Инстинкты: Жажда

Глава 1

ВНИМАНИЕ: строго 18+. Эта книга содержит нецензурную брань, подробные описания сцен грубого сексуального характера, темы психологического и физического насилия (в прошлом и настоящем), принуждение, дисбаланс сил, отсутствие согласия, кровь, травмы, токсичные отношения, газлайтинг, доминирование, ПТСР. Главный герой психически нестабильный антигерой. История не для слабонервных. Читайте исключительно на ваш страх и риск.

***

— Опиши наш мир одним словом.

— Дерьмо.

Мэлори Шоу

***

Мэлори ненавидела шум.

Не просто не любила, а именно ненавидела всей своей костной системой, каждым нервным окончанием, отточенным годами выживания в мире, где любой звук был предвестником скорой боли.

Потому что шум был языком насилия, который она выучила раньше, чем сам алфавит.

Первым триггером шел свист кожаного ремня, расстегнутого заботливой отцовской рукой.

Вот где крылось ядро её маленького ада под именем «жизнь», цоканье которого до сих пор заставляло её внутренности скручиваться в тугой узел. Ей было не то пять, не то шесть лет, когда она научилась читать этот звук как свой собственный прогноз погоды на день. Ремень, стягиваемый с отцовских джинсов, означал, что у неё ровно три секунды на то, чтобы сжаться в комок на полу, прикрыть лицо руками и зажмуриться так сильно, насколько это вообще возможно. Это редко помогало, ведь даже будучи слепым, сжавшимся в клубок ребёнком, она слышала абсолютно все: и этот мерзкий, тошнотворный свист кожи, рассекающий воздух, и этот равнодушный хлопок удара по её рукам, спине или ногам.

Вторым триггером было шипение масла во фритюрнице пиццерии, где она пахала по ночам.

Такой противный, высокочастотный визг, который можно было прочувствовать не только барабанными перепонками, но и зубами, которые скрипели друг о друга. Запах горелого жира въедался в волосы, одежду и кожу так глубоко, что никакой дешёвый шампунь из долларового магазина не мог выполоскать его полностью и оставлял на ней запах бедности. Запах того, что в их университете заботливо нарекали «обслуживающим персоналом». Теми самыми невидимками, которые приносят еду, убирают мусор и испаряются обратно в свою параллельную вселенную, где люди вынуждены экономить даже на тюбике зубной пасты.

Третьим триггером было рычание умирающего мотора доставочного скутера.

Эта дряхлая железяка заводилась только после ритуального пинка по корпусу и не абы как, а точно в определенное место рядом с выхлопной трубой, куда требовалось вложить силу и злость, дозированные до унции. Иначе мотор захлебывался, кашлял черным дымом и умолкал с жалобным стоном старой рухляди. За два года работы Мэл научилась бить в него точно и сильно, вкладывая в каждый пинок всю свою ярость к этому дерьмовому миру. Иногда ей даже казалось, что она пинает не железяку, а саму жизнь, пытаясь заставить её работать как надо.

Но больше всего на свете она ненавидела людей.

Их голоса, их смех, само их существование, состоящее сразу из нескольких факторов:

Гул толпы в метро по утрам, похожий на жужжание гигантского улья. Мэл всегда ехала, вжавшись в угол вагона, с надежно накрученными на шею наушниками в ушах, хотя музыку включать даже не пыталась, просто пыталась создать иллюзию барьера между собой и этим миром.

Стук пальцев раздраженных клиентов по стойке, такой нетерпеливый, высокомерный бит, ведущий с тобой отдельный разговор, в котором ты была не более чем дешевой функцией для немедленного исполнения их требований.

И смех.

Боже правый, как же она ненавидела их смех.

Не тот искренний звук, который она, наверное, уже нигде не слышала, о нет, она ненавидела тот особый, демонстративный, звенящий смех богатых людей, который всегда звучал слишком уж громко и самодовольно. Смех, которым они пытались заполнить все пространство вокруг, дабы выпятить свою важность на первый план, чтобы каждый услышал и понял — этим людям весело. Этим людям хорошо. Эти люди не ты.

Именно такой смех ударил ей в уши, когда дверь пентхауса в элитном жилом комплексе на Парк-авеню распахнулась настежь, явив на свет Тиффани Харрингтон собственной персоной, высокую и достаточно стройную девушку с идеально уложенными медовыми волосами и лицом, на которое было потрачено больше денег, чем Мэл зарабатывала за год. Платье от Versace облегало её фигуру как вторая кожа, пока колье на шее сверкало, словно затерянное сокровище нации. Тиффани была дочерью медиамагната, того самого владельца половины телеканалов страны, и она никогда не упускала возможности напомнить окружающим об этом, несомненно, важном факте.

В университете Тиффани время от времени снисходила до общения с «обычными» студентами, кто учился здесь не благодаря связям родителей и толстым кошелькам, а благодаря с трудом полученным стипендиям и кредитам. Считала она это чем-то вроде добровольной благотворительности и поводом блеснуть гордым: «Я не снобка», при этом само это общение, как правило, сводилось к тому, что она милостиво бросала пару слов пролетариату между занятиями, прежде чем унестись в облаке цветочных духов и самодовольства к своим настоящим друзьям.

Мэл была одной из этих «обычных» студентов. Они были в одной группе на факультете финансов, и Тиффани, видимо, находила какое-то извращенное удовольствие в том, чтобы иногда обращаться к Мэл с вопросами о лекциях или домашних заданиях, будто оказывала этим самым невиданную честь.

Прямо сейчас расфуфыренная блондинка смотрела на неё со смесью восторга и злорадного удивления.

— О боже мой, — шокировано протянула она, широко распахнув накрашенные глаза. — Мэлори? Это правда ты?

Мэл сжала челюсти, натягивая на лицо профессиональную улыбку, не достигнувшую её пустых глаз:

— Добрый вечер. Заказ на имя Моррисон. Четыре большие пиццы, острые крылышки и…

— Подожди-подожди-подожди, — торопливо подняла руку, обрывая ее речь, и улыбнулась еще более широкой улыбкой, обнажая идеально белые виниры. — Ты… ты, что, работаешь курьером?

— Да, — ровно ответила Мэл, перенося вес с одной ноги на другую из-за того, что термосумка на спине внезапно стала в два раза тяжелее обычного. — Могу ли я…

— Девочки! — заголосила Тиффани, разворачиваясь к квартире. — Девочки, только посмотрите, кто принес нам пиццу!

Конечно же, подобно акулам, почуявшим человеческую кровь в своей комфортной среде обитания, «девочки» тут же прибежали на зов своей хозяйки.

Мэлори узнала всех до единого в мешанине сияющих платьев и мерцания украшений от Chanel, Dior, Tom Ford и т.д. Это была так называемая элита всего университета, которая воспринимали своё обучение в нем как приятное времяпрепровождение между пышными вечеринками и избыточным шопингом.

Мэлори им совсем не завидовала.

— Это же Мэлори из нашей группы! — защебетала Тиффани, явно наслаждаясь моментом. — Оказывается, она подрабатывает курьером. Разве не мило?

Слово «мило» бледная курица протянула с такой снисходительной интонацией, что Мэл почувствовала, как её пальцы автоматически сжимаются в кулаки.

— Могу я получить оплату и уйти? — наперекор шёпоту внутренних демонов она выбрала цивилизованный подход. — У меня впереди ещё несколько заказов.

Но её слова потонули в бурном хоре их восклицаний:

— Ого, я даже не знала, что ты работаешь!

— Прямо как в кино про бедных студентов!

— А униформа-то какая! Такая… э-э… винтажная.

Мэл опустила взгляд на свой наряд богемы из выцветшей от старости красной футболки и оранжевой куртки с логотипом пиццерии «У Тони», которая была ей велика на два размера, и застиранные черные джинсы.

На фоне брендовых шмоток своих однокурсниц она выглядела как грязное пятно на белоснежном ковре. Существо из другого мира, где люди даже не думают о том, чтобы носить платья за десять тысяч долларов и не пьют шампанское стоимостью в тысячу баксов за бутылку.

— А знаете, девочки, почему бы Мэл не задержаться у нас и потусить немного? — предложила осененная озорной идеей Харрингтон. — Нам же как раз не хватает классового разнообразия на вечеринке, правда?

Свита ответила ей нестройным ворохом одобрительного смеха:

— Господи, Тифф, ты просто гений! Это было бы так мило!

— Надо поддерживать работящих девочек из простого народа!

— Прямо как социальный эксперимент.

У Мэл затрещало в висках. Ещё одна проблема на её голову. Они, что, всерьёз считают, что делают ей услугу? Да даже слепой идиот разглядел бы в этом предложении яд, щедро посыпанный сахарной пудрой.

— У меня работа, — уныло посмотрела на этих сучек Мэл.

— Ой, да брось, — впритык прижалась к ней Тиффани, опалив красочным амбре цветочного парфюма и выпитых коктейлей. — Я уверена, твой босс переживет.

— Не переживет, — коротко ответила Мэл. — Пожалуйста, просто оплатите заказ и дайте мне уйти.

Но Тиффани уже вцепилась в её плечо длинными накладными ногтями, покрытыми розовым гелем. Не больно, конечно, но с достаточно крепкой хваткой, чтобы дать понять безмолвное напутствие: это не просьба, милочка.

— Ну не будь такой букой, Мэл! Останься. Выпей с нами. Ты же и так никогда не развлекаешься! Вечно серьёзная и напряжённая, а всё, потому что отказываешься от веселья. Расслабься, малышка!

— Я не могу, — попыталась отстраниться Шоу, но чужая хватка только усилилась. — У меня впереди ещё три заказа, я должна…

— Вот, — Тиффани выудила из крошечного клатча, висевшего у неё на запястье, несколько крупных купюр и сунула Мэл в лицо. — Это покроет все твои заказы. Ещё и с хорошими чаевыми останешься. Теперь у тебя нет причин отказываться.

Мэлори бездумно уставилась на деньги в своей руке.

Три сотни. Больше, чем она зарабатывала за всю ночную смену.

На эти деньги она могла бы купить продуктов на всю неделю, оплатить часть счетов за общежитие, может быть, даже позволить себе новые кеды, потому что её нынешние буквально разваливались на части.

Но стоят ли эти деньги того, что она должна будет отдать взамен? Дурой она не была, а потому понимала, что на другую чашу весов ей придется положить собственное достоинство, ведь приглашали её не как гостью, а как циркового зверя, которого выставят перед всеми на потеху публике.

— Если ты откажешься, — голос Тиффани стал тише, когда она выпустила в него стальные нотки. — Мне придется позвонить твоему начальнику и пожаловаться на грубое обслуживание. Думаю, ты сама понимаешь, чем это может закончиться для твоей славной… карьеры.

Мэлори нахмурилась и подняла на щедрую клиентку взгляд исподлобья. Тиффани ответила дружелюбной улыбкой, вот только глаза были зеркалом души, и в её синем взгляде можно было спокойно разглядеть блеск ничем не скрываемого торжества. Стерва знала, что выиграла, загнав ее в тупик.

В конце концов Мэл не могла позволить себе потерять работу. Эта чертова задрипанная подработка на грани минимальной зарплаты была одним из трёх источников дохода, которые хоть и едва, но всё-таки позволяли ей сводить концы с концами. Если она потеряет её из-за конфликта с клиентом, а такие как Тиффани умели давить так, что не оставляли иных вариантов развития для скандала… то не сможет оплатить общежитие. Не сможет купить новые учебники. Не сможет есть, черт побери её вечно голодный желудок. А если она не сможет есть, то не сможет хорошо учиться. А если она не сможет учиться, её отчислят. А если её отчислят…

Ей придется вернуться домой.

К отцу.

Эта мысль была хуже любого кошмара. Хуже голода, унижения, да, дьявол её раздери, хуже всего на свете!

— Час, — протолкнула сквозь зубы Мэлори. — Не больше.

Триумфальная улыбка Тиффани могла осветить весь Манхэттен:

— Прекрасно! Девочки, освободите место на диване!

И Мэл втянули внутрь в иной мир.

Так, как будто порог этой массивной двери разделял мир на две совершенно иные реальности и теперь она оказалась внутри той, которую видела только на экранах телевизоров или в глянцевых журналах, оставленных в библиотеке богатыми студентами.

А всё потому что пентхаус был просто огромен. Этакое открытое пространство с панорамными окнами от пола до потолка, за которыми расстилался ночной город из тысячи огней, мерцающих как земные звёзды. Полы состояли из белого мрамора, в гостиной располагалась пара-тройка кожаных диванов и абстрактные картины на стенах, что, наверное, стоили больше, чем её почка. Кухонный островок со столешницей из чёрного гранита был уставлен бутылками алкоголя, названия которых ей даже прочитать было сложно и, нет, это было не только из-за разделяющего их расстояния.

О, и, конечно же, повсюду были разброшены люди. Десятки людей, одетых по последнему писку моды. Каждая деталь их гардероба кричала о принадлежности этому незнакомому и мерзкому миру, в который Мэл не повезло попасть на некоторое время.

Чьи-то игривые женские ручки усадили её на диван в углу гостиной. Свет тут был приглушен особенно сильно из-за цвета ламп, которые создавали атмосферу ночного клуба.

— Выпей, — кто-то сунул ей в руки бокал.

Мэл посмотрела на темную жидкость, что было бренди, судя по запаху. Она никогда не пробовала бренди, впрочем, как и весь остальной алкоголь, если не считать дешевое пиво, которое иногда пил отец и которым он иногда делился с ней в особо «добрые» дни.

— Я за рулем, — попыталась она отказаться.

— Один бокал не повредит! — настояла хихикающая Тиффани. — Да и скутер твой — это не совсем машина, разве нет?

Мэл сделала глоток.

Жидкость в ту же секунду обожгла горло, оставив за собой след из терпкого тепла и липкой сладости. Не противно, но и не приятно. Просто… странно. Наверное, потому что она ничего не ела с утра, так как экономила на еде, чтобы заплатить за новый учебник по экономическому анализу.

— Ну вот, уже лучше! — с комфортом устроилась рядом Тиффани, закинув ногу на ногу. — Теперь рассказывай, каково быть бедной студенткой? Мне всегда было так любопытно!

Шоу на мгновение почувствовала себя представителем дикого племени из неизведанных джунглей Амазонки.

— Нормально, — равнодушно пожала она плечами. — Живу, учусь, работаю, иногда сплю, если везёт. И так по кругу.

— Но как ты всё успеваешь? — встряла другая девушка из группы поддержки Харрингтон, кажется, по имени Милли, присаживаясь на подлокотник дивана. — Типа, я пыталась устроиться на стажировку прошлым летом, и это было так тяжело! Три дня в неделю по шесть часов, я просто умирала от усталости.

Мэл посмотрела на нее.

Милли ответила серьёзным взглядом, явно ожидая сочувствия.

И тогда Мэлори вдруг одолело желание рассмеяться ей прямо в лицо. Или заплакать. Ну или на худой конец разбить бокал об этот идеальный стеклянный столик и посмотреть, как стекла разлетятся на тысячи мелких осколков.

— Я работаю пятнадцать часов в день, — безэмоционально отчиталась она. — И у меня три работы. Библиотека, служба доставки и репетиторство. Плюс полная нагрузка в университете. Успеваю, потому что, если не буду успевать, то вылечу. И тогда мне придется вернуться домой. А домой я не вернусь. Даже если начну умирать от усталости, по крайней мере умру здесь на своих правилах.

Над их столом повисла неловкая тишина.

Девушки переглянулись друг с другом с таким видом, будто Мэл сказала что-то максимально неприличное. А затем Тиффани рассмеялась легким, небрежным смехом и мгновенно стёрла всё напряжение.

— Боже, ты такая драматичная! Ну ладно, хватит о грустном. Давай лучше выпьем ещё!

Она снова наполнила бокал Мэл новой порцией выпивки, не дожидаясь ответа.

А потом ещё раз.

И ещё.

Мэл, естественно, пыталась отказываться, но каждый отказ встречал такой громкий хор разочарованных возгласов, что проще было просто пить. Она слишком устала сопротивляться. Пустой желудок и пятнадцать часов на ногах сделали своё дело — второй бокал ударил по тормозам, а дальше инстинкт самосохранения просто уснул. Алкоголь делал мир мягче и терпимее, а потому это даже играло ей на руку. Голоса вокруг слились в один протяжный гул, превратившись в безликий фон.

И… время текло странно.

Мэл не знала прошел ли мимо нее один час или целых два, потому что сосредоточиться на часах ей попросту не давали. Рядом постоянно кто-то был и задавал вопросы, которые, на первый взгляд, были невинными, но по факту скрывали острые шипы насмешек.

— Это правда, что ты живешь в общежитии с ещё одной соседкой?

— Да.

— Боже, я бы умерла. У меня собственная квартира, и даже там мне тесно, потому что родители поскупились на вариант с гардеробной.

— Твои родители гордятся тем, что ты попала в наш Лэнгстон?

— Мой отец считает, что я зря трачу время. Мать боится, что прогорит стипендия.

— Ой. Это… ну… грустно.

— Кстати, где ты покупаешь одежду? Напоминает одну линейку про уличный стиль…

— Секонд-хенд. Футболки там стоят по три доллара за штуку.

— Вау. Типа, экологично!

Где-то между четвёртым и пятым бокалом она начала наблюдать. Это было чем-то вроде защитного механизма, когда мир вокруг становился настолько подавляющим, что угрожал погубить уже её, она отстранялась от него и превращала окружающих людей в сплошные паттерны, шаблоны или обыкновенные функции. Лишала их всякой индивидуальности и превращала в понятные только ей мешки с костями.

Вон там, у барной стойки, стоял Картер Бронсон, будущий сенатор штата, если верить его отцу. Многие готовились к его выборам заранее и вокруг него уже собралась определенная группа почитателей. Сейчас он целовался со своей светловолосой девушкой, той ещё сногсшибательной красоткой в белом платье, которая не замечала, что другой рукой он жадно сжимал бедро брюнетки в красном. Мэл знала, что он изменял ей. Да что там, все знали это. А еще ходили слухи, что тренер как-то застукал его в душевой с парнем из команды по плаванию, но это дело быстро замяли, позволив Картеру продолжить играть в гетеросексуала сейчас и идеального политика в будущем.

Дальше, на диване напротив, гордо восседала Изабелла Хартфорд, наследница модной империи. Красивая обладательница болезненно худой фигуры с выпирающими ключицами и с запавшими синими глазами, которые не отрывались от столика с едой и пиццей в руках говорившего с ней парня. Потом парень оставил её одну, и она подошла к столу, взяв в руки кусок пиццы, который понюхала, а после поставила обратно. Потом снова взяла. Снова положила. Классическое расстройство пищевого поведения. Девушка, у которой было абсолютно всё, не могла позволить себе съесть кусок пиццы без ущербного чувства вины.

А вот тот парень в углу, с пустым взглядом и дёргаными движениями, был капитан хоккейной команды. Мэл не помнила его имени. Знала только, что его отец известный филантроп, который спонсировал наркологические клиники. Ирония судьбы: сын богача, борющегося с наркозависимостью, сам сидел на жёстком кокаине. Но пока отец продолжал покрывать его срывы, оплачивать команду адвокатов и замазывать скандалы, всё было в порядке.

К чему же она вела?

К самому простому выводу, все, абсолютно все они были сломаны.

Каждый человек в этой комнате нёс за собой багаж травм, зависимостей и комплексов, лекарство от которых не могло купить ни одно ухищрение богатых мамочек и папочек. Потому что речь шла не о новой машине или брендовой вещи, а о смысле их существования.

Ведь, если подумать, в чем оно вообще заключалось?

Трахались они с кем попало, а всё из-за раздиравшего изнутри отчаяния. Пили и кололись они не ради веселья, а чтобы заглушить ту жужжащую, гнетущую пустоту внутри, которую не могли назвать, но постоянно чувствовали. Улыбались они только для поддержания вида, что счастливы, но глаза при этом имели мёртвые.

Мэл видела их насквозь.

И вызывало это не сочувствие, а ледяное презрение.

Потому что они сами погрязли в этих проблемах, хотя у них был выбор. У них были деньги, связи, тысяча разных возможностей. Они могли пойти к лучшим психологам или клиники и получить взамен лучшую помощь. Но вместо этого они топили свои проблемы в алкоголе, сексе и наркотиках, а всё, потому что так было проще. Всё, потому что никто не говорил этим избалованным придуркам «нет».

А у Мэл выбора не было.

Она выживала, потому что другого варианта не было. Она работала, потому что иначе — голод. Она училась, потому что иначе — возвращение к отцу. У неё не было роскоши ломаться. Не было денег на терапию, на реабилитацию, на «поиск себя». Мэл была сильной, ведь мир заставил её такой быть.

И эти жалкие, избалованные, напуганные дети богачей, которым заботливые родители или ещё более лизоблюдные нянечки с детства подтирали зад крупными банкнотами, осмеливались жалетьеё. Осмеливались смотреть сверху вниз и видеть существо низшего сорта.

Ебаные паразиты.

Когда её терпение окончательно лопнуло, когда воздух в помещении стал слишком густым и липким от их смеха, их запахов, одного их присутствия, Мэл поднялась с дивана.

Мир в ту же секунду качнулся и ноги невольно подогнулись. Она схватилась за спинку дивана, удержав равновесие из-за кружащей головы. Бренди оказался сильнее, чем она думала. Наверное, не стоило так много пить, эскапизм вреден, когда его смешивают с алкоголем.

— Куда ты? — окликнула её надувшая губки Тиффани.

— Подышать, — буркнула Мэл и протиснулась сквозь толпу, ловя на себе их любопытные взгляды и обрывки спутанных разговоров:

— Это кто?

— Курьерша. Тиффани притащила для развлечения.

— Ну и жесть.

Шатаясь, она прошла мимо кухни, где кто-то делал коктейли, мимо коридора и парочки, целующейся прямо у стенки, и с большим облегчением вышла на балкон. Музыка здесь была тише и одной этой мелочи было достаточно, чтобы утихомирить всех её демонов.

Мэлори сделала глубокий вздох, а за ним ещё несколько. Лёгкие жадно хватали кислород, остужая разгорячённую голову и принося какой-никакой, но порядок в мысли.

Успокоившись, она подошла к балюстраде и оперлась на её перила руками, с комфортом подавшись вперёд, чтобы опустить голову и посмотреть на пол под ногами. Бетон был чист и заботливо подметён обслуживающим персоналом. Даже здесь, на балконе, не было ни единой пылинки. Почему-это разозлило её ещё сильнее.

— Ебаные паразиты, — прошептала она в ночную темноту.

А потом, снова, но громче:

— Какие же они все сломанные.

Голос её охрип от усталости и алкоголя в теле.

— Покупают себе иллюзию жизни за папины деньги, — продолжала она, разговаривая сама с собой. — А внутри — экзистенциальная дыра размером со всю нашу блядскую вселенную. О, и, конечно же, трахают всё, что движется, в отчаянной попытке почувствовать себя живыми.

Мэлори замолчала, прислушиваясь к собственному дыханию и гулу ночного города, закончив едва слышимым и обращённым к себе:

— Жалкое зрелище.

Она не ожидала ответа, так как думала, что одна.

Но тут, слева от неё, раздался резкий вздох. Без испуга, что было примечательно, скорее с намёком на искренне изумление.

Мэл дёрнулась и рывком выпрямила спину, оборачиваясь в сторону звука и впиваясь руками в перила, чтобы позорно не грохнуться наземь.

В углу балкона, прислонившись к стене и почти сливаясь с тенями, стоял человек.

Черт, сколько он здесь? Сколько уже услышал?

Ворох беспокойно сменяющих друг друга мыслей иссяк, потому что он шагнул вперед под полоску света, льющегося из окна коридора, предоставив вид на его лицо.

Первой мыслью было: ангел.

Второй: падшийангел.

Парень был высоким, по крайней мере точно под метр девяносто, с телосложением пловца или теннисиста, но не как у перекаченного качка, а какое бывает только у изящного атлета. Темный костюм сидел на нем идеально, но общий официоз портило отсутствие строгого галстука или бабочки, придавая образу больше легкости и дыхания двумя расстегнутыми первыми пуговицами, что приоткрывали вид на ключицы.

Но главным был не его наряд, хотя, право слово, Мэл всегда считала, что богатую нечисть украшает исключительно их наряд, а не наоборот. Главным достоянием ожившей напротив неё скульптуры были волосы цвета платины, аккуратно уложенные назад, приоткрывая вид на такой же идеальный лоб, и лицо. Это, наверное, была та самая искусственно выведенная красота, которая встречается один раз на миллион, либо которую покупают за эти самые миллионы у самых гениальных пластических хирургов. Вот только лицо, которое смотрело на нее сейчас, мозоля глаз высокими скулами и тонкими устами, было слишком безупречным, чтобы быть просто искусственным.

Казалось бы, бог или дьявол уже должны были устать от совершенства сотворенного ими создания, но вскоре Мэл наткнулась на его глаза и что-то в её грудной клетке сжалось. Глаза у него были цвета арктического льда. Такого капризного прозрачно-голубого цвета с холодным, пронзительным светом в их глубине, который поглощал все живое.