Фиктивный брак. Без голоса

Обряд

Моя рука, лежащая на алтаре, до побелевших костяшек сжала чётки. Грантер встал с другой стороны от жреца. Накрыл своей ладонью мои пальцы, и тонкое запястье утонуло в его лапе. Он смотрел на меня не отрываясь, а вокруг его головы, горело словно нимб, рыжее сияние волос.

Жрец вскинул голову к зеленоватому кругу луны, плывущей в ночном тумане. Снова заиграла музыка. Но теперь, когда во мне образовалась пустота немоты, я ощущала её глубже, острее. Она билась во мне, как тайна, которую я не могла выдать.

Алтарь вспыхнул ярче, и я почувствовала, как что-то связывает нас. Невидимое. Неразрывное. Тяжёлое, как цепи, и при этом лёгкое, как желание. Не давящее, а удерживающее от падения.

Когда музыка достигла крещендо, алтарь заполыхал ослепительно ярко. Под худи Грантера и моим кружевом на запястьях вспыхнули метки. Я вздрогнула, но муж успокаивающе сжал мою руку с раскалившимися чётками.

Я хотела закричать, но только хватала ртом воздух в безмолвии отчаянья.

— Брак заключён, — голос жреца звучал торжественно. — Плата принята. Свидетель засвидетельствовал.

Служитель культа возложил ладони на наши сплетённые в тугой узел руки. А когда отпустил их, свет на алтаре погас. Остались только мы, ставшие единым целым, и пламя факелов, отбрасывающих на стены тени случившегося чуда.

— Отныне ты, Ниира из Антрацитовых, — жрец смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, — жена Грантера из Железных. Ты осталась без голоса, отданного в оплату за выбор. И его никто не сможет у тебя отнять. Грантер из Железных. Ты приобрёл сокровище - Нииру из Антрацитовых. Прими супругу в семью. Стань опорой.

Свора Фарта ехидно захихикала. А я не могла ответить. Без голоса у меня не получалось поблагодарить жреца. Поэтому я просто сжала сильнее чётки, которые всё ещё были в руках, и кивнула. Тот кивнул в ответ и отошёл от нас. А ко мне придвинулся Грантер.

В его взгляде была жажда. В ней смешалась благодарность, злость и желание. Грантер стал частью меня. Он это знал и предъявлял права. Я качнулась назад. Но он удержал свободной рукой, прижал к себе и поцеловал.

Клянусь, что в биении пламени факелов я услышала хрустальную мелодию полной луны. Я растворилась в своём муже. Почувствовала единение с мощью, уверенностью и злостью. Преобразилась. Стала его.

Я чувствовала тепло Грантера, его дыхание, напряжение и суть, скрытую ото всех. Мне показалось, что он рад этому союзу. Что принял меня по-настоящему. Впустил в своё сердце, а потом стремительно отстранился.

— Ты пожалеешь, — прошипел Фарт. — Вы оба пожалеете.

Грантер медленно повернул голову. И я увидела, как изменилось его лицо. По лицу скользнула холодная пугающая тень. В глазах зажёгся огонь ненависти, от которого Железные отшатнулись в испуге.

— Посмотрим, — сказал Грантер.

У него был такой низкий, спокойный голос, что мороз побежал по коже. Фарт сделал шаг назад. И я поняла, что он боится. Не старых традиций, а этого рыжего мужчину. И что у него нет уверенности в том, за что они травили Грантера десятилетия.

А ещё я увидела, что Фарт трусит. Он знал о праве моего мужа претендовать на место наследника. Это открылось мне внезапно у алтаря. Фарт боялся своего неправильного рыжего брата.

Того, кого они обзывали ржавым и сделали изгоем. И боялись до одури. До бегающих глаз и бессильной ярости.

— Брачующиеся и гости, вы свободны.

Жрец подошёл к дверям. Положил руки на тяжёлые створки, и они заскрипели, открывая нам темноту ночи.

— Свидетель, помните: месяц вы должны провести вместе с молодожёнами для защиты новой семьи.

Я замерла. Месяц? Со свидетелем? Я посмотрела на жреца. Он кивнул, словно читал мои мысли.

— Таков закон древнего обряда. Свидетель должен удостовериться, что союз не был заключён под давлением. Чтобы защитить невесту, если жених окажется недостойным. Правила есть правила. Свидетель остаётся с вами. Если он покинет вас раньше срока — брак будет признан недействительным.

Я перевела взгляд на Себрина. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Железных с лёгкой усмешкой.

— Не переживайте, — сказал он. — Я не буду вам мешать. Я просто буду рядом. Я уже дважды был свидетелем. Понимаю, что к чему. И в ваши скандалы по поводу раскиданных носков встревать не буду.

— Это идиотизм, — прорычал Грантер.

— Это традиции, — ответил Себрин. — Или вы, Железные, уже и их отменили?

Железные молчали. Они смотрели на нас троих: изгоя, немую певицу и врага. Они не знали, что делать. Их план рухнул. Их унижение было физически осязаемым.

— Вон! — заорал Фарт. Голос его дрожал от ярости. — Убирайтесь все трое.

— Да уймись уже, — ответил Грнтер. — Ты никто в святилище, где не тебя женили.

Железные зарычали. Муж взял меня за руку. Сжал так сильно, что стало немного больно. Но я не сопротивлялась. Мы пошли к выходу: мы с Грантером чуть впереди, а Себрин, как свидетель, сзади.

Дверь со скрипом распахнулась, обдав нас прохладой летней ночи. Фонарей на улице не было, но ступени освещались луной. Её зеленоватый круг висел прямо над головой. Призрачное сияние заливало кладбище. Могильные плиты блестели как зеркала.

Я сделала шаг. Второй. Вдохнула полной грудью свежий воздух свободы. И в этот момент ослепительно вспыхнули огни сбоку. Из темноты закричали люди.

— Вот они!

— Сюда! Быстрее сюда!

— Они выходят!

— Ниира, правда ли, что наследник Железных отказался от вас?

— Правда ли, что вы стали отверженной?

— Кто этот мужчина рядом с вами?

— Почему вы не стали женой наследника Фарта?

Я замерла. Перед входом в святилище толпились репортёры. Их было человек десять. Увешанные камерами и диктофонами, с жадными, жаждущими сенсаций, глазами.

Они знали о готовящемся скандале. Хотели запечатлеть мой позор. А потом раструбить о нём на весь БСС. Я открыла рот. Но не смогла издать ни звука. Только судорожно сжала руку Грантера. Муж и сам всё понял.

— Назад, — рявкнул он.

Голос Грантера прозвучал как удар хлыста. Папарацци отшатнулись, но не ушли. Камеры щелкали, вспышки резали глаза. Я старалась заслониться от них ладонью, сжимающей чётки.

— Ниира, скажите несколько слов!

— Правда ли, что вас бросили у алтаря?

— Кто этот мужчина? Как отреагирует ваш брат на расторжение союза?

Я замерла, парализованная светом, шумом, их голосами. Не могла ни убежать, ни даже сказать, чтобы они отстали. Грантер тянул меня прочь сквозь толпу, а я чувствовала себя оленем, застывшим в свете фар.

— Она не будет отвечать на вопросы, — голос Себрина прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь.

— А вы кто?

— Свидетель, — сказал он. — И если вы не уберётесь отсюда в ближайшие десять секунд, я вызову службу безопасности БСС по факту нападения.

Папарацци зашептались. Кто-то сделал шаг назад. Но не все. Один, самый наглый, сунул диктофон мне прямо в лицо.

— Ниира, скажите хоть слово. Как вы себя чувствуете? Вы знали, что Фарт собирается вас бросить?

Я смотрела в объектив камеры. Чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Не могла ничего сказать. И тогда Грантер сделал шаг вперёд.

Он не сказал ни слова. Просто встал между мной и камерой. От него веяло напряжением, силой, угрозой. Папарацци попятился.

— Вам сказали — уходите, — произнёс Грантер тихо. И от этой тишины стало страшнее, чем от крика.

— Мы всё равно узнаем, — выкрикнул журналист стоящий сбоку. — Завтра вся страна будет знать, что наследник Железных бросил вас у алтаря.

— Прочь! — рявкнул Грантер.

— Давайте к моей машине! — крикнул Себрин.

Он проскочил мимо нас в боковую аллею, и мы с Грантером побежали вслед за ним.ъ

Голос безмолвия

Мы ехали в машине Себрина. Грантер продиктовал адрес в навигатор, и свидетель так агрессивно рванул с места, что папарацци рассыпа́лись в разные стороны.

Я сидела на заднем сиденье, прижавшись к дверце, и смотрела в окно. Мы вырулили с кладбища и двинулись в сторону Айронтауна. Папарацци увязались за нами, но Стальной умело оторвался от преследования.

Себрин вёл машину уверенно. За стеклом проносились ночные улицы. Грантер сидел рядом и молчал. Смотрел вперёд, на дорогу, но я чувствовала его напряжение.

Каждые несколько секунд муж бросал взгляд в зеркало заднего вида, проверяя, нет ли хвоста. Стальной перехватил его взгляд и едва заметно кивнул. Чисто. Оторвали́сь.

Едва схлынул адреналин после бегства, я прикоснулась к руке мужа. А когда он повернулся, показала знаками, что прошу дать мне телефон. Грантер на секунду замер, а потом выполнил просьбу.

Мои вещи, включая сумочку с документами и телефоном, остались у Железных. Я наизусть знала номер брата и мысленно молилась, чтобы он взял вызов от незнакомого абонента.

Что я могла ему сказать? Чем? У меня же теперь не было голоса! Я запаниковала и недолго думая, сунула телефон в руки Грантера. Ткнула себе в горло пальцем. Губами беззвучно прошептала: Брат.

— Да! – рявкнула трубка голосом Лакстера.

— Это Грантер. Первый сын Железных, — ответил муж так уверенно, словно сам хотел звонить Альфе Антрацитовых.

Из динамика донёсся напряжённый голос брата:

— Где моя сестра? Почему она не берёт трубку? Что происходит?

— Она рядом. С ней всё в порядке. Но говорить она не может.

Повисла тишина. Я слышала, как брат дышит. Глубоко, тяжело. Как перед прыжком в холодную воду.

— Что значит — не может?

— Фарт отрёкся от неё у алтаря, — сказал Грантер. — Прямо во время обряда. Публично. Объявил недостойной.

— Я знаю, — голос Лакстера стал жёстче. — Мне уже доложили. Папарацци снимали выход из святилища. Там кроме неё было ещё двое. Почему ты рядом с ней?

— Я её муж, — сказал Грантер. — Она выбрала меня вместо Фарта.

Долгое молчание. Я представила лицо брата. Его скулы в напряжении, от которого побелела кожа. Глаза, которые он закрывал, когда хотел не взорваться.

— Повтори, — сказал он тихо.

— У неё было право выбора. Той, которой отказали, алтарь даёт возможность выбрать жениха самой. Ниира опросила всех прибывших на церемонию и выбрала меня.

— Это невозможно, — голос Лакстера дрогнул. — Женщины не выбирают. Только не у Железных.

— Она выбрала, — голос Грантера был твёрдым. — Жрец подтвердил её право. Алтарь принял решение. Брак заключен. Есть свидетель — Себрин из Стальных. Он сейчас за рулем.

— Себрин? — в голосе брата появилось недоверие. — Младший сын Альфы Стальных?

Оборотень за рулём, услышав своё имя, чуть приподнял бровь, но промолчал, не встревая в разговор.

— Да. Он пришёл по зову крови. Его бабка была из Железных. Он имеет право быть свидетелем.

— И он согласился?

— Он сам вызвался.

Лакстер выдохнул. Я слышала, как он ходит по комнате. Шаги быстрые, резкие.

— Я хочу поговорить с сестрой.

— Она не может говорить, — повторил Грантер.

— Что это значит? Она больна? Ей запретили? Что вы с ней сделали?

— Ничего, — голос Грантера стал жёстче. — Она заплатила за выбор. Алтарь забрал её голос. Она больше не может петь. Не может говорить. Вообще.

Тишина. Такая долгая, что я услышала, как стучит моё сердце.

Себрин медленно выдохнул и бросил короткий взгляд на меня в зеркало заднего вида. В его глазах мелькнуло уважение.

— Этого не может быть, — голос брата звучал глухо. — Она певица. Это ее жизнь!

— Она сама так решила. Это стало платой за её честь.

— Честь? — Лакстер почти кричал. — Какую честь? Выйти замуж за изгоя, которого никто не признает. Она потеряла голос. Она – скандал на весь БСС. Это ты называешь честью?

Грантер упрямо поджал губы.

— Это лучше, чем позор и перспективы брошенной у алтаря. Ниира сама так решила. В кругу, где её унижали, где каждый из одобренных вами женихов пытался отказаться от неё, она выбрала меня. И я не позволю, чтобы кто-то называл её выбор ошибкой.

Я посмотрела на Грантера. Он сидел, повернувшись ко мне, и в его глазах прочитала то, чего не видела раньше. Это была несгибаемая уверенность и желание идти до конца.

Такой подход совершенно очевидно и полностью соответствовал его сути. А ещё я поняла, что если Лакстер будет продолжать говорить про меня обидное, он нарвётся.

— Дай ей трубку, — сказал брат, словно почувствовав опасность. — Я хочу её видеть.

Грантер вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула. И только после этого он нажал кнопку, переключил на видео. Муж развернул экран ко мне, и я увидела Лакстера. Его лицо было бледным, а глаза красными от недосыпа.

— Ниира, — начал он хрипло, — это правда? Что случилось?

На моих глазах от беспокойства в голосе брата выступили слёзы. Я всхлипнула, но постаралась взять себя в руки. Поднесла палец к губам. Потом коснулась горла. Развела руками — пусто.

— Ты не можешь говорить? Совсем?

Я кивнула.

— Переходи на язык жестов.

Я даже подпрыгнула от радости! Из-за Джаспера мы в семье понимали язык глухонемых. Лакстер поставил телефон на стол. Я видела, как дрогнули его пальцы, но говорил он уверенно. Он не перешёл на язык жестов, желая показать присутствующим, что честен и в своём праве.

— Ниира, всё так и есть? — спросил он, не отводя от экрана взгляда. — Фарт от тебя отказался, и ты сама выбрала Грантера?

На языке жестов я ответила:

— Да. Они это спланировали заранее. Им надо было сделать меня неприкасаемой.

— Почему ты выбрала его?

Я смотрела на брата. Сердце сжалось от боли. Как объяснить своё унижение в святилище? Это и словами не объяснить, а скудным набором жестов и подавно.

— Железные хотели моего позора. Они врали, что больны или бедны. Делали всё, чтобы я их не выбрала. А Грантер, — я беззвучно произнесла имя мужа и показала на него, — не отказывался. Сказал, что будет защищать до конца. Я ему поверила. Я чувствую, что он не предаст.

Я посмотрела на Грантера. Он отвернулся к окну. Глядел на ночную улицу. Но я знала, что он всё слышит. Себрин тихо хмыкнул и качнул головой, словно говоря: «Ну надо же, этот рыжий кого-то зацепил».

Лакстер молчал долго. Потом продолжил с болью в голосе:

— Я хотел счастливой семейной жизни для тебя. Чтобы ты была в безопасности. Чтобы у тебя был дом. Чтобы не моталась по гастролям, не ночевала в поездах, не забывала от усталости, куда ты едешь.

Я смотрела на брата и видела, что он боялся за меня. После смерти отца он чувствовал ответственность. Знал, что мои концерты, гастроли, свобода могли закончиться трагедией. Мать его жены погибла в туре, и Лакстер хотел меня обезопасить.

— Ты отказалась от всех женихов, которых я тебе рекомендовал, — продолжал он. — Сказала, что хочешь петь, хочешь свободы, не собираешься сидеть в клетке. А потом пришёл Фарт. Красивый. Молодой. Наследник Железных. Он обещал, что ты получишь дом и семью, вековые традиции. Но при этом будешь петь. Я поверил, дурак. Это моя ошибка.

Он растёр усталое лицо ладонями. Я замотала головой и показала, что понимаю его. Брат смотрел на меня открыто. Не прятал боль, которая пронзала его и моё сердце одновременно.

— Ты простишь меня, Ниира? Хоть когда-то потом?

Я кивнула. А потом показала, что люблю его.

Лакстер шумно выдохнул, на секунду прикрыв глаза, а потом подобрался. Снова сосредоточился на происходящем.

— Тогда все, кто меня слышит — сказал он громче, — разворачивайте машину и приезжайте к нам. Будете жить в нашем доме, если у Железных не получилось дать семью моей сестре. С остальным я разберусь.

Это было толковое предложение. Я ожидала согласия от Грантера. Но вместо того, чтобы обрадоваться и поехать под крыло к шурину, он отрицательно качнул головой и отчеканил:

— Это исключено. Мы останемся на территории Железных.

Себрин нахмурился и кивнул. Посмотрел на Грантера в зеркало заднего вида и крепче сжал руль.

Брат

— Это исключено. Мы останемся на территории Железных, — отчеканил Грантер.

Лакстер на другом конце линии замер. Я видела, как его лицо моментально изменилось. Черты заострились, глаза превратились в щёлки. Губы сжались в едва заметную линию.

— Ты меня не услышал, — голос брата стал ледяным. — Я – Альфа Антрацитовых. Ниира моя сестра. Она будет жить под моей защитой, если Железные не смогли обезопасить свою невесту, я возвращаю ответственность себе.

Брат не собирался уступать. Я хорошо знала этот острый взгляд и звенящий голос. И все, кто сталкивался с Лакстером в таком состоянии, прижимали уши и втягивали голову в плечи. Грантер с Себрином напряглись, но не сдались.

— Это невозможно. Алтарь не просто венчает, — спокойно ответил муж. — Этот магический артефакт привязывает молодожёнов к землям Железных за лунный месяц. Это древняя магия. И я не могу увезти Нииру на вашу территорию, даже если очень захочу.

Лакстер ещё сильнее сжал челюсть. Я видела, как задвигались желваки на его лице и побелели губы.

— И что будет, если уехать раньше? – тихо спросил Лакстер, судя по сдвинутым к переносице бровям, вполне понимающий ответ.

— Смерть. Алтарь наш главный магический артефакт. И он чувствует честность клятв, расстояние и другие нарушения. И карает без жалости. Алтарь требует, чтобы молодожёны оставались на земле Железных от луны до луны. У нас даже шутка есть про это, — Грантер усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — «Единственное, время, которое ты точно проведёшь дома — медовый месяц». Поэтому мало кто прибегает к венчанию в святилище. Слишком много обязательств.

В машине стало тихо. Все погрузились в размышления. Я переводила взгляд с экрана на Грантера, и обратно на телефон. Я не могла спросить. И не могла понять, к чему он ведёт.

— Тогда почему в этот раз Фарт так настаивал на венчании в святилище, если не собирался проводить обряд, а хотел бросить Нииру у алтаря? — голос Лакстера стал тише, но от этого только опаснее.

Мне стало ясно, что я давно только картинка при разговоре оборотней. Поэтому вложила телефон в руку Грантера и развернула экраном к нему. Но громкую связь не выключила. Муж нахмурился. Было видно, что ему неприятен разговор.

— Я понимаю, что для тебя это личное оскорбление, Лакстер. Но думаю, что Фарт настаивал на обряде, чтобы поставить клеймо безбрачницы. На всю жизнь. Чтобы никто и никогда не взял Нииру в жены. Даже если она уедет на другой конец континента. Алтарь связывает оборотня с его сутью. Он клеймит не тело, а душу. Ну и метку ставит несмываемую. Фарту нужны были гарантии твоего глубокого оскорбления.

Меня затрясло. Я смотрела на Грантера, а перед глазами стояло лицо Фарта. Его ухмылка. Его уверенность. Он с самого начала знал. Он хотел не просто отказаться от меня — он хотел уничтожить меня. Навсегда.

— Моего? – уточнил Лакстер.

— Разумеется, — продолжил Грантер. — Такое оскорбление — личное. Оно глубоко ранит, но не находится в ведении служб БСС. Большой Совет Стай не будет в этом разбираться. Им нет дела до чьей-то поруганной чести. Нет нарушения границ, никто ни у кого не украл грузы, не перекрыл дорогу и не вырезал жителей. А дела сердечные не интересны ни руководству, ни гвардии БСС. И будут решаться без них, даже если при этом кровью зальют пару тройку городов.

Лакстер застыл. А когда заговорил вновь, его голосом можно было резать металл.

— То есть, любое столкновение будет личным спором самих кланов, без вмешательства общего руководства, — сказал брат.

— Да, — Грантер кивнул. — И тот, кто начинает войну из-за бабьей ссоры — слабак. К нему не будет ни доверия, ни уважения. Он потеряет союзников, станет изгоем и спровоцирует борьбу за власть в своей стае со стороны не только внутренних претендентов, но и внешних. И БСС поддержит нового лидера с незапятнанной репутацией и крепкими нервами.

— И это будет стоить жизней, — закончил Лакстер.

Грантер ничего не сказал. Только сжал мою руку.

— Откуда ты это знаешь? — с подозрительным наклоном головы спросил брат. — Такое не рассказывают первому встречному. И уж точно не изгнанному из семьи и не получившему воспитания при Альфе.

Грантер пожал плечами. Потом спокойно ответил:

— Я служил в гвардии БСС. Восемь лет. Инструктором. Там такие вещи узнаёшь быстрее, чем в любой стае. Потому что там сталкиваются все и со всеми. И Железные, и Стальные, и Антрацитовые, и даже те, кого вы называете внеклановыми. И надо быстро понимать, имеешь ли ты право и должен ли проливать кровь. Возможно, свою. В гвардии на понимание расклада уходят секунды. Кто соображает быстро – жив.