тупая боль сменилась горячей волной.
— Ну что, ожила? — прищурился он.
— Почти.
— Молодец.
Он отвёз меня обратно. У подъезда задержал за руку.
— Держись, Ариадна. И… будь умнее.
Я вышла из машины. Стояла и смотрела, как задние фары его Mercedes растворяются в серой дождевой пелене.
«Будь умнее».
Я поднялась в квартиру. Тишина. Арсений ещё не вернулся. Я скинула пальто, прошла в спальню, повалилась на кровать лицом в подушки. Они пахли им. Всегда пахли им.
«Притворись».
Я встала, сняла платье и накинула тёмно‑синий шёлковый халат. Села на краю кровати, взяла свой телефон. Чистый экран. Ни звонков, ни сообщений.
И тут я услышала ключ в замке.
Сердце ёкнуло и упало. Я не двигалась. Слушала. Дверь открылась. Он снял обувь. Повесил пальто. Шаги по паркету. Он зашёл на кухню, открыл холодильник. Звук откручиваемой бутылки.
Потом шаги в мою сторону.
Глава 4
Арсений остановился в дверях спальни. Я не обернулась. Видела его отражение в тёмном окне. На нём были дорогие тёмно‑серые брюки, пиджака на нём не было. Наверное, брошен в гостиной на спинку дивана. Белая рубашка расстёгнута на две пуговицы, обнажая начало стрелки из тёмных волос на груди. В руке Арс держал бокал, в нём что‑то янтарное. Коньяк. Его вечерний ритуал.
— Ты дома, Ариадна, — сказал он. Его голос, низкий и бархатный, с лёгкой хрипотцой, как всегда, обволакивал.
— Да, — ответила я его отражению в окне.
— Прости, что задержался. Открытие новой выставки. Ты поела?
— Да. С папой.
— А, хорошо.
Он сделал небольшой глоток и вошёл в спальню. Его шаги по ковру были беззвучными. Подошёл сзади, вплотную. Я почувствовала волну тепла от его тела, ударившую мне в спину даже через шёлк халата. В нос ударил запах любимого древесного одеколона с нотками бергамота, который я выбирала, тонкие ноты коньяка… и ещё что‑то. Едва уловимое. Сладковатый, немного удушливый шлейф. Не мои духи. Не те, что я ношу. Дешёвая ваниль и жасмин. Чужой запах. Или показалось… Может, я схожу с ума?
Его руки легли мне на плечи. Пальцы, длинные, с аккуратным мужским маникюром, чуть сжали мышцы. Лёгкий, приятный массаж.
— Соскучился, — прошептал он губами прямо в волосы у моего виска. Его губы были прохладными от бокала.
Всё внутри меня, каждая жилка, каждый нерв, сжались в один тугой, невыплаканный комок. Я закрыла глаза, и перед ними поплыли картинки, которые теперь, наверное, будут приходить всегда. Воображение начало рисовать моего мужа в объятьях разных женщин. Неужели… неужели он мог со мной так поступить?
«Притворись. Ты должна притвориться».
Я заставила мышцы шеи расслабиться. И через несколько секунд повернулась к нему лицом. Арсений был безумно харизматичный. Широкий лоб, на который падала прядь тёмных волос с благородной, серебристой сединой у висков. Волосы слегка растрёпаны. А глаза… Серые. Холодного, стального оттенка. Сейчас они смотрели на меня с привычной нежностью, в которой я раньше тонула, а сейчас я пыталась разглядеть в них фальшь.
— Я тоже.
Он улыбнулся в ответ. В уголках глаз обозначились мелкие морщинки. Следы тридцати восьми лет жизни, большей части успешной. Это была улыбка из прошлого. Из того времени, когда он мог часами сидеть в зрительном зале, смотря, как я репетирую одну и ту же связку. Из времени, когда слово «солнышко» звучало как самое тёплое слово на свете. Теперь эта улыбка жгла, как прикосновение раскалённого металла к открытой ране.
— Пойдём в душ? — предложил он, и взгляд его скользнул вниз, к поясу моего халата. В его глазах вспыхнул знакомый, тёмный огонёк желания.
Одной рукой он резко развязал и откинул пояс. Халат распахнулся, открывая тело: мои длинные ноги, тонкую талию, бледную кожу, покрытую мурашками. Он провёл взглядом по мне. Медленно, оценивающе, с видом коллекционера, рассматривающего главный экспонат своей коллекции. Этот взгляд раньше заставлял меня гореть от стыда тех желаний, которые просыпались во мне.
— Ты невероятно красива, — сказал он тихо.
Он взял меня за руку. Его пальцы сплелись с моими. Тёплые, сухие, с лёгкими шершавыми участками на подушечках. Знакомые до каждой клеточки. Эта рука держала меня на краю обрыва в кавказском ущелье. Там, где тропа сужалась до ширины ладони, а под ногами зияла пропасть с бурлящей рекой. Эта рука поправляла одеяло, когда я болела. Эта же рука, возможно, всего час назад касалась другой женщины. Стоп! Не думать об этом!
Он повёл меня в ванную, как повёл бы на танец. Сам снял с меня халат, позволив ткани соскользнуть на пол. Помог ступить в кабину, придерживая за локоть. Арсений снял с себя одежду. Он был широк в плечах, узок в талии. Мышцы спины и рук играли под кожей. Вошёл следом за мной — пространство в кабине сразу стало меньше. Вода, почти обжигающе горячая, обрушилась на нас с грохотом, скрывая звук моего предательского вздоха.
Он прижал меня спиной к холодной кафельной стене резким движением, без нежностей. Его тело, мокрое, горячее, сильное, прилипло ко мне. Его губы нашли мои. Поцелуй был глубоким, влажным, требовательным, с привкусом коньяка и лжи. Его руки скользили по моей спине, цеплялись за ягодицы, впивались пальцами в бёдра, оставляя болезненные отпечатки.
— Я так соскучился по тебе, — бормотал он, перемещая губы к моей шее, и его голос дрожал от, казалось бы, совершенно искреннего, животного желания. — По этому телу… Боже, по этой коже… Ты сделана из шёлка и греха.
Он поднял меня, и моё тело, выдрессированное годами балета, автоматически обвилось ногами вокруг его талии. Он вошёл в меня резко, глубоко, с тихим, сдавленным стоном облегчения. Его лицо уткнулось мне в шею. Он двигался, и каждый толчок, каждый удар тазом отзывался во мне не эхом удовольствия, а эхом той мерзкой фразы из телефонной трубки: «Трахает меня на твоей кровати». Его руки держали меня за бёдра так крепко, что наутро останутся синяки.
Я зажмурилась, уткнулась лицом в его мокрое, скользкое плечо. Вдыхала его запах, яростно пытаясь уловить, найти, вынюхать следы другой. Ничего. Только он. Только вода, коньяк, его пот и пар. Совершенная чистота совершенной подлости.
— Ты так тугая… — прошептал он прямо в ухо, и его голос сорвался на хрип. — Как в первый раз… Чёрт, всегда как в самый первый раз…
Он кончил быстро, сдавленно застонав, и на несколько секунд всё его мощное тело обмякло, придавив меня к холодной стене всем своим весом. Потом он осторожно, нежно опустил меня на ноги, провёл ладонью по моему лицу, откидывая мокрые пряди.
— Всё в порядке? — спросил он, заглядывая в глаза. Его собственные глаза были тёмными, с расширенными зрачками. — Ты какая‑то… тихая. Слишком тихая.
Я открыла глаза. Смотрела на его лицо. Красивое, влажное, с каплями воды на густых, тёмных ресницах. На губы, которые только что лгали мне с таким искусством. На глаза, в которых я сейчас с отчаянием искала хоть каплю стыда, раскаяния. Ничего. Только сонное удовлетворение хищника, сытно поужинавшего.
«Притворись. Играй. Выжди время».
— Просто устала, — сказала я, поднимаясь на цыпочки, чтобы коснуться губами уголка его рта. — Длинный день. Давай ляжем.
Мы вытерли друг друга полотенцами. Прошли в спальню и легли в постель. Он притянул меня к себе, обняв сзади, прижав спиной к своей груди. Его любимая поза. «Чтобы чувствовать, как ты дышишь», — говорил он. Его дыхание быстро выровнялось, стало глубоким, мерным. Он засыпал с лёгкостью невинного человека.
Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в узор теней на потолке. Его рука лежала у меня на животе — тяжёлая, тёплая, владеющая. Как гиря.
И в этой тишине, под этот ритм его сна, память предательски отмотала плёнку назад. Не к сегодняшнему дню, не к звонку. Она рванула в самое начало, в ту точку, откуда всё пошло.
Глава 5. Начало.
Четыре года назад.
— Ада, ты просто обязана прийти! Ты же главный экспонат!
Голос Лёхи в трубке визжал от восторга. Лёха — Лёха Прохоров, мой одноклассник, который прямо во время уроков щёлкал на мыльницу всех подряд. Теперь он — Алексей Прохоров, фотограф, чьи работы брал Vogue. И он уговорил галерею «Фокус» дать зал под его персональную выставку «Преодоление гравитации». И я, двадцатичетырёхлетняя солистка кордебалета Михайловского театра, была её музой.
— Я не экспонат, я живой человек, — огрызнулась я, проверяя эластичность новой пачки. В воздухе квартиры на Петроградской, которую папа купил мне, пахло воском для паркета и свежим кофе. Здесь я жила вместе со своей лучшей подругой‑скрипачкой Катей. — У меня завтра главная репетиция «Сильфида», в девять утра уже разминка.
— Выставка в семь вечера! Успеешь! Там будет весь бомонд! Твоё фото — в центре зала! Без тебя — никак!
В итоге я пришла. Не из‑за «бомонда». Лёха был моим близким другом. Нить из прошлого, из детства.
Галерея называлась «Фокус». Стекло, бетон, приглушённый свет. Внутри пахло новизной и большими деньгами. Я протиснулась через толпу, все люди были одеты в чёрное. «Это же выставка, а не похороны», — пронеслось у меня в голове. Искала глазами Лёху. И замерла.
В центре главного зала, на огромной, от пола до потолка, белой стене висела одна‑единственная работа. Один кадр.
Это была фотография полёта. Меня, Ариадны, в момент прыжка grand jeté. Но это было не просто фиксация движения. Лёха поймал тот микромомент, когда тело уже оторвалось от земли, но ещё не подчинилось гравитации на спуске. Абсолютную невесомость.
Я была в белоснежной пачке, похожей на распустившийся цветок. Руки, вытянутые в изящных линиях, создавали ощущение крыльев. Спина была выгнута в идеальной, сильной дуге. Голова запрокинута, глаза закрыты, на лице выражение чистой, безмятежной радости, почти экстаза. Свет падал так, что я будто светилась изнутри. Фон был тёмным, размытым, так что казалось, что я лечу в бесконечности, в космосе.