- -
- 100%
- +
1
— Ты даже не сможешь умолять о смерти, потому что я отрежу тебе язык, — раздался над ухом не голос, а сухое, ядовитое шипение.
Я не видела его. Я вообще ничего не видела — только мутную пелену слёз и грязи, застлавшую глаза, — но всё моё существо, каждая клетка тела, каждый нерв, знали: он здесь. И от этого знания по позвоночнику поднималась ледяная волна, от которой отнимались ноги и пересыхало во рту.
Шёлковая ткань пышного, вышитого серебряными нитями и крошечными речными жемчужинами платья липла к телу намокшим, зловонным саваном. Запах гниющих овощных очистков, помоев и застоявшейся мыльной воды с резкой примесью аммиака въелся в кожу, смешался с ароматом дорогой парфюмерной эссенции, которой было пропитано шитьё. Влажный, склизкий капустный лист сполз по плечу, оставив тёмный, сальный след на юбке цвета топлёного молока.
Раньше — ещё каких-то полчаса назад — это платье казалось мне произведением искусства. Тяжёлый шёлк, прохладный и гладкий, струился между пальцами, как вода. Серебряная нить поблёскивала при свечах прачечной. Речной жемчуг переливался розовато-серым перламутром, и я, дура, провела по нему рукой, чувствуя подушечками пальцев его крошечные, идеально ровные выпуклости. Тогда девочки из прачечной смеялись — весело, заливисто, хватаясь за животы. «Надевай, надевай, Иви! Ты только глянь, какая красота. Примерь — и три золотых твои. Ну? Или боишься, что не сойдётся?» Я надела. И они вылили на меня ведро.
... Он стоял неподвижно, и само его присутствие вытесняло воздух. Имя Совраина Алинера не произносили вслух — его боялись шептать даже пьяные солдаты в трущобах, опасаясь привлечь внимание чёрного тирана.
Его пальцы сжались на моём подбородке. Боль была такой, будто кости челюсти вот-вот треснут.
Я попыталась отшатнуться, но не смогла — он держал крепко, как держат вещь. Как держат то, что не имеет права на сопротивление. Ногти, коротко и аккуратно подстриженные, впились в кожу под челюстью, и я почувствовала, как по шее, вниз, к ключице, потекла тонкая струйка — то ли кровь, то ли просто влага от немытой кожи, сдавленной чужими пальцами.
— Ты хотя бы понимаешь, животное, чьё это платье?
Я попыталась глотнуть воздуха, но горло перехватило судорогой. Глаза резало от слёз и помойной грязи, попавшей на веки. Руки, вцепленные в край тяжёлого деревянного стола, тряслись так, что ножки стола дробно стучали по каменному полу подсобки.
Я знала, чьё это платье.
Все знали, чьё это платье.
— Ваше… Ваше Высокопреосвященство… — вытолкнула я через силу, едва шевеля губами. Слюна смешалась с кровью от прикушенной изнутри губы. — Это… это был спор… Девочки из прачечной… Они закрыли дверь… Они вылили ведро…
Слова выходили рваными, короткими, как выдохи умирающего. Я понимала, что говорю ерунду. Что оправдания здесь не сработают.
— Молчать, — не повышая тона, произнёс Алинер. Но от этого «молчать» по стенам тесной комнаты прачечной, среди чанов с кипящей водой и горок щелочного мыла, пробежала волна инея.
Я почувствовала, как холод пополз по полу, обвиваясь вокруг моих босых лодыжек. Вода в ближайшем чане покрылась тонкой коркой льда. Мыльная пена, висевшая на краю, застыла, превратившись в белую, хрупкую, ломкую массу. Магия. Настоящая, живая, страшная магия, о которой раньше, в моём прежнем мире, — мире электричек, детских утренников и просроченного кефира в холодильнике — я не знала ничего. Здесь она была воздухом. Здесь она была кровью. И она подчинялась ему.
— Ты посмела надеть убранство Агвории? Ты, чья жизнь не стоит и той шёлковой нити, которой подшит этот подол?
Он сжал подбородок ещё сильнее, заставляя меня запрокинуть голову. Мои русые волосы, вымокшие в помоях, тяжёлыми плетьми свисали вдоль спины. Я смотрела в его серо-жёлтые, полностью лишённые человеческого тепла глаза и видела в них не просто гневливого аристократа. В них была зияющая бездна, для которой смерть человека — менее заметное событие, чем давка мухи на подоконнике.
2
Я искала в этом взгляде хоть что-то. Гнев — да, он будто бы был. Но гнев — это эмоция, а эмоция — это человеческое. А в его глазах не было человеческого. Только пустота, затянутая тонкой плёнкой вежливости, как тонким льдом затянута чёрная вода. Если наступить — провалишься. И никто не услышит всплеска.
— Я прошу… простите… — сиплый выдох вырвался из груди. В глазах темнело от нехватки кислорода. Алёна Смирнова, тридцать девять лет, бывший воспитатель с нормальной, понятной жизнью, умершая от нелепого удара током в ванной, сейчас сжалась в самый дальний угол сознания двадцатипятилетней Ивилии Халевилл. Здесь не было полиции, не было законов, не было защиты. Был только этот лишающий рассудка страх перед существом, обладающим абсолютной властью.
— Простите? — маг слегка наклонил голову набок, с едва уловимым любопытством рассматривая, как по моей щеке ползёт грязная капля. — Прощения достойны лишь те, кто обладают властью. А ты — грязь под сапогами.
Он резко разжал пальцы. Я рухнула на колени, едва не ударившись лбом о край чугунного чана. Намокший шёлк платья невесты тяжело хлопнул по мокрым каменным плитам.
— Поднимите её, — небрежно бросил Алинер, вытирая пальцы белоснежным платком.
Двое стражников в тяжёлых стальных латах, украшенных чеканным гербом в виде коронованного ворона, шагнули вперёд. Их кожаные перчатки мёртвой хваткой впились в мои плечи. Я попыталась закричать, когда шёлк подвенечного платья с треском порвался на спине — стражники просто рывком поставили меня на ноги.
Треск шёлковой нити прозвучал в тишине подсобки так отчётливо, так оглушительно, что мне показалось — лопнула не ткань. Лопнуло что-то во мне. То тонкое, хрупкое, что ещё держало меня на поверхности, не давало утонуть в панике. Трещина пошла по самому краю сознания, и я почувствовала, как оттуда, из этой трещины, поднимается что-то тёмное, липкое, звериное. Не страх. Хуже. Готовность. Готовность на всё, лишь бы это прекратилось.
— Казнь… слишком просто и быстро. Смерть не научит тебя уважению к высшим, — маг сделал шаг вперёд, приподнимая носком своего изящного кожаного туфля край измазанного подола. — Прачечная королевского двора слишком милосердна для такого ничтожества. С этого момента Ивилия Халевилл… разжалована.
— Я согласна на любую работу! — выкрикнула я, захлёбываясь слезами. — Я буду стирать ветошь! Я буду таскать воду!
— Ты будешь мыть полы, — перебил меня Алинер. — В дальнем гарнизоне.
Он повернулся к стражникам, его губы искривились в тонкой ухмылке.
— Отдайте её начальнику третьей роты. Скажите, что это подарок от верховного мага.
— Но, милорд… — попыталась вмешаться стоящая в углу пожилая домоправительница, вся дрожащая от ужаса. — В том гарнизоне сотня обозлённых, несемейных солдат…
— Вот именно, — хладнокровно отрезал Алинер, повернувшись к выходу. — Солдатам давно не хватало женщины. Пусть позабавятся. Посмотрим, сколько дней эта дрянь протянет, прежде чем начнёт вымаливать смерть.
— Нет! Пожалуйста! Нет! — безумный крик вырвался из моих лёгких.
Я начала биться в руках стражников. Острые ногти царапали жёсткую кожу их перчаток, я пыталась упереться ногами в скользкий пол, но солдаты не знали пощады. Меня потащили по длинному, тёмному коридору прачечной. Мимо проплывали бледные, искажённые страхом лица других прачек — тех самых, что полчаса назад на спор заставили меня накинуть это проклятое платье, а потом со смехом вылили ведро со склизким мусором. Сейчас они прятали глаза, сжимая в руках деревянные вальки и тряпки. Никто не вступился. Никто не издал ни звука.
Дверь, оббитая железом, вытолкнула нас на холодный, сырой воздух.
Свинцовое небо Локсона, столицы королевства Адонтир, — давило. Моросил мелкий дождь. Меня швырнули в деревянную повозку, закрытую сзади ржавой решёткой.
Колёса застучали по булыжной мостовой. За решёткой проплывали мрачные каменные фасады, тёмные шпили, утопающие в копоти уличных факелов и дыме магических жаровен. А затем город изменился. Избавленные от роскоши центральные улицы сменились тошнотворными переулками.
3
Но самым жутким были не улицы. Рядом с повозкой гарцевали конвоиры. Они сидели верхом не на обычных лошадях. Под ними были магры — жуткие, костистые существа, напоминающие помесь гигантских лошадей и хищных ящеров. Их чешуя тёмно-изумрудного цвета блестела под каплями непрерывного дождя, а из ноздрей вырывался сизый пар. Когда один из магров глухо зарычал, наступив массивной лапой на булыжник, моя душа ушла в пятки. Это был мир, где магия служила лишь инструментом угнетения, а существа были порождением кошмаров.
Один из магров повернул голову в мою сторону. У него были глаза слишком разумные для зверя. Горизонтальные зрачки, золотистая радужка, тонкая пленка, которая на секунду скользнула по глазному яблоку и снова убралась. Он смотрел на меня, как смотрит хозяин на вещь, которую перевозят. Равнодушно. Оценивающе. Я видела, как под чешуёй перекатываются мышцы. Как вздуваются и опадают бока. Как из приоткрытой пасти, усаженной двумя рядами коротких, но острых зубов, свисает тонкая нить слюны. Он с лёгкостью раздавит повозку и разорвёт человека в одно движение челюстей.
Гарнизон встречал серыми, закопчёнными стенами из грубого дикого камня.
Меня вытолкнули из повозки прямо в грязь внутреннего двора. Мокрое, изгаженное платье уже не защищало от пронизывающего ветра.
— Смотри-ка, чё привезли! — раздался гогот откуда-то со стороны казарм.
— Это чья такая красавица? Из борделя за долги пригнали?
— Да какая красавица, вся в дерьме вымазана! Но грудь ничего!
Насмешки, косые, липкие взгляды десятков мужчин в мундирах облепили меня, словно мухи. Я пыталась прикрыть грудь руками — рваная ткань едва держалась. Я сжала зубы так, что в ушах зазвенело. Не плакать. Не показывать им слабость. Если я сломаюсь сейчас — меня разорвут на куски.
Едва стражники передали бумагу местному капралу — рябому мужику с сальными усами, — меня без лишних слов заставили работать.
— Нечего прохлаждаться! — гаркнул капрал, тыча мне в лицо обломанной шваброй и тяжёлым деревянным ведром. — Начиная с конюшен и заканчивая казарменным коридором. Чтобы к ночи всё блестело. Не вымоешь — еду не получишь. И не вздумай попасться на глаза генералу Кандеру Барнигану. Он с тобой церемониться не будет.
День превратился в бесконечную, изнурительную пытку. Я драила ледяной водой каменные плиты, пока ногти не начали кровоточить, а пальцы не потеряли чувствительность от холода. Вода в вёдрах покрывалась тонкой коркой льда. Каждые пять минут кто-то из проходивших мимо солдат считал своим долгом задеть меня сапогом, «случайно» выплеснуть грязную воду прямо на вымытый участок или схватить за бедро.
— Эй, прачка, плохо трёшь! Давай ниже нагибайся, нам получше видно должно быть!
— Смотри, как дрожит! Может, пригреть тебя, замарашка?
Я молчала. Я глотала слёзы, перемешанные с потом и грязью, судорожно сжимая в руках тряпку. Моё тело пронзала тупая, ломающая боль в пояснице, а ум судорожно искал выход. Но выхода не было. Высокие каменные стены, решётки, вооружённые стражники и магры у ворот.
Конюшни — первое, что мне досталось. Восемь денников, каждый — с земляным полом, пропитанным мочой и навозом. Я вычищала навоз лопатой, потом скребла пол, потом мыла стены, потом снова вычищала навоз, потому что лошади — или кто там стоял в денниках, я старалась не смотреть, — гадили с завидной регулярностью. От запаха — тяжёлого, густого, оседающего в лёгких — кружилась голова. От холода — от того самого ледяного холода, который поднимался от каменного пола и обвивал ноги, — сводило мышцы. Я работала час, два, три. Спина горела. Руки не слушались. В какой-то момент я поймала себя на том, что просто стою, опершись на швабру, и смотрю в одну точку, не в силах пошевелиться.
«Очнись, — сказала я себе. — Очнись, Алёна. Очнись, Ивилия. Очнись, кто угодно, только очнись».
Я очнулась. И продолжила мыть.
4
Когда стемнело, и силы окончательно покинули меня, капрал пинком указал мне на крошечную подсобку в конце длинного казарменного коридора. Это был даже не чулан — узкая ниша под каменной лестницей, где хранились дырявые вёдра, старая ветошь и прелая солома.
— Спать тут будешь. До утра свободна, — ухмыльнулся он.
Я заскочила внутрь и тут же оглядела дверь. На ней не было замка. Ни засова, ни крючка. Только ржавая дверная ручка, которая болталась на одном согнутом гвозде.
Сердце забилось в груди. Я опустилась на вонючую солому, поджав колени к подбородку. Холод пробирал до костей. Мокрая одежда заледенела, превратившись в жёсткую корку. Снаружи, за тонкой деревянной перегородкой, гремели пьяные голоса, раздавался хохот, стук деревянных кружек и ругань. Спать было невозможно. Каждый шаг в коридоре отзывался паническим страхом в животе.
Я сидела в темноте и считала. Считала шаги. Считала удары сердца. Считала секунды до следующего звука.
Прошло, наверное, часа два. Тьма в подсобке была абсолютной. Лишь из щели под дверью пробивалась тусклая полоса жёлтого света от масляного фонаря.
Вдруг шаги снаружи замедлились. И остановились прямо перед моей дверью.
Дверная ручка медленно, с противным скрипом поползла вниз.
Я замерла, перестала дышать. Во рту пересохло.
Дверь отворилась. В проёме появились две грубые фигуры. От них на метры разило дёшевым сивушным пойлом, перегаром и немытым потом. Один из них держал в руках огарок свечи, осветивший моё сжавшееся в углу тело.
— О, а вот и наша королевская мадмуазель, — заржал тот, что был шире в плечах, с перебитым носом. — А мы думали, ты уже околела от холода.
— Давай, потеснись, красавица, — второй, худой, с гнилыми зубами, шагнул в подсобку, расстёгивая на ходу ремень. — Капрал сказал, ты тут для нашего удобства. Мы ненадолго.
— Не подходите… — выдохнула я, вжимаясь в сырую каменную стену. Вокруг не было ничего, чем можно было бы защититься. Только трухлявая солома. — Не подходите, я буду кричать!
— Кричи, сколько влезет, милая, — усмехнулся широкий, хватая меня за лодыжку и рывком подтягивая к себе. — Тут до города три мили, а парням снаружи только весело будет!
Его пальцы впились в мою голень с такой силой, что я визгнула от боли. Намокшая ткань платья окончательно треснула, обнажая бедро. Я начала отчаянно брыкаться, цепляясь руками за выступы в камнях, второй ногой ударила его прямо в лицо. Солома взлетела в воздух.
— Ах ты, тварь! — рявкнул он, утирая разбитую губу, и с размаху отвесил мне пощёчину. В голове зазвенело, перед глазами поплыли кровавые круги.
Худой навалился сверху, тяжёлый, грязный, его слюнявые губы попытались впиться в мою шею, а шершавая рука залезла под рваный корсет. Удушающая беспомощность, лишающая возможности дышать, накрыла меня с головой. «Боже, пусть я умру, пусть я просто умру прямо сейчас!» — билась в голове единственная мысль.
И в этот момент снаружи, на внутреннем дворе гарнизона, раздался панический ор:
— Генерал! Генерал Барниган прибыл! Все по местам!
Напряжение в подсобке мгновенно лопнуло. Навалившийся на меня солдат замер, его лицо перекосилось от страха. Второй выронил свечу, которая тут же угасла в сырой соломе.
— Твою матушку… — прошипел широкий, резко отпрянув от меня. — Если генерал узнает, что мы не на посту — с нас сдерут шкуру на ремни!
5
Они выскочили из подсобки так быстро, будто за ними гнались сами магры, захлопнув за собой дверь.
Я осталась в абсолютной темноте. Меня сотрясала мелкая дрожь. Я сползла на пол, уткнувшись лицом в грязь и солому, и безнадёжно, беззвучно зарыдала. Грудь разрывало от всхлипов, но я зажимала рот руками, чтобы не издать ни звука.
Из щелей в каменной стене вылезли крысы. Я слышала их мерзкий, шороховидный писк, чувствовала, как их холодные, мохнатые тушки пробегают в сантиметрах от моих вытянутых ног, но у меня не было сил даже оттолкнуть их.
Дверь подсобки закрыть было невозможно. Единственный «засов», который я смогла придумать это моё собственное тело.
Я подползла к двери, села на холодный пол и изо всех сил упёрлась спиной в неровные доски.
В таком положении — сидя, прижавшись спиной к двери, сжимаемая ледяным холодом и смертельной усталостью — я закрыла глаза и тут же провалилась в сон.
---
Лес был неживым. Деревья — огромные, со скрюченными, чёрными ветвями, похожими на согнутые пальцы мертвецов, — уходили вершинами в низкое, багровое небо.
Я шла медленно, едва переставляя ноги. Каждое движение давалось с трудом, будто я двигалась сквозь густую, невидимую воду. Неестественная, мёртвая тишина давила на уши так, что слышен был только пугающий стук собственного сердца.
Вдруг справа, в густых, чёрных кустах что-то хрустнуло.
Я замерла, боясь повернуть голову. Под моей правой туфлей с громким, трескучим звуком переломилась сухая ветка.
Этого звука было достаточно.
Из кустов с оглушительным рыком, от которого содрогнулась земля, вылетела огромная тень. Дикий, необузданный магр — ещё больше тех, что я видела в конвое, с наливающимися кровью глазами и огромной пастью — обрушился на меня. Смертоносные когти впились в плечи, швыряя меня на землю. В следующее мгновение страшная, тяжёлая пасть, усаженная рядами жёлтых клыков, сомкнулась на моём горле. Хрустнули хрящи, горячая кровь хлестнула во все стороны, заливая глаза…
— А-а-а-х! — вырвался из моего горла дикий вскрик.
Я подпрыгнула на месте, сорвав кожу на спине о шершавые доски, и схватилась за горло, часто дыша. В дверь с той стороны с силой ударили чем-то тяжёлым.
— Вставай, прачка! За работу! — прогремел снаружи злой, прокуренный голос капрала.
Утро встретило меня жёстоким, пронизывающим холодом. Моя одежда, так и не высохшая за ночь, превратилась в ледяной панцирь. Суставы ломило, пальцы на руках едва сгибались. Во рту был мерзкий, сухой вкус, желудок скручивало спазмом — я ничего не ела и не пила больше суток.
Меня вытолкали на огромный, мощёный камнем плац. Ветер дул с севера, принося с собой мелкую ледяную крупу.
В руки мне всунули тяжёлую метлу и ведро с замёрзшей водой.
— Чтобы через два часа плац был чист! — рявкнул надзиратель.
Я начала мести. Каждое движение давалось с нечеловеческим трудом. Руки тряслись от холода, мелкая дрожь сотрясала всё тело. Насмешливые взгляды солдат, выстроившихся на утренний развод, жгли спину.
До обеда время тянулось как раскалённая смола. Я мыла, карябала ледяную корку, носила вёдра, чувствуя, как сознание начинает тускнеть. Голод и обезвоживание делали своё дело — перед глазами то и дело возникали тёмные пятна. Понимание того, что наступит вечер и эти твари снова придут в подсобку, жгло мозг. Я знала: второй раз мне не повезёт. Выхода нет. Нужно бежать. Сейчас или никогда.
6
Шанс выпал около часа дня, когда началась пересменка караула. Большинство солдат отправилось в столовую, а внимание оставшихся часовых у главных ворот было отвлечено разгрузкой телеги с провизией.
На задней части двора, за конюшнями, была небольшая деревянная калитка для выноса навоза. В замке торчал ржавый ключ.
Я бросила метлу за угол и, прижимаясь к камням стены, скользнула в тень конюшни. Сердце заходилось в бешеном ритме. Лёгкие горели. Сделав глубокий вдох, я рванула калитку на себя, выскочила наружу и бросилась бежать по узкому переулку, ведущему в сторону трущоб.
Грязь летела из-под ног. Рваные туфли скользили, я бежала практически босиком по холодным каменным плитам, не чувствуя боли. Ещё немного, ещё пару поворотов — и я смогу затеряться в толпе!
— Держи её! — раздался сзади дикий окрик.
Я не обернулась. Я вложила все оставшиеся силы в этот бег, но истощённое тело подвело. Зацепившись носком за торчащий булыжник, я мешком рухнула вперёд, ободрав колени и ладони в кровь.
Не успела я даже подняться на локти, как тяжёлый сапог обрушился на мою спину, прижимая к земле.
— Куда намылилась? — тяжело дыша, прорычал тот самый широкий солдат с перебитым носом. За ним подбежал второй.
Они схватили меня за волосы и за руки, волоком поднимая с земли. Я пыталась брыкаться, кусаться, вырываться, но силы были несопоставимы.
— Пустите! Пустите, сволочи! — кричала я, задыхаясь.
— Заткнись! — солдат со всей силы ударил меня под дых. Воздух с сиплым свистом вылетел из лёгких, глаза застлала слепота. — Скажи спасибо, что генерал полчаса назад уехал в замок к королю! Теперь у нас полно времени.
Они волокли меня обратно по переулку, но не к калитке, а к стоящему неподалёку полуразвалившемуся, заброшенному сараю для сена.
— Давай её сюда, — хохотнул второй, пинком открывая трухлявую деревянную дверь сарая.
Меня швырнули на грязную, прелую солому в темноту сарая, и тяжёлый засов с глухим стуком встал на место. Я упала на бок, больно ударившись плечом о что-то твёрдое — кажется, ржавый плуг. Темнота была почти абсолютной — лишь тонкие полоски серого света пробивались сквозь щели в стенах, выхватывая из мрака силуэты двух солдат. Они приближались. Медленно. Уверенно.
— Ну что, красотка, — хрипло проговорил первый, нависая надо мной и расстёгивая ремень. — Генерал далеко. Король его ждёт. А мы пока... развлечёмся.
Я отползала, вжимаясь спиной в холодную, трухлявую стену, и чувствовала, как под ладонями крошится гнилое дерево.
Второй солдат схватил меня за волосы и рванул на себя. Я закричала — отчаянно, зло, — и попыталась ударить его, но он лишь рассмеялся, перехватывая мою руку и выкручивая её назад. Его напарник навалился сверху, придавливая меня к соломе. Вонь немытого тела, перегара и кожи ударила в нос. Я задыхалась. Я билась. Я царапалась. Но их было двое. И они были сильнее.
— Заткнись, — прошипел тот, что держал мои руки, зажимая мне рот грубой, грязной ладонью. — Ещё раз пикнешь — сломаю челюсть.
Я укусила его. Со всей силы, до крови. Он взвыл и отшатнулся, но второй тут же ударил меня по лицу — наотмашь, так, что в глазах вспыхнули белые искры. Голова мотнулась в сторону. Во рту стало солоно. Кровь. Моя кровь.
— Сука, — выплюнул он, занося руку для нового удара.
И в этот момент что-то изменилось. Воздух в сарае — спёртый, тяжёлый, гнилой — вдруг задрожал. Загустел. Стал плотным, как смола.
Дверь заброшенного сарая не просто отворилась — её вынесло внутрь вместе с петлями, треснувшим косяком и облаком трухи. Оглушительный треск дерева разорвал полумрак, и в пролом хлынул холодный, свинцово-серый дневной свет, смешанный со злой моросью.
Солдаты, секунду назад упивавшиеся своей безнаказанностью и тяжёлыми тушами прижимавшие меня к вонючему полу, замерли. Их движения мгновенно парализовало.
На пороге, полностью перекрывая собой дверной проём и заслоняя блёклое небо, стоял не просто мужчина. Это была живая скала. Стихия, запертая в человеческий облик.
Он не сделал ни одного резкого или суетливого движения. Он просто стоял, но само его присутствие сжало воздух в сарае до состояния монолитной плиты. Высокий, под два метра ростом, в широком тёмно-бордовом военном шинеле с тяжёлым воротником, он казался скульптурой, высеченной из тёмного базальта. На нём не было ни единой соринки, ни единой складки. Влажный холодный ветер чуть шевелил густые волосы цвета выдержанного винного осадка, убранные назад, а строгие, породистые черты лица были неподвижны. Густые брови сошлись к переносице, а выразительные серо-голубые глаза — холодные, точно замёрзшая сталь над океанской бездной — смотрели на копошащихся в соломе солдат без тени человеческой ярости. В них не было крика, не было возмущения. Там застыло абсолютное презрение.
7
Если верховный маг Совраин Алинер отравлял своим присутствием, манерной и садистской жестокостью психопата, то от этого мужчины разило иной силой. Это была чистая, необузданная, древняя мощь, закованная в жёсткий корсет армейской дисциплины.
Лёгкие разрывало от удушливого страха. Я затаила дыхание, боясь даже громко выдохнуть. Этот мужчина пугал меня в сотню раз сильнее мага.