- -
- 100%
- +
Вы когда-нибудь замечали: человек, у которого нет выбора, перестаёт бояться?
Я стояла на пороге особняка, который в городе называли не иначе как «Логово». Трёхэтажный монстр из чёрного стекла и бетона, окружённый высоченным забором, прятался в сосновом бору на «местной Рублёвке», как её называли жители нашего города. Часы на приборной панели моего старенького «Пежо» показывали 21:58. Я приехала на двадцать минут раньше и всё это время сидела в машине, сжимая руль и глядя на стальные ворота с гербом в виде взбешённого волка.
Всё, что я знала о Леониде Морозове, умещалось в короткую, но ёмкую характеристику, которую вчера выдал мой дядя, главный бухгалтер нашего реабилитационного центра: «Сволочь редкостная. Скупает всё, до чего дотянется. И ты же слышала, что там с его женой случилось? С балкона выпала. Третий этаж. Суд сказал — самоубийство. Только кто ж в это поверит? У неё ребёнок маленький оставался, такие с собой не кончают. Ты к нему не суйся, Тая. Я сам поеду. Тут мужик должен разбираться».
Но дядя Игорь был отцом троих детей. Если Морозов в припадке гнева решит выкинуть переговорщика в окно, пусть это буду лучше я.
Я поправила воротник скромного шерстяного пальто, единственного приличного в моём гардеробе. Под ним была та же одежда, что и днём в клинике: водолазка и удобные брюки. Жеманные платья и каблуки были не про меня. Я врач-реабилитолог. Моё оружие — руки и голос.
Въехать на территорию частной резиденции сходу не вышло. Пришлось назвать секретный код, продиктованный вчера сухим женским голосом, и предъявить паспорт в будке охраны. КПП напоминал пункт пропуска на режимном объекте. Двое ребят в чёрной форме проверили даже донышко моей машины на наличие «сюрпризов».
К парадному входу я подходила пешком, оставив машину на гостевой стоянке. Гранитные ступени, подсвеченные снизу, блестели после дождя. В чёрном полированном камне отражался месяц. Я поймала себя на мысли, что подниматься по этим ступеням, на которые когда-то упала насмерть женщина, жутковато. Я невольно подняла голову, разглядывая балкон на третьем этаже. Там горел свет. Интересно, он специально оставил эту комнату жилой? Или ему всё равно?
Дверь открылась прежде, чем я коснулась звонка.
— Мещерина? — на пороге стоял мужчина лет сорока пяти в безупречном сером костюме, с лицом человека, привыкшего решать чужие проблемы, но при этом оставаться в тени. — Проходите. Леонид Андреевич ждёт.
Секретаря звали Марк. Он провёл меня через холл, где эхо моих шагов терялось где-то под высоким потолком. Везде было чисто и холодно. Ничего лишнего. Ни одной картины на стенах. Ни одной живой души, кроме нас.
Я ожидала, что меня проведут в кабинет или гостиную. Но Марк остановился у массивной двери, ведущей, судя по звукам, в бассейн.
— Подождите здесь, — кивнул он на кожаный диван у стены. — Леонид Андреевич освободится через несколько минут.
Я села. Минуты тянулись. Я прокручивала в голове речь, которую репетировала всю дорогу. «Леонид Андреевич, мы понимаем, что аренда повышена согласно рыночным условиям. Но наша клиника — благотворительная. Мы существуем на пожертвования. Всё, что зарабатываем, уходит на новое оборудование для детей с ДЦП и аутизмом...» Звучало жалко даже для меня самой.
Прошло пятнадцать минут. Из-за двери бассейна доносились ритмичные всплески воды и чьи-то тяжёлые вздохи. Затем всё стихло.
Дверь распахнулась.
В проёме стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с мокрыми тёмными волосами, зачёсанными назад. На нём были только чёрные плавательные шорты, и я на мгновение растерялась, увидев столько открытой кожи. Тело у него было... опасное. Не культуристические горы мышц, а сухая, жилистая мощь хищника. Через левое плечо шёл тонкий белый шрам, похожий на след от удара ножом.
Взгляд зацепился за него сам собой. Врачебная привычка — оценивать повреждения. Удар пришёлся сверху вниз, под ключицу. Сантиметр в сторону — и задета подключичная артерия. Ещё пара сантиметров — лёгкое. Кто-то очень хотел его убить.
Но главным были глаза. Тёмно-карие, почти чёрные, они смотрели на меня с ледяным безразличием. Он вытер голову полотенцем, бросил его на руки подоспевшему Марку и только потом поднял на меня взгляд.
— Вы кто? — голос низкий, с хрипотцой, словно он только что отдышался после заплыва. В нём не было ни злости, ни приветствия. Полное безразличие.
— Таисия Мещерина, — я встала, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы договаривались. По поводу аренды...
— А, — он коротко кивнул, словно вспомнил о существовании мухи, которую надо прихлопнуть. — Мещерина. Идите за мной.
Он развернулся и пошёл босиком по мраморному полу, даже не оглядываясь, следую ли я за ним. Мне ничего не оставалось, кроме как идти следом. Мокрые следы его ступней оставались на камне, и я глупо смотрела на них, пытаясь унять колотящееся сердце.
Мы поднялись по лестнице на второй этаж и вошли в комнату, которая больше напоминала спа-салон, чем жилое помещение. Там было тепло, пахло хвоей и эвкалиптом. Он прошёл вглубь, встал у панорамного окна, выходящего в тёмный лес, и накинул на плечи белый махровый халат. Только после этого он обернулся и, наконец, соизволил жестом указать мне на кресло.
Я села. Оно оказалось слишком глубоким и мягким, я чувствовала себя в нём маленькой и неловкой. Он же остался стоять, возвышаясь надо мной. Классический приём доминирования. Я работала с трудными подростками и знала эту тактику.
— Слушаю, — сказал он, затягивая пояс халата.
— Леонид Андреевич, — начала я, стараясь говорить спокойно и уверенно. — Я представляю реабилитационный центр «Мещерин». Мы арендуем здание на улице...
— Я знаю, где находится это здание, — перебил он. — Я теперь его владелец. И что?
— Новый договор аренды, который вы нам прислали... сумма в пять раз превышает предыдущую.
— Ну и? — он приподнял одну бровь. В его взгляде не было ни намёка на сочувствие. Скорее скука.
— Мы не можем платить столько, — выдохнула я. Решила бить прямо. — Наша клиника благотворительная. Деньги идут на закупку оборудования. Экзоскелеты, тренажёры с биологической обратной связью... Это не мои прихоти, это жизнь детей. Если мы не сможем платить аренду, нам придётся закрыться.
Он молчал. Секунд тридцать он просто изучал меня. Взгляд у него был тяжёлым, физически ощутимым. Я выдержала его, не опустив глаз.
— Красивая история, — наконец произнёс он. В его голосе не было насмешки. Констатация факта. — Рынок не знает слова «благотворительность». Я купил этот актив. Я хочу получать с него прибыль. Это бизнес.
— Но дети...
— Дети — это ваша проблема, Таисия, — резко оборвал он. — Не моя.
Он прошёл мимо меня к мини-бару, налил себе виски в тяжёлый стакан. Не предложил мне. Сделал глоток и снова уставился в окно.
— У меня нет денег, — тихо произнесла я. — У клиники нет денег. Я приехала просить вас о рассрочке или пересмотре ставки. Мы могли бы... я могла бы отработать. Лично. Вам случайно не нужен реабилитолог? — я сама понимала, как глупо это звучит. Какой реабилитолог олигарху?
Он медленно повернул голову. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес.
— Отработать? — переспросил он, смакуя слово. — Вы даже не знаете, как я могу предложить вам отрабатывать.
Я внутренне сжалась, но не подала виду. Сплетни о его жене вспыхнули в памяти с новой силой. Говорят, она боялась высоты. Зачем ей идти на балкон?
— Я готова рассмотреть любые варианты, — бросила я. — Лишь бы клиника продолжала работать.
Морозов поставил стакан на стойку. Подошёл ко мне почти вплотную. Я чувствовала запах хлора и дорогого виски, смешанный с чистым запахом мужской кожи. Он наклонился, упёршись руками в подлокотники моего кресла, заключая меня в ловушку.
— Любые варианты? — его голос стал тише, интимнее, отчего по спине пробежал холодок. — Осторожнее со словами, Таисия. Я могу воспринять их буквально.
Я ловила каждое движение его карих глаз с расстояния вытянутой руки. В них не было похоти. Там была холодная, расчётливая проверка. Он проверял меня на прочность. Или на глупость.
— Я имела в виду профессиональную деятельность, — чётко произнесла я, заставляя себя не отводить взгляд. — Я врач.
Он разглядывал меня ещё мгновение, а затем резко выпрямился. Уголок его губ дёрнулся в намёке на усмешку.
— Жаль, — произнёс он.
Жаль? Что именно жаль? Что я не клюнула?
— Ладно. У меня нет времени на ваши проблемы. Марк вас проводит. Если у вас появятся деньги — милости просим. Не появятся — через два месяца выселение.
Он развернулся и пошёл к выходу из спа, оставляя меня одну в кресле. Я сидела, чувствуя, как отчаяние ледяной волной накрывает меня с головой. Я проиграла.
— Леонид Андреевич! — окликнула я, вскакивая.
Он остановился в дверях, не оборачиваясь.
— У меня нет денег. Но вы сказали «любые варианты». — Я сама не верила, что говорю это. — Я знаю, что вы не просто бизнесмен. У вас репутация... не сахар. Но раз вы меня приняли, значит, вам зачем-то это нужно. Скажите прямо. Чего вы хотите?
Тишина повисла в комнате. Он медленно обернулся. Теперь в его взгляде не было скуки. Там было что-то другое. Опасное. Изучающее.
— Вы правы, — произнёс он после долгой паузы. — Возможно, мне действительно понадобится ваша помощь. Но не сегодня. Сейчас поезжайте домой и выспитесь. Завтра в десять утра Марк будет у вашего подъезда. Тогда и поговорим.
Глава 2
Всю ночь мне снились волки.
Они кружили вокруг моего старенького «Пежо», скалили жёлтые клыки, били хвостами по машине. Я жала на газ, но машина не двигалась, а волков становилось всё больше, и их глаза были красными.
Проснулась я в семь утра с колотящимся сердцем и твёрдым убеждением, что сегодня скажу «нет».
К чёрту эту авантюру. К чёрту Морозова с его ледяными глазами и таинственными намёками. Я врач, а не авантюристка. Пусть дядя Игорь сам разбирается с арендой. Пусть клинику закрывают. Я найду другую работу, буду ходить по вызовам, собирать деньги на оборудование через благотворительные фонды.
Ровно в десять под окнами раздался тихий автомобильный гудок.
Я выглянула в окно. У подъезда стоял чёрный «Мерседес». Рядом с ним, прислонившись к капоту, ждал Марк в своём неизменном сером костюме. Он посмотрел прямо на моё окно, будто знал, что я наблюдаю, и вежливо кивнул.
Джинсы, свитер, тёплое пальто. Никаких платьев и каблуков. Я спустилась через пять минут.
— Доброе утро, Таисия Сергеевна, — Марк открыл передо мной заднюю дверь. — Хорошо спали?
— Ужасно, — честно ответила я, садясь в салон. — А вы?
— Я не сплю, — усмехнулся он. — Работа такая.
Машина плавно тронулась. За окном проплывал серый ноябрьский город, лужи, слякоть, люди в очереди на остановках. А я ехала в «Логово» к человеку, которого все боялись.
Я уставилась на слякоть за окном и думала о дяде Игоре, который лишится работы, об аппарате ИВЛ, который мы так и не купили, о бабушке, которая привела ко мне внука-аутиста и заплатила последние пятьсот рублей. Рациональный мозг спорил с ночным кошмаром. И рациональный мозг пока выигрывал.
— Марк, — спросила я, когда мы выехали на «Рублёвку». — А вы давно у него работаете?
— Десять лет.
— И как он... нормальный?
Марк глянул на меня в зеркало заднего вида. В его взгляде мелькнуло что-то странное. То ли предостережение, то ли насмешка.
— Сложный вопрос. Я до сих пор не решил.
Больше я не спрашивала.
В особняке сегодня было по-другому. Вчера здесь царил стерильный холод, а сегодня, несмотря на ту же идеальную чистоту, воздух казался напряжённым, будто перед грозой.
Марк провёл меня в кабинет на втором этаже. Массивная дверь из тёмного дерева, никаких опознавательных знаков. Внутри были огромный стол, кожаные кресла, стены, увешанные дипломами и фотографиями каких-то строек. И ни одного семейного снимка.
Морозов сидел за столом. Сегодня он был в идеальном тёмно-синем костюме, белоснежной рубашке, тёмные волосы уложены. Перед ним лежала стопка документов.
— Садитесь, — кивнул он на кресло.
Я села. Он задержался на мне глазами несколько секунд, и я снова почувствовала этот взгляд — рентгеновский, сканирующий, оценивающий.
— Спасибо, что приехали, — неожиданно сказал он.
— У меня не было выбора, — ответила я честно.
— Выбор есть всегда, — возразил он. — Просто иногда цена одного выбора выше, чем другого.
Он помолчал, словно решая, стоит ли продолжать. Потом откинулся в кресле и посмотрел куда-то в сторону, за окно.
— У меня есть дочь семи лет Алиса. Полтора года назад она потеряла мать. С тех пор она не говорит. Я таскал её по лучшим клиникам мира. Швейцария, Германия, Израиль. Светила разводили руками и брали деньги. Результат — ноль. Она закрылась, и похоже, её это устраивает.
Я молчала, чувствуя, как внутри закипает профессиональный интерес. Перед глазами встали дети из моей клиники — аутисты, мутисты, те, кто смотрит на мир сквозь стеклянную стену. Я знала этот взгляд. И знала, сколько сил нужно, чтобы его пробить.
Он подвинул ко мне папку.
— Прочтите.
Я открыла. Внутри были документы. Исковое заявление от Корсаковых Ильи и Ренаты — родителей Елизаветы, его умершей жены. Документы из органов опеки. Ходатайство о временной передаче ребёнка.
Я вчитывалась и чувствовала, как холодеет внутри. Они обвиняли Морозова в «асоциальном образе жизни», «затворничестве», «неспособности обеспечить нормальную социализацию ребёнка». И главное — «моральной нестабильности, ставящей под угрозу психическое здоровье внучки».
— Они хотят забрать вашу дочь, — выдохнула я, поднимая глаза.
— Они хотят меня уничтожить, — поправил Морозов. — Алиса — просто инструмент. Способ добраться до меня.
— Но в документах всё выглядит... логично, — осторожно произнесла я. — Вы действительно живёте затворником. У вас нет близких. Ребёнок не говорит полтора года. Суд может...
— Суд может встать на их сторону, — перебил он. — Если я не докажу, что способен обеспечить Алисе нормальную жизнь. Семью. Мать.
Последнее слово он произнёс с нажимом, и его взгляд впился в меня.
— И что вы хотите от меня? — спросила я прямо.
— Чтобы вы стали моей фиктивной женой, — кивнул он. — А для Алисы — другом. Насколько сможете.
— Фиктивная жена? — я моргнула, думая, что ослышалась. — Вы серьёзно?
Он пододвинул ко мне ещё один документ — проект брачного контракта.
— Год. Вы живёте в моём доме. Занимаетесь Алисой как реабилитолог. Сопровождаете меня на мероприятиях, где нужно появляться с супругой. Ведёте хозяйство, если хотите, или не ведёте. У нас есть персонал. Главное — присутствие.
— А взамен?
— Ваша клиника получает здание и землю в безвозмездное пользование. Никакой аренды. Никаких долгов. Я финансирую закупку любого оборудования, которое вы сочтёте необходимым. Любые тренажёры, любые расходники, любые зарплаты. Всё, что нужно.
Я переваривала услышанное, не находя слов.
— А через год?
— Через год, если суд оставит Алису мне, мы разъедемся. Вы получите здание клиники в полную собственность. Дарственная будет оформлена сразу после решения суда.
— А если суд решит не в вашу пользу?
— Мне плевать на здание, если не будет Алисы. Оно мне станет напоминанием о провале. Пусть лучше достанется тому, кто пытался помочь.
Я смотрела в его тёмно-карие глаза и пыталась найти подвох. Слишком идеально. Слишком щедро.
— Почему я? — спросила я. — Вы могли нанять актрису. Профессионалку по фиктивным бракам.
— Актрису? — он усмехнулся. — Опека проверит всё. Биографию, репутацию, соцсети, даже старых знакомых. Мне нужна женщина без прошлого. Идеальная.
— Я не идеальная.
— Вы врач, — начал он загибать пальцы. — Работаете с детьми с особенностями развития. Никогда не были замужем. Нет судимостей. Нет долгов. Ваш дед — профессор Мещерин, легенда реабилитации. Ваша клиника — благотворительная. Вы — подарок для опеки.
— А Алиса?
— Алиса — главная причина, — он сжал челюсть. — Вы очень хороший врач. Вы сможете ей помочь. Я надеюсь.
В кабинете повисла тишина. Я смотрела на документы, на его руки, сцепленные в замок, на лёгкую тень под глазами.
— Я могу подумать? — спросила я.
— Сколько?
— До завтра.
Он кивнул.
— Хорошо. Завтра в десять Марк заедет. Если решите отказаться — просто не выходите. Я пойму.
Я встала. Уже у двери обернулась.
— Леонид Андреевич... А если я не смогу ей помочь? Если Алиса так и не заговорит?
Тишина затянулась. Настолько, что я успела сосчитать удары своего сердца — раз, два, три, четыре...
— Тогда мы хотя бы попробовали, — ответил он. — Это больше, чем ничего.
Я вышла из особняка, и только на улице поняла, что всё это время не дышала. Воздух показался непривычно холодным после духоты его кабинета.
— Ты с ума сошла, — сказала я себе, садясь в машину. — Ты правда думаешь об этом?
Чёрт бы побрал этого Морозова.
Визуализация 1
Дорогие мои, давайте знакомиться с героями.
Таисия Мещерина, 28 лет
Врач-реабилитолог. Живёт работой и клиникой, которая держится на её энтузиазме. Прямая, честная, не умеет флиртовать и строить глазки. Из тех, кто скорее ударит, чем прогнётся.
Леонид Морозов (Лео), 37 лет
Олигарх, которого в городе называют Изгоем. Владелец половины недвижимости города, но живёт затворником в своём «Логове». Вдовец — жена выпала с балкона при загадочных обстоятельствах. Все уверены, что убил он. В одиночку воспитывает семилетнюю дочь Алису, которая после смерти матери замолчала полтора года назад. Холодный, жёсткий, опасный.
Глава 3
В больнице, где лежал дед, меня узнали, едва я переступила порог.
— Таечка приехала! — медсестра Надя всплеснула руками. — А мы уж думали, не успеете. Ему сегодня совсем плохо.
Я бежала по коридору, сжимая в руках пакет с мандаринами. Он любил мандарины, говорил, что они пахнут детством. Надя догнала меня уже у дверей палаты:
— Таечка, ты это... не корми его пока, — она понизила голос. — Ему нельзя. Врач сказал, только вода. Слабость сильная, сердце барахлит.
— Хорошо, Надь, — кивнула я. — Я просто посижу рядом.
Я влетела в палату, с грохотом распахнув дверь.
Дед лежал на кровати, бледный, осунувшийся, под капельницей. Рядом пищал кардиомонитор. Но глаза. Глаза были живые, добрые, мои.
— Тая, — прошептал он. — А я тебя ждал.
Я села рядом, взяла его сухую горячую ладонь в свои руки. Кожа в старческих пятнах, венозные катетеры, знакомый запах больницы и лекарств.
— Деда, ну что ты опять? Врачи говорят, ты себя не бережёшь.
— Врачи много говорят, — усмехнулся он и закашлялся. — Ты лучше рассказывай. Что у тебя? Как клиника?
Я помолчала. Говорить ему правду — про долги, про угрозу закрытия — значило добить. Не говорить — врать.
— Всё сложно, деда, — осторожно начала я. — Ну ничего, мы справимся. Ты главное не волнуйся.
Старик закрыл глаза. Помолчал.
— Землю выкупил Морозов? — спросил он тихо.
Я вздрогнула.
— Откуда ты...
— Надя рассказывает, — он кивнул в сторону двери. — Она у меня информатор. Все городские новости через неё проходят. И телевизор смотрю, когда сил хватает. Этот Морозов много чего скупает в последнее время. И репутация у него...
— Я была у него сегодня, — перебила я. — Разговаривала.
Дед молчал, ждал продолжения.
— У него дочь, деда. Семи лет. После смерти матери замолчала. Совсем. Полтора года не говорит. Психогенный мутизм.
— Знаю такой, — кивнул он. — Тяжёлый случай.
— Он предлагает мне лечить её. Жить в их доме, заниматься с ней. А взамен... клиника получает землю бесплатно. И оборудование любое.
Я замолчала. Про брак я не сказала. Не могла. Стыдно было? Страшно? Я и сама не понимала.
Он задержал на мне взгляд. Секунды тянулись, а он всё молчал.
— Тая, — произнёс он наконец. — Я тебя вырастил. Я знаю, когда ты врёшь. Что ты не договариваешь?
Я отвернулась к окну. За стеклом моросил холодный ноябрьский дождь.
— Он предлагает стать его женой, — выдохнула я. — Фиктивно. На год. Чтобы дочь не забрали органы опеки. Родители его погибшей жены подали иск.
Дед молчал. Минуту. Две. Три.
— А ты что? — спросил он наконец.
— Я попросила время подумать.
— И думаешь?
— Не знаю, деда. С одной стороны — клиника наша, оборудование, дети... С другой — он чужой человек, с ужасной репутацией, и эта смерть жены...
— Ты в это не лезь, — отрезал он. — Что там случилось — не твоего ума дело. Суд признал его виноватым? Не признал. Но и дыма без огня не бывает, конечно.
Он закашлялся. Я подала ему воды.
— Деда, а если я соглашусь? Ты не будешь против?
Он помолчал, разглядывая меня. Взял мою руку в свои.
— Тая, ты помнишь, почему ты стала врачом?
— Помню, — улыбнулась я. — Ты меня с собой брал в клинику, когда я маленькая была. Я смотрела, как ты с детьми занимаешься, и думала: хочу так же.
— А помнишь, что я тебе говорил? Что главное в нашей работе?
— Не навреди, — ответила я.
— Это у врачей, — покачал головой дед. — А у реабилитологов другое. Мы не лечим тела. Мы лечим души. И если ты можешь помочь этой девочке — помоги. А остальное... остальное приложится.
Я слушала его и чувствовала, как к горлу подкатывает противный ком. Захотелось разреветься, как в детстве, уткнуться ему в плечо и пожаловаться, как всё несправедливо.
— Деда...
— Не реви, — строго сказал он. — Я ещё не умер. И вообще, я тебе вот что скажу. Я этого Морозова знал когда-то. Молодым. Он к нам в клинику приезжал лет десять назад, когда его племянник лежал. Тяжёлый случай, ДЦП, мы тогда новую методику пробовали.
— И что?
— А то, что он за этого пацана дрался как за родного. С врачами, с чиновниками, с кем угодно. Денег не жалел, времени не жалел, себя не жалел. Потом мальчишка, кажется, заговорил. И ходить начал. Я уж не помню, как фамилия была, но Морозова запомнил. Глаза у него горели тогда. По-настоящему.
Я слушала и не верила. Тот ледяной монстр, которого я видела утром, и горящие глаза?
— Люди не меняются, Тая, — дед будто прочитал мои мысли. — Они просто замерзают, если их долго морозить. Но оттаять могут. Если кто-то рядом согреет.
Он сжал мою руку.
— Иди. Лечи девочку. А клинику нашу спасай. Я тебе благословение даю.
— Деда...
— Но скажи ему, — он поднял палец. — Если он тебя обидит — я с того света приду и за ноги за собой утащу. Так и передай.
Я рассмеялась сквозь слёзы.
— Хорошо.
Мы ещё долго сидели рядом. Дедушка задремал, устав от разговора. Я смотрела на его морщинистое лицо, на седые волосы, на руки, которые стольким детям вернули надежду, и думала: как же мало нам нужно для счастья. Просто чтобы наши близкие были живы.
Было уже около шести вечера, когда из палаты выглянула Надя:
— Таечка, ты бы шла. Скоро обход, главврач будет, прогонят всех. Да и ему отдыхать надо.
Я кивнула, поцеловала деда в лоб (он спал, даже не пошевелился) и вышла в коридор.
— Надь, — спросила я уже у выхода. — Ты пригляди за ним, ладно? Если что — звони сразу.