- -
- 100%
- +
— Вон отсюда.
Я слышу голос и не узнаю в нём своего любимого мужа. Потому что так со мной никто никогда не разговаривал. Даже в самые страшные ссоры, даже когда я разбила его ноутбук, даже когда я приревновала его к секретарше и устроила скандал на корпоративе, и мы орали друг на друга до трёх часов ночи — Руслан никогда так не говорил.
А сейчас смотрит на меня, на жену, с которой прожил три года, — и в его глазах такая гадливость, будто я не человек. Будто я кусок собачьего говна, прилипший к подошве его ботинка.
Я чувствую, как к горлу подступает тошнота. Не от страха даже. От того, как он на меня смотрит. Я для него — никто. Пустое место.
Я стою в дверях нашей спальни. Вокруг разбросаны мои вещи. Платья, которые он дарил мне на праздники. Туфли, в которых я танцевала с ним на нашей свадьбе. Книги, которые мы читали по вечерам, лёжа в обнимку на этой кровати.
Всё это свалено в кучу. Как мусор. Как я.
Он вышвыривает мои вещи со всех полок. Хватает нашу свадебную фотографию в рамке. Я замираю. Неужели её тоже разобьёт? Но он не бросает её. Смотрит на неё секунду. Потом ставит обратно на полку. И продолжает вышвыривать остальное.
— Руслан, я не понимаю, — голос дрожит. — Что случилось? Что я сделала?
— Что случилось? — он замирает у шкафа, из которого хаотично вышвыривал мои вещи, косметику, документы, и резко поворачивается ко мне. — Ты ещё спрашиваешь, Лиля?
Он хватает телефон со стола, тычет экраном мне в лицо.
— Смотри.
Я смотрю.
Фото. Я лежу на кровати. Глаза закрыты. Волосы разметались по подушке. Рядом на боку лежит мужчина. Я его помню. Тот, с кем меня познакомил Андрей вчера. «Мой хороший друг, Кирилл», — сказал тогда Андрей. Мужик с одутловатым лицом и мясистым носом. Он голый по пояс. И одной рукой держит меня за грудь.
У меня внутри всё обрывается. Я не могу вдохнуть.
Я не помню этот момент. Совсем не помню. И от этого страшно вдвойне. Потому что, что, если это правда?.. Нет. Не может быть. Я бы не могла. Я люблю Руслана. Я люблю только его.
— Это не то, что ты думаешь, — говорю я. — Я не…
— Не ври мне, — его голос режет, как нож.
— Я не вру! Я ничего не помню. Андрей пригласил меня на встречу. Сказал, хочет обсудить сюрприз для тебя на день рождения. Я выпила бокал вина, потом голова стала тяжёлой, комната поплыла… я пыталась встать, но ноги не слушались, а потом — темнота.
— Замолчи.
Он делает шаг в мою сторону. Я невольно отступаю к стене. Руслан хватает меня за подбородок. Пальцы сжимают сильно, больно. Я стараюсь не шевелиться. Мне кажется, что, если я хоть на сантиметр двину головой, он сломает мне челюсть.
— Ты легла в постель с другим мужиком. Ты предала меня.
В его глазах — боль. Я её вижу. Он не просто зол. Он разбит. И это хуже, чем если бы он просто ненавидел меня. Потому что я знаю: он любил меня. По-настоящему. И сейчас он думает, что я всё разрушила.
— Это подстроили, — говорю я, чувствуя, как слёзы душат горло. — Андрей меня опоил. Я ничего не пом…
— Замолчи.
— Я не спала с ним, Руслан. Клянусь. Андрей пригласил…
— Андрей здесь ни при чём.
— Он привёл меня туда! Он…
— Заткнись, я сказал!
Руслан делает шаг в мою сторону. Я не успеваю моргнуть. Он замахивается. Я закрываю глаза, вжимаю голову в плечи. Но удара нет. Только глухой звук — кулак врезается в стену в двух сантиметрах от моего виска.
Я открываю глаза. Он смотрит на меня, тяжело дышит. Кулак разбит в кровь. Но в глазах — всё та же ненависть.
— Ты мне противна!
— Руслан…
— Я сказал — вон.
Он тащит меня к двери. Я пытаюсь вырваться, он сжимает руку ещё сильнее, будто хочет сломать. Он намного сильнее. Я чувствую, как ногти впиваются в его пальцы, пытаюсь разжать их — бесполезно.
— Послушай меня, молю! — кричу я. — Разреши мне всё объяснить!
— Я всё видел, нечего мне пересказывать, как вы трахались.
Он открывает дверь квартиры. Выталкивает меня на лестничную клетку.
— Руслан, пожалуйста…
— Ты получишь документы на развод, — его голос теперь звучит глухо, через закрывающуюся дверь. — Не приближайся ко мне больше. Никогда.
Дверь захлопывается.
Я слышу, как щёлкает замок. Этот звук — как выстрел. Он убивает что-то во мне. Навсегда.
Стою в коридоре в одной сорочке. Босиком. На полу — мой чемодан, который он вышвырнул следом.
И тишина.
Только моё сердце колотится так, что вот-вот вырвется наружу через грудную клетку, и слёзы текут по щекам, и я не могу дышать, потому что мир, который я строила три года, рухнул за пять минут. Разбился в дребезги.
— Я не спала с ним, — шепчу я. — Я не предавала тебя. Никогда.
Руслан меня не слышит. Ему это не надо, он всё для себя решил.
Я смотрю на дверь. На эту чёртову дверь, за которой остались три года моей жизни. Три года, которые я считала счастьем.
Дура.
Теперь я знаю: счастье не может закончиться пинком под зад.
Я разворачиваюсь, поднимаю свой чемодан и иду к лифту. Не оглядываясь. Потому что эта дверь закрылась. Насовсем.
Нажимаю кнопку вызова. Лифт с гулким стоном останавливается. Двери разъезжаются, и меня окутывает запахом перегара и дешёвого табака. Кто-то курил прямо в кабине, не дождавшись улицы. Меня передёргивает, но я захожу внутрь.
И перед самым моментом закрытия дверей я слышу его голос, эту последнюю фразу:
— Ты моя самая большая ошибка, Лиля.
Двери лифта закрываются. Я проваливаюсь. В темноту. В пустоту. В никуда.
И просыпаюсь.
Глава 2
Пытаюсь вздохнуть. И не могу. Лёгкие будто сдавило. Шевелю губами, как рыба, которую выбросило на берег. Сердце барабанит, я чувствую, как оно стучит даже в висках — тук-тук-тук — снова этот кошмар, всё тот же ужас. Простыня перекрутилась вокруг ног, я дёргаюсь, пытаюсь освободиться, но только сильнее запутываюсь. Подушка мокрая от слёз, я зажимаю ею лицо, чтобы не закричать, потому что Мира спит в соседней комнате.
Сажусь на кровати, обхватываю колени руками и пытаюсь выровнять дыхание. Вдох. Выдох. Вдох.
— Твою мать, — шепчу я в темноту. — Опять.
Опять этот сон. Пять лет. Почти каждую ночь я просыпаюсь в холодном поту от его голоса, и каждый раз мне кажется, что прошло не пять лет, а пять минут. Сценарий не меняется, как в старом заезженном фильме, который прокручивают на повторе. Я всё ещё там — в прихожей, в одной сорочке, босиком.
«Вон отсюда».
Я закрываю глаза и тру лицо ладонями. Кожа горячая, влажная. Волосы прилипли к вискам.
Встаю и иду к окну. За ним — Ростов-на-Дону. Серый апрельский рассвет. Первые птицы начинают свои концерты за стеклом. Форточка открыта, и я чувствую запах мокрого асфальта после ночного дождя. Этот запах всегда успокаивает, возвращает в реальность.
Я смотрю на знакомый двор, на чахлые деревья у подъезда, на серые панельные девятиэтажки напротив.
Это не Москва.
Слава богу, не Москва. Её с меня хватило вполне.
Пять лет назад я проснулась бы в другом городе, в другой жизни, другим человеком.
Тогда меня звали Лиля. Лиля Волкова. Длинные русые волосы до пояса. Руслан любил распускать их по вечерам, перебирать пряди, зарываться в них лицом. Размер одежды — пятьдесят четвёртый. Мягкие щёки, пухлые губы, карие глаза — светло-карие, почти ореховые.
Я смотрю на свои руки, тонкие пальцы сейчас. Раньше они были пухлыми, мягкими. Он любил целовать каждый пальчик. Я была круглой, уютной, домашней. Идеальная жена бизнесмена, которая умеет только варить борщ, не лезет в его дела и мечтает лишь о ребёнке.
Я была глупой. Наивной. Слепой.
Сегодня меня зовут Лидия. Лидия Петровна Ветрова. У меня пепельные волосы, короткое каре и зелёные глаза — линзы, конечно. Сорок второй размер.
Тридцать килограммов ушли за пять лет новой жизни. Голод, тренировки и ненависть — вот мои спутники.
Я ненавидела не его.
Я ненавидела себя. Ту слабую, доверчивую Лилю, которая позволила себя уничтожить.
Смотрела на себя в зеркало каждый день и говорила: «Ты больше не будешь жертвой. Ты больше никогда не позволишь мужчине решать, жить тебе или умереть».
Я похудела, сменила имя, переехала в другой город и сделала всё, чтобы от прежней Лили не осталось ни следа. Ни одного воспоминания. Ни одного.
— Мам?
Я вздрагиваю всем телом и поворачиваю голову на звук.
В дверях стоит Мира. Моей дочери четыре года, и у неё серые глаза — его глаза. Такой же разрез, тот же упрямый подбородок, даже брови — его, вразлёт, чуть насмешливые. Но характер — мой: колючий, несгибаемый, упрямый.
— Ты опять кричала, — говорит она сонным голосом. Трёт кулачками глазки, переступает с ноги на ногу в своих розовых тапочках с зайцами.
— Прости, солнышко. Просто кошмар приснился.
— Страшно было?
— Да. Но уже прошло.
— А почему ты боишься?
Я не знаю, что ответить, поэтому просто глажу её по тонким светлым волосам.
— Просто сон, Мира. Иди ко мне.
Она забирается под одеяло, сворачивается клубочком и прижимается щекой к моему плечу. От неё пахнет сладким детским шампунем с ромашкой.
— Мам, а у меня есть папа? — спрашивает она вдруг.
У меня сердце чуть не остановилось. Мира смотрит на меня своими серыми глазами — его глазами, и меня накрывает горькой волной стыда.
— У тебя есть я, — говорю я. — Меня достаточно.
— Но у Сони есть папа, и он приходит за ней каждый день в садик.
— Твой папа… — я запинаюсь, потому что слова застревают в горле. Нельзя сказать правду, но и врать больше не хочется. — Он в другом городе.
— Он приедет?
— Я не знаю, солнышко. Может быть, когда-нибудь.
Мира вздыхает, замолкает и прижимается ближе. Через минуту я слышу, как её дыхание выравнивается, она засыпает.
А я лежу и смотрю в потолок. Возле люстры появилась трещина, надо замазать.
Пять лет я растила её одна. Без алиментов, без его помощи, даже без его отчества. Волков даже не знает, что она существует, и не узнает. Никогда.
Но ложь рано или поздно становится явью.
И сегодня у меня такое чувство, что этот «поздно» наступило.
Глава 3
Через час я уже на кухне.
Кофе — чёрный, без сахара. Я пью его уже пять лет, потому что сладкое теперь под запретом. То есть нет, я могу себе позволить кусочек торта или бутерброд с вареньем — фигура позволяет. Но привычка контролировать всё, даже то, что попадает в рот, стала моей второй натурой.
Я накладываю Мире кашу в тарелку с медвежонком, её любимую, овсяную с ягодами. Режу яблоко дольками, складываю веером. Собираю рюкзак в сад: сменка, альбом для рисования, запасной сарафанчик, влажные салфетки.
Всё как обычно. Всё под контролем.
— Мам, — Мира сидит за столом, болтая ногами. — А ты красивая.
— Спасибо, солнышко.
— Раньше ты была не такая красивая.
Я усмехаюсь и отворачиваюсь к раковине, чтобы начать мыть посуду.
— Раньше я была полная.
— Ты была булочка.
Я замираю на секунду, и кружка застывает в моей руке.
— Да, — говорю я тихо. — Я была просто булочкой. Удобной булочкой.
Раньше.
До того, как я решила стать самой собой.
Звонит телефон.
Я смотрю на экран и вижу имя Матвея, моего начальника, который вечно ходит с растрёпанными волосами и с чашкой кофе в руке. В такую рань он звонит, только если случилось что-то действительно важное.
— Лидка! — его голос звенит так, будто он только что выиграл в лотерею. — Ты не поверишь!
Я прижимаю трубку плечом к уху и продолжаю мыть посуду.
— Что случилось, Матвей?
— Помнишь особняк купца Богатырёва на Садовой? Тот самый, который уже три года никто не может купить?
— Конечно, помню. Я тебе сто раз говорила, что из него можно сделать конфетку.
— Вот! Наконец-то нашёлся тот, кто согласен. Купил! Представляешь?
— Кто?
— Руслан Волков из «Волков-Строй». Тот самый из Москвы. Ну ты чего? Про него во всех строительных журналах пишут. Он хочет сделать там бутик-отель, высший класс.
Руслан. Волков.
У меня в буквальном смысле останавливается сердце. А потом оно начинает биться где-то в горле, в висках, в пятках. Моё тело почему-то становится ледяным. Тарелка выскальзывает из рук и с глухим стуком падает в раковину, вода летит в стороны, но я даже не обращаю на это внимания. Я смотрю в одну точку на стене и пытаюсь вспомнить, как дышать.
— Лидка? Ты здесь?
— Да, — выдавливаю я. — Здесь.
— Я с ним на конференции по архитектурному наследию познакомился год назад. Помнишь, в Москву летал? Представляешь, мы разговорились, а потом обменялись контактами. И вот — он в Ростове! Говорит, хочет местного архитектора, который знает городскую специфику.
Он в Ростове. Он здесь, может быть, в двух километрах от моего дома. А может, и ближе…
Я хочу сказать Матвею: «Нет, я не буду, найди кого-то другого» — и бросить трубку. Но я не могу, потому что, если я откажусь, он спросит «почему?», а у меня нет ответа, который не разрушит тот образ, который я создавала эти долгие годы.
— Лидка, это наш шанс! Особняк Богатырёва! Ты же его знаешь как свои пять пальцев. Ты нам год назад проект делала просто так, от скуки, помнишь?
Помню. Я сделала тот проект ночью, когда Мира уснула. Сидела на кухне, пила вино и рисовала. А ещё потому, что мы гуляли мимо этого особняка с Русланом за год до свадьбы. Он сказал тогда: «Из такого дома я бы сделал музей», а я ответила: «А я — отель с видом на набережную». Он засмеялся и поцеловал меня. Тогда я ещё не знала, что через четыре года он вышвырнет меня на улицу. И точно не могла догадаться, что этот особняк приведёт меня обратно к нему.
— Он тебя захочет лично увидеть, — продолжает Матвей. — Я сказал, что ты лучшая. Завтра встреча, в одиннадцать. Он приедет к нам в офис.
Завтра в одиннадцать. Он придёт туда, где я работаю каждый день.
Я смотрю на Миру, она поднимает на меня взгляд. Её серые глаза — его глаза.
— Лидка, ты чего молчишь? Ты же готова?
Я не готова. Я никогда не буду готова увидеть его снова. Но я смотрю на Миру — на его дочь, о которой он даже не знает, — и понимаю, что у меня нет выбора.
— Да, — говорю я. — Я готова.
— Отлично! Я знал, что на тебя можно положиться. Ладно, я побежал.
— Подожди, — перебиваю я. — Матвей… ты ему говорил про меня?
— Что именно?
— Ну… кто я. Что у меня есть дочь, допустим.
— Да зачем ему это? Ему нужен архитектор. А ты — лучший архитектор в этом городе. Я ему так и сказал.
Лучший архитектор.
Я закрываю глаза. Если бы он знал, кого привёл нам в клиенты. Если бы знал, что я — та самая женщина, которую его приятель вышвырнул беременную босиком за дверь.
— Ладно, — говорю я. — Завтра в одиннадцать.
— Отлично! Жду.
Он отключается, и я опускаю телефон.
Стою посреди кухни и смотрю на чёрный экран, в котором вижу своё отражение — пепельные волосы, короткое каре, чужие глаза. Он придёт сюда, в моё пространство, в мою новую жизнь, которую я построила без него.
— Мам, ты чего?
Мира смотрит на меня снизу вверх.
— Всё хорошо, солнышко.
Я улыбаюсь, но внутри — пустота и страх.
Завтра я увижу его впервые за пять лет.
Завтра я сделаю свою работу — профессионально, холодно, отстранённо.
Я больше не Лиля, я — Лидия, и он меня не узнает.
Но что, если он всё-таки почувствует? Что, если сердце вспомнит то, что забыл разум?
Дорогие читатели!
Спасибо вам огромное за вашу поддержку!
Каждая звёздочка - особая награда для меня!
Не забывайте подписываться, чтобы не пропустить новые главы.
Глава 4
Следующее утро начинается с того, что я переворачиваю шкаф, и это не преувеличение. Я стою перед открытой дверцей уже минут пятнадцать и смотрю на вешалки, на которых висят блузки, жакеты, платья. Всё чёрное, серое, бежевое. Да, удобное и профессиональное. Но какое-то всё безликое. Такое, за которым можно спрятаться, если что.
Уговариваю себя, что это не имеет никакого значения, что он всё равно меня не узнает, что я иду на встречу как архитектор, а не как женщина, которая когда-то любила его до потери пульса. Но рука почему-то тянется к платью, которое висит в самом углу. Тёмно-синее, с длинным рукавом и поясом, который подчёркивает талию. Да, пять лет назад даже в самых сладких снах мне не снилось, что у меня будет такая талия.
Я купила его год назад на распродаже и ни разу не надела, потому что оно казалось мне слишком смелым, слишком заметным, слишком красивым для женщины, которая поклялась больше никогда не пытаться нравиться мужчинам. Но сегодня я хочу его надеть. Смотрю на своё отражение в зеркале и шепчу себе:
— Ты не Лиля. Ты Лидия. И он тебя не узнает.
И надеваю это чёртово платье. Потому что, если уж идти на встречу с прошлым, то хотя бы в красивой упаковке.
Матвей встречает меня у входа в офис. Он стоит с чашкой кофе в руке, волосы опять растрёпаны, рукава рубашки закатаны, и привычная полусонная улыбка играет на его лице. Я вижу его почти каждый день,и мне кажется, что я знаю его наизусть.
Но в тот момент, когда он поднимает глаза и замечает меня, я понимаю, что знаю не всё. Он замирает на секунду, буквально на одну, а потом его лицо становится каким-то другим, тёплым что ли. И в глазах появляется интерес, который я раньше не замечала. Или не хотела замечать.
— Вау, — говорит он, и в его голосе нет обычной шутливой нотки. — Лидка, ты выглядишь потрясающе.
Я чувствую, как щёки начинают розоветь. Вот чёрт, почему они розовеют? Я же не в пятом классе, чтобы краснеть от комплимента, и отворачиваюсь, делая вид, что поправляю сумку на плече.
— Спасибо, Матвей. Просто хотела произвести впечатление на клиента.
— Ну, клиенту точно понравится, — он всё ещё смотрит на меня, и я замечаю, как его кадык дёргается. А потом я замечаю кое-что ещё: он стоит ближе, чем обычно. Намного ближе. Я чувствую запах его свежего цитрусового одеколона. И мне хочется сделать шаг назад, но я не двигаюсь.
Вообще-то, я должна была бы отступить. Это было бы разумно. Но разум, кажется, решил взять выходной.
Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом. На секунду. На одну. Он тут же отводит их, смотрит в сторону, куда угодно, только не на меня.
Матвей, который всегда знает, что сказать, сыплет шутками без остановки, который умеет разрядить любую напряжённую атмосферу, смущается, глядя на меня.
У меня внутри что-то ёкает. Какой-то глупый, неловкий толчок где-то в груди. Я тут же заставляю себя успокоиться. Это ничего не значит. Просто платье. Просто такой он меня никогда не видел. Да я и сама забыла, когда последний раз чувствовала себя желанной.
В конференц-зале мы раскладываем чертежи, и я пытаюсь сосредоточиться на деле, но Матвей словно специально крутится рядом. Он поправляет стул, который и так стоит ровно. Он приносит мне воду, хотя я не просила.
— Матвей, — говорю я, когда он в третий раз проходит мимо меня с каким-то лишним движением. — Ты меня отвлекаешь.
— Извини, — он улыбается, но не уходит. Останавливается в двух шагах и смотрит так, будто хочет запомнить каждую чёрточку. — Лидка, ты не переживай. Всё пройдёт отлично. Ты лучшая. Я в тебя верю.
Говорит он это просто, по-дружески, но в глазах такая открытая нежность. Я боюсь смотреть прямо на него, потому что, если я позволю себе увидеть это, мне придётся что-то с этим делать. А я не хочу. Не сейчас.
— Спасибо, — отвечаю я сухо и отворачиваюсь к окну, делая вид, что меня внезапно заинтересовал вид на парковку.
Матвей хороший. Я знаю это. Он добрый, надёжный, спокойный. За три года работы он ни разу не повысил голос, не обещал того, чего не мог выполнить, не подставил. Он помогал мне с Мирой, когда няня отказывалась сидеть, а на работе был дедлайн. Он приносил мне кофе, когда я засиживалась допоздна. Он всегда был рядом, даже когда я отталкивала его.
Я на секунду представляю, что было бы, если бы мы с ним встретились раньше. До Руслана. До того, как я научилась никому не доверять. Наверное, я бы влюбилась. По уши. Но сейчас внутри меня — пустота. Там, где раньше было сердце, теперь стена. Я сама её построила, кирпич за кирпичом, в те первые ночи одиночества, когда плакала в подушку и не верила, что когда-нибудь станет легче. Стало. Но стену я не сломала.
— Лидка, ты слышишь меня? — голос Матвея возвращает меня в реальность.
— Что? Да. Извини, задумалась. О чём ты?
— Я говорю, он уже подъезжает. Секретарша сказала, через пять минут будет.
У меня сердце ухает вниз, в живот, в пятки. Пять минут. Я вижу, что Матвей волнуется не меньше моего. Его пальцы сжимают край стола, и он тут же отдёргивает их, будто обжёгся.
— Всё будет хорошо, — говорит он. — Я рядом.
Я киваю, но внутри меня всё дрожит. «Всё будет хорошо» — это, конечно, оптимистично. Особенно для женщины, которая сейчас собирается смотреть в глаза мужчине, вышвырнувшему её беременную на улицу.
— Я забыла в кабинете последние документы, — говорю я, поднимаясь из-за стола. — Ты пока закончи раскладывать чертежи. Я быстро.
Матвей кивает, а я выхожу из конференц-зала и иду по коридору к своему кабинету.
Документы лежат на столе там, где я их оставила вчера вечером. Я хватаю папку, проверяю, всё ли на месте, и возвращаюсь обратно.
У двери конференц-зала я слышу голоса. Матвей с кем-то говорит. Низкий, хрипловатый голос отвечает ему, и у меня подкашиваются колени.
Он уже здесь. Руслан Волков. Мой бывший муж. Отец моей дочери.
Я закрываю глаза и пытаюсь успокоить дыхание. Вдох — раз. Два. Три. Не помогает. Вообще никак.
— Лидка, — слышу голос Матвея. Он выходит ко мне. — Всё будет хорошо. Я здесь.
— Спасибо, — говорю я. — Ты иди. Дай мне ещё минуту.
Он колеблется секунду, потом кивает и уходит обратно в конференц-зал. Я смотрю ему вслед и думаю: какой же он хороший. И почему я не могу заставить себя чувствовать то, что он, кажется, чувствует ко мне?
Я остаюсь одна перед дверью. Вдох. Выдох. Вдох.
— Фиг с ним, — шепчу я себе под нос. — Чем чёрт не шутит. Может, он меня и правда не узнает. В любом случае, будет весело.
Я толкаю дверь.
Визуал Лидии
Лидия Ветрова, 34 года
Визуал Руслана
Руслан Волков, 40 лет
Глава 5
Сначала я слышу его голос, и этот низкий, хрипловатый тембр ударяет меня под дых. Сердце колотится, отдавая в висках, и я чувствую себя героиней дешёвого сериала — сейчас ещё в обморок грохнусь. Хотя нет, не грохнусь. Я слишком много работала над собой, чтобы падать в обморок при виде мужчины.
— …поэтому я и хочу работать с местным архитектором, — говорит Волков. — Ваше бюро мне порекомендовали…
Он стоит спиной ко мне, и я смотрю на его широкие плечи, на тёмно-синий костюм, на седину на висках. Её не было пять лет назад, и от этого в груди разливается острая, режущая боль. Он постарел, или я просто его уже не помню? Я пытаюсь найти в нём того Руслана, которого любила, и не могу.
Матвей что-то говорит, представляет меня, но я слышу только обрывки фраз, выхваченные из общего шума: «наша главная гордость», «лучший специалист в городе», «Лидия Петровна Ветрова». Моё имя, произнесённое вслух, звучит так, будто не имеет ко мне никакого отношения, будто я смотрю фильм про себя со стороны.
Руслан поворачивается, и я смотрю в его глаза и теряюсь. Они совсем другие — холодные, уставшие, с морщинками в уголках, которых я не помню, с синяками под глазами. Он не спит, думаю я, или спит так же паршиво, как я? Я почти хочу спросить, но вовремя прикусываю язык. Не моё дело, уже не моё.
Он протягивает руку, и я смотрю на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, — и меня накрывает волной воспоминаний. Эта рука гладила мой живот, когда я мечтала о ребёнке. Она сжимала мой подбородок в тот день, когда всё рухнуло.