Бездна символизма совести, которая молчит

Предисловие

Студёный вечер чествовал твои надежды на лучшую жизнь, а ты говорил мне, что будешь паинькой. Таким, как это сможет себе представить среднестатистический мужчина, проживающий, например, в Европе или говорящий на нескольких языках. Ты выглянул в окно, а курьер, уже не дождавшись выехал обратно, также топорно и гладко, как приехал на твою улицу. Он будто думал, что привёз что-то ценное, но это самое ценное не стоило ни гроша и ты остался ждать ещё много времени. Так и ждёшь своей посылки для мудрости или выглядишь, как робкий джентльмен, который находит в каждом дне свою мимолётную выгоду, а потом может и не спросить: «А, ведь, что такое чудо на самом деле?». Оно ведь появляется и исчезает также внезапно, как и ты перед зеркалом. А потом своенравно утяжеляет форму твоего естества и ты становишься с ним как бы на одной ноге. Стоишь и не видишь, что ныне Петербург стал похож на европейский город со всеми своими сереющими фасадами зданий и ожиданием на вокзалах и площадях. Когда студёный вечер не такой уж и холодный, а ты можешь не видеть пустого символизма в отражении прошлого и будущего. Но звать свой червлёный путь на свободу, чтобы от тщеславия пройти на более высшую ступень своего мнительного будущего. Если она и есть сегодня, то движет тобой незаметно, когда ты притрагиваешься к зеркалу, когда выходишь покурить на балкон.

Многое в твоей жизни одиноко и тщетно, а работа, как умысел личной выгоды без игры в прятки — всё также таит новый путь символов наружу. Ты выльешь их сегодня и будешь пить из кубка страсти и страха, но также тщетно, чтобы говорить приятное в глазах своей мнительной свободы. Ты выжил здесь, но не можешь угадать свою ступень развития на Земле, потому что не знаешь, где та самая последняя её часть, а где самая нижняя воля движения души человека. Доведя до своего идеала внутреннюю мечту ты высох от работы и стал притворяться в наивности пустого созерцания личного я. Ты смотришь уже как-то по-другому и месяц за месяцем Петербург преподносит ту же частность вычурной боли на таких благовидных предлогах души, что даже ты сам не сможешь понять — кто ты такой? Судьбой символизма ты пишешь рассказы и прикалываешься с друзьями, а они потакают твоему чувству юмора, как новенькому автомобилю. Сегодня был четверг и он очень тебе запомнился, своей свободой и художественным откровением, а может своей надобностью блуждать как бы поодаль от писем и не смотреть уже назад. Когда петляет не сама жизнь, а преподносит ужас из запутанных аллегорий, а ты пытаешься их угадать в пути символического чувства своего бытия. Тебе немного плохо или ты ещё не знаешь, как чёрный день своими могучими щупальцами сможет угнаться за радостью в твоём же будущем и представляешь его более озадаченным, чем раньше. Так ты всматриваешься в путь символического образа себя самого и понимаешь кто ты такой на самом деле.

Петербург расстался с витиеватой проблемой твоего образа личности, а ты уносишь пути объективной реальности, чтобы продать как можно больше чувству наружу. Но ведь ты не артист, а просто чувство ментального озадачивания людей вокруг себя самого. Пока ты лечишь других людей или пытаешься им доказать свою истину пребывания над миром — их совсем не трогает твоё представление о Вселенной или то, как ты путешествуешь по миру. Когда, вспоминая свой прежний образ жизни — ты просто печалишься от странных неудач и ждёшь их круг дальше, но он не происходит. Жизнь как бы замедлила свой бег, приноровившись к твоему ментальному прообразу личности, чтобы не упустить своего шанса выбраться из бездны. Ты сам её себе придумал и лично выточил из молекул преждевременного счастья — быть самим собой. Вокруг тишина и падают листья прямо тебе на голову, а тёплый шёпот витиеватого общества составляет трагедии на новой основе политической реальности. Так символ за символом ты учишься быть ещё сильнее и огромнее в своём предпочтении к свободе личности. Освобождая бездну из полноценного общества и трогая её образ проводника, которого ты не досчитался уже как с неделю. Может быть он просто упал тебе на голову, а ты не заметил или выгнул просторы социальной красоты, но не говорил кто ты такой? Ты молчишь и тени соскоблили твою красоту с одежды, как бы убирая тон из прежнего счастья на новый серый пейзаж — говорить или думать прагматично, не высовываясь из полноценной невидимки будущего общества.

Этим миром ты стал неслучайно и он так тебя держит, что символ за символом ты усложняешь бег на конечности полноценного ужаса быть никем. Это не может быть нигилизмом, а просто усложняет твою религию бытия. Как автора и полноценного художника, который видит представление на каждом картоне, на котором рисует свою свободу жизни. Сегодня ты сам нарисовал её и внутренне стал более уверенным человеком. Ты нашёл свой мир, как уютный дом и он верит, что великий океан хаоса стихнет и ты поступишь так, как хочешь именно сам в своей повседневной жизни, без подсказок других людей. Они то и дело смотрят неодобрительно вокруг тебя, и что-то предпринимают по отношению к жизненному эго. Но оно не хочет большей выгоды, а само продолжает стиль манеры, как маленький рыцарь из подлинного чувства человека на тебе. Когда ты не ждёшь, а просто смотришь вокруг обывателя из своей природы, когда молчишь или пытаешься выждать ещё диалог между совестью и благом чувства современности — ты ищешь. Этот поиск стал для тебя особенным и он сможет узнать в какой руке у тебя символ печали, а в какой руке находится символ радости. Как бы обнимая твои последние мысли и упреждая полнолунием твой ментальный характер, что можно жить и так, не задумываясь очень глубоко. Проглядывая из под ветра неугасимых надежд на то приготовленное реальностью, что уже есть у тебя внутри. Может это буквы китайского алфавита, а может символы смерти между дорогими тебе людьми? И все они смотрят теперь назад, чтобы немного пригорюниться.

Ты не ждёшь откровенное утро, четверг прошёл и стало по-настоящему холодно. На улице почти зима и потугом серого образа плена там уже смотрит Петербург, как бы затмевая своим простором новые горизонты личности. Он конечно тебе не мешает, но смотрит постоянно назад, чтобы архитектурное поле вечности пылало уже в душе, как бездна искусства и принимало разные экспозиции форм и окрасок ментального чутья. Твой мир стал длиннее и богаче, а видимый свет стал умопомрачительнее, чтобы осознать, что в бездне также есть глаза и они стали проглядываться через будущее, уже с другой стороны света. Он как бы разошёлся в половине пути и усталым почерком разровнял поверхность твоей жизни, чтобы она стала совсем заметной и ты перестал бы нервничать. Точнее перестал бы говорить о своём прошлом и просто улыбался всем людям, замечая, как они странно щурятся в ответ. Не делая никаких движений ты выше и выше стал кидать воздушных зайчиков на свою повседневную мораль, а они, подпрыгивая — стали говорить, что умирают со скуки и не верят уже в будущую жизнь. Как она могла бы обрести смысл или познать свою аллегорию будущего через творчество в тебе самом. Тогда ты вышел из себя и направился в фэнтезийные миры, чтобы искать там ответы на сложные вопросы, и ты нашёл их.

Куда-то делись всё новые и новые мысли, но завтра никак не наступало, а тишина, которая обхватила твоё сознание стала гнетуще улавливать весь этот пронзённый сон напротив личного смысла жизни. Ты видишь его и не ждёшь, ты вырос из него и не веришь уже в его существование, но куда-то движешься навстречу форменной гадости. Познаёшь ли болезнь в самом себе или пытаешься выключить яд в голове — ты такой же, как был, но уже с прежней сноровкой и достиг достаточной формы идеала в голове. Пускай на Земле ты не видишь преграды, но в каждом твоём движении есть тысячи и мириады личных осколков сознания, чтобы видеть свою бездну сущности человека, чтобы угадывать тот механизм проникновения в существо мозга. А потом фокусировать свою инертную совместимость с будущим уже по-другому, например, так как это могут делать просвящённые люди. Их социальная публицистика не спаяна на тебе, но верит, что знаком буквы ты можешь говорить достаточно точно и вынимать там ровный стиль апофеоза душевной красоты. Превращаясь, то в журналиста с множеством связей, то в писателя с личным фан-клубом, где ты выходишь за рамки той формы символа и перелистываешь свою память бытия.

Жизнь не была бы прекраснее в Европе, чем смог бы создать её для любви ты сам и в Петербурге, чтобы однажды не вспомнить, как жалостливо гулял по центру города. А символы всё время напоминали тебе о достаточном желании быть внутри символичным и новым европейцем. Таким, чтобы играться в культуру нового стиля и при этом не стать там белой вороной. Она не каркает лично для тебя, не выносит символический ужас, просто приходит иногда, как готический зверёк и клювом трогает стекло напротив твоего окна. А потом, немного притворившись смелым облаком здравого рассудка — этот ворон начинает понимать и тебя самого. Каким ты был, как ты вырос, или что побудило тебя рассматривать красоты Петербурга, развивая символическое зрение в душе и понимая всю сложность обыденной жизни города. Ты перешёл много раз дорогу разным людям или личности не хотели тебя слушаться. Но они рассматривали твой мир, как бледный и тусклый сувенир, на котором можно ещё немного поиграться в личность. А ты был не таким и поигрался уже по-другому, завзятой хитростью и дюжим характером, чтобы видимость ужаса спала на твоё небо ментального символизма личности.

Как будто Петербург прикрывает тебя самого и ты не можешь понять, что сам он смотрит тебе прямо в душу, а может уже притрагивается к ней, и где-то в глубине уважает по-своему. На сером плёсе Невы, или подскакивая под каменные своды мостов Петербурга, где ты любишь вечерами гулять по набережной. Этот мир не будет принимать заветного поля символа в душе, а только тонко намекает тебе, что психика — есть самый осторожный предмет воли и точность её мерила, как большая смелость всегда смотрит тебе вверх через плечо. Ты не можешь осунуться от этого чувства и сам строишь свой новый мир, под серыми балками на тыльной стороне мозга, когда в голове играет приятная музыка. Ты ждёшь свою классику и получаешь её в достоинстве, как бы обретая меру современного символизма, когда каждая деталь в новом свете почти та же, что и в прошлом, но изображает более гротескное поле мерцания лет. Этот опыт ты выключил уже в голове, а тени проносят смыслы по городу также близко, как ты, словно привидение проносишься над вечерним сводом упоения мира в любви. Этот символ накрывает тебя бездной личного самомнения и тешит отношением — прижаться к уже существующему порядку вещей во Вселенной. Какая бы она не была на сегодня, из какой глины не была бы вылеплена, но в страхе на неё ты уже не смотришь, а просто летишь, как чёрный ворон вдаль. Поднимаясь над тучами и возвышая свой человеческий образ мысленного обожания вечности жизни и продолжения её символа уже после нас.

Когда не можешь пережить такое

Когда ты держишь символ смерти в руке, то всё остальное отбрасывается и катится наружу, чтобы потом приоткрыть тебе другую завесу тайны. На ту, на которую ты ещё недавно смотрел бы и думал, что хуже уже никогда там не будет, а стало намного порочнее и тяжелее — предугадывать следующий шаг врага из твоего же скоротечного сознания в жизни. Она ведь тебе сегодня не подчиняется и даже не прикидывается дурочкой, а ты держишь ворона в руке, чтобы он стал ещё более своенравным и трепетным символом трагедии и мира в одной из рук твоей ненаглядной свободы.

«Так тому и быть», — подумал я немного и остановился напротив ларька, внутри которого стояло очень много всякой всячины, но трогать которую было категорически запрещено. Даже глазами, которые ходили туда-сюда и не оглядывались, как две череды бронзовых луковиц, когда-то изъеденных второсортной мусорной пакостью — быть намного умнее и лучше, чем ты сам на этом своём личном превосходстве быть мужчиной рока. Я стал им только потому, что выучил много глаголов красоты, а может я стал просто Эдуардом и мои веки спустились ещё ниже, чтобы увидеть ту самую настоящую смерть и рассказать о ней другим людям наедине.

Мои года не были очень муторными, как можно предположить с самого начала этой выдумки, но всё же ограничиться второсортной системой знания я как-то могу. Чтобы потом сказать себе самому, что было бы лучше и лучше учиться и постигать тайны своего мироздания, когда точно не знаешь куда они могу тебя привести. Я жил в Лондоне на самой маленькой улочке, которую можно себе представить и шёл необычным образом через весь постамент лжи, оборачиваясь напротив своей не свойственной гордости говорить ещё громче. Так как после очередного университета моя обналиченная книжка разума была переполнена формулами высшей математики и странствующими пехотинцами меры предвзятости всё к тому же космосу неуёмного слуха внутри самого себя.

А слышать себя я никак не умел, то есть не хотел, а Луиза на ломаном английском говорила, что в Перу так красиво и нам туда нужно обязательно съездить. Чтобы притронуться к необычайной влажности тропического воздуха и может посмотреть на местных крокодилов. Обсасывая очередную палочку мороженого я пошёл по летней улице Лондона и нашёптывал себе неуёмную фразу о будущем, которое может ждать меня с Луизой, а может повторять волшебные строки о семейном счастье. Его я не хотел избегать, но думать, что костлявая не заберёт мой символ вечности никогда и не станет уже похотью во второй руке, чтобы я там не надумал.

Был четверг, а может уже начиналась пятница. Я набрёл вечером на бар, а перед ним меня встречала необычная вывеска, из которой я узнал, что это шотландский паб с некоторой изюминкой и сахарным всплеском неимоверного тщеславия быть простым англичанином. Потом доводить свою скво до самоисступления и нервно почёсывать с утра свой толстый затылок, чтобы потом говорить самому себе, как был прекрасен этот вечерний и сладко пахнущий пивом паб. Но куда ни глянь — одни факелы и свечи или огни, которые могут тихо плыть по вечернему Лондону, чтобы забавить меня в пабах ещё больше, чем когда-нибудь мог бы говорить самый странный человек на этой Земле.

Я конечно не шотландец, но крепко стоял на ней. Я так хотел поскорее вырасти в своей профессии, что очнулся просто обычным продавцом в магазине мягких игрушек. Там на самой высокой полке был один большой медведь, который напоминал мне о детстве и о существе в своей скромной и вместительной голове. Которую я так не хочу вспоминать из прошлого, но не могу забыть и по сей день. Наверно трудно себе объяснить такое предубеждение, но я собрался и выпил немного эля, потом ещё немного и стало тепло, как в тихой и свободной ванне. Когда лежишь и не двигаешься, а волны маразма тебя захлёстывают всё ближе и ближе и так и норовят приоткрыть тайну необычной завесы, за которой ты живёшь.

А жил я на окраине Лондона и мог себе постоянно говорить всё самое лучшее, что происходило в моей голове каждое утро. Я закончил университет несколько лет назад, но думал, что смогу стать профессиональным скептиком и бизнесменом довольно быстро. Ведь юрист был из меня никакой, даже с образованием и я мечтал просто найти себе небольшое прибежище из тайн и знаков, которые таятся на каждой улочке Лондона. Там они ждали меня и сегодня, может в этом пабе, а может в моей голове, которая поворачивалась туда-сюда и мелькала, выискивая разных женщин. По сторону от которых ютились и их мужья, но как бы оборачивались и думали, что они одни на свете такие необычные и исключительные, что могут наслаждаться любовью в пабе и ни о чём не думать.

Теперь и я мог ни о чём не думать, но читал постоянно газету «New York Times», чтобы казаться себе быстрее лани и деятельнее дружеского пинка под зад, где бы мог оказаться не каждый прохожий. Ведь был я выходец совсем не из этих мест, а приехал я сюда из Нью-Йорка, чтобы побыть немного в тайной классической комнате без окон и дверей. А потом оказаться бы напротив своей воли искать пути символизма намного ближе к себе, чем тайна, которую сам разгадать никак не мог. Она таилась вокруг меня и очень раздражала моих женщин и любовниц. Я не был женат, но притворялся всем, что был и у меня огромный опыт в такой властной перемене настроений, которая бы нравилась женщинам ещё больше. Или бы хотела стать там самой большой куклой для битья, которую я не смог бы поранить, не зная кто я такой на самом деле.

Я ментально держал всё того же ворона в руке и он почему-то одёрнулся и показал мне на новенькую даму, которая только что вошла и села впереди меня. Она немного подморгнула и стала, как необычный призрак светиться вовсю, а потом нервно выпила вина и покраснела. Я также покраснел вместе с ней и ощутил небольшое прикосновение смерти, чтобы побыть немного в мысленной фрустрации и тени своего эго. На меня снизошёл дар первобытной логики движения вперёд и я отогнулся от стула, на котором сидел, чтобы понять, что сам я немного сползаю и дёргаю свою спину очень явно. Этот неловкий жест притянул взгляд дамы и она стала посматривать на меня всё чаще и чаще. Мы уже тогда думали друг о друге, а Луиза видимо спала дома и думала о Перу, куда хотела меня загнать, чтобы смотреть там на мысли нововылупленных крокодилов.

Я встал со стула и решил подойти первым. Ведь я был мужчиной Эдуардом и много видел в жизни, особенно ярко мне запомнились минуты перед победой моей команды по футболу. Я так кричал, что сорвал весь голос и не мог потом говорить несколько недель. Даму звали Софи и её тонкая кожа немного умилила мой взгляд, как будто бы поранила меня изнутри, чтобы напомнить, что я такой же мужчина как и все остальные. Софи была интеллигентной и очень образованной или хотела такой казаться, чтобы не влюбиться в неё не мог никто из мужчин. Когда бы просто взглядом охватил эту спесь синих глаз, и этим воспользовавшись — не увидел бы там осенний бриз английской набережной, которая была видна из окна паба. На этой нотке любви я весь похолодел или скатился немного назад и мы познакомились.

Среди милой беседы и странных вопросов Софи — я узнал, что она была меня моложе на пять лет. Что можно было бы видеть в ней и актрису, и даже врача, но больше всего она очаровала мой интуитивный стыд внутри мужской красоты. Там я нащупал много новых впечатлений, но делиться пока ни с кем не хотел. Ведь мои друзья Джейк и Дональд были очень безнравственными и могли просто меня подставить. Взять и на ровном месте преподнести не ту шутку или ославить меня своей прозорливостью насчёт моей прошлой жизни. Где нельзя составить точный автопортрет, ведь мне всегда тридцать лет и многое ещё впереди ждёт мой недоразвитый мозг, чтобы обдумать эту тщеславную Вселенную вместе с моей нетрезвой головой.

Софи работала официанткой в крупном ресторане недалеко от этого паба и мы разговорились на тему посетителей и самой работы. Оказалось у нас имеется много общего и тон сместился на её небольшую задницу, когда я совсем стал пьянеть и думать о лишнем. Так я вывел для себя небольшую формулу счастья, в которую можно вложить и женщин и трогательный мир символизма, в котором сам я живу по сей день. Я знал, что он когда-нибудь кончится и искал выход из этой непроходимой матрицы, чтобы пожить ещё немного в Лондоне и не переезжать обратно в Нью-Йорк. Ведь там можно было заработать денег намного больше и быстрее, но я хотел жить в месте, где старинная эстетика крепостей и древних замков окутывала бы меня своим волшебством и тайной и давала бы новые стимулы для роста внутри себя самого.

Я не был зазнайкой, но хотел постоянно чувствовать тело рядом с собой, а потом как бы, притрагиваясь — шептать ему о том чего никогда не совершится в жизни, но могло бы. Когда-нибудь в какой-то новоявленной традиции космической матрицы, а может по объяснению какого-нибудь мага из прожитой им жизни. Которую он воплощает уже в тысячный раз и хочет потом поделиться этим со мной, чтобы шутка за шуткой и я стал бы для него не только другом, но и проводником в разные миры магического символизма. Недоученное руководство к действию подвигло меня обдумать сегодня, что я могу принести для своей несостоявшейся жизни? Где я могу добыть для себя нужную часть недостающей матрицы, чтобы потом сложить её и предоставить вселенскому хаосу также естественно, как сам бы мог сделать себе завтрак?

Прошло два часа, а мне показалось, что прошла целая вечность. Мы так понравились друг другу, что пот со лба Софи стала сама мне вытирать, когда бы трогала мою душу и думала, что так будет продолжаться вечно. Я не думал о следующем дне, я хотел просто отдохнуть немного от работы и взял себе выходной в пятницу, чтобы немного расслабиться в слепой обстановке вокруг столов и приятной атмосферы затихающего ужаса. Почему он казался мне затихающим? Год назад при странных обстоятельствах около моего дома погиб один престарелый мужчина. Он жил у нас в доме много лет и был завсегдатаем самой старой общины данного района. Я видел, как несколько человек на улице угрожают ему, а потом сбивают его с ног и меткими движениями наносят удар за ударом. В такой обстановке любой другой добросовестный мужчина выбежал бы на улицу и дал им достойный ответ в уличной схватке со смертью.

Но я был сам собой не доволен и не вышел, а только увидел пошлый ужас убийства и моргнул несколько раз, пока совсем не окаменел от того чувства удушающего склепного превосходства смерти. Которая по сей день меня тревожит и притягивает ко мне воронов со всей улицы, когда я просто стою и курю на балконе или около дома. И наблюдаю весь этот бардак, из-за которого теперь страхи мучают меня и днём и ночью. В новостях я не услышал никакого совпадения с моими смутными мыслями и вообще ничего на данную тему ужасного случая во дворе. Но был просто обескуражен и выл от той летней трагедии, которую переживаю и по сей день, уже спустя год и более. Когда дрожу или вижу ворону около себя, а она так ловко подмигивает мне и говорит, что лучше бы я отпустил свои страхи на улицу и мне было бы более компетентно убеждать свой лёгкий космический промысел — торговать игрушками более предвзято и логично, чем я это делаю каждый божий день.

Дела в магазине шли как обычно и я не думал, что увижу за день много народа или буду стоять там и курить от безвыходности, что за целый день не увижу ни одного человека и мне не подмигнёт ни одна прохожая дама в фиолетовом пальто. А может и в чёрном, но даже вороны не знают, как трудно быть англичанином, когда ты ещё и Эдуард и не можешь переубедить своё внутреннее чутьё о том — чего ты сам не знаешь. Но о чём всё таки сакраментально догадываешься и думаешь прикинуть на своей остановленной голове внутри всё того же космоса и личинок, которые могут в будущем стать бабочками и улететь из Вселенной. Был бы я такой невообразимой бабочкой, чтобы таинственно появляться и исчезать там, где меня никто никогда не ждёт и не поджидает, а потом поворачивать свою душу в сторону только любимых мной людей. Где бы глыба маразма спадала, как тонкая лань из многолюдной очереди, в которой мне никогда стоять больше не придётся. Чтобы жить или проживать свою жизнь, а может покоряться чужой и опять проживать по кругу бытие, но уже не своей свободной жизни. А просто, побывав там плюшевым мишкой, из-за которого нет смысла застрелиться прямо сейчас или сделать что-то эдакое, чтобы вычеркнуть свою эпиграмму глупости из головы и больше её никогда не использовать на свете.

Тут Софи посмотрела на меня как-то очень ласково и немного приблизилась всем телом, а потом мы свились в клубок небольшого барного маразма и размахнули там очередным страстным романом. Опереться на который я могу на всю свою жизнь, но буду долго размышлять и постоянно представлять ворона в своей руке, чтобы он ментально помог мне расслабиться и найти выход из трудной ситуации, в которой ещё не было ни одного человека. Может туда никто просто не может попасть или это моё либидо играет чреватой сложностью и высыпает в ложной грусти, словно по капле песка и красных пятен на коже, которые зудят и щерятся внутри неимоверной тесноты памяти о прошлом. Там остались мои родители и думали, что я проживу богатую и счастливую жизнь и стану им помогать в будущем. Может они были бы правы, но ложная грусть не спадала с внутренней вены, а просто наполнялась кровью из сосудов моей новой любви.