Любить Дженевив

Николь Ава Келлер

Любить Дженевив

Посвящается тем, кто любит злодеев.

От Томаса

Мне бы очень хотелось, чтобы вы полюбили её так же сильно, как люблю её я. Очаровательную, изысканную, таинственную и невероятную. Мою Джен. Смотрите на неё так, словно она – ваш последний шанс на беззаботную жизнь. И никогда не пытайтесь оскорбить её своим осуждением. Думаю, она всегда знала, что делает. Всё, что оставалось мне, – это безответно любить её. Позволить сердцу гнить, придушив в себе здравомыслие, от непонимания, но осознания всей вмиг свалившейся на меня правды.

1

Я заправила за ухо выбившуюся прядь волос цвета льна с карамелью и отвернулась, пропуская мимо ушей монотонные речи священника. Погода в день похорон насмехалась над нами. Вечерний ветер, пропитанный моросью, нёс с собой едва уловимый аромат тлена. Плотный утренний туман окутал горстку скорбящих, столпившихся у края свежевырытой могилы. Я потёрла озябшие ладони, сделала шаг вперёд и бросила на крышку гроба одинокую жёлтую розу.

Дакота мертва. Студентка второго курса жестоко растерзана и найдена у порога часовни. Лондон уже начал шептаться, и почти каждый повесил преступление на группу сектантов из ближайшего посёлка, якобы рыскающих по лесу в жажде крови и божьего благословения. Но на самом деле они никогда не марали руки человеческой кровью. Истина в том, что полицейские гоняются за призраками, избегая встречи с настоящим мясником. Мы – та правда, которой они страшатся.

Томас взял меня за руку, отчего я громко втянула ноздрями воздух; делать подобное на людях совсем не этично. Я украдкой взглянула на его лицо и заметила, как уголок его губ приподнялся. Восхитительный джентльмен со второго курса, который отдал своё сердце естественным наукам, смотрел на меня своими большими глазами, словно мы не находились на похоронной церемонии, и он вовсе не нарушал приличия.

– Патологоанатомы находят смерть красивой? – спросил он, шмыгая носом от осеннего холода.

– В каком-то смысле. – ухмыльнулась я, всматриваясь в его лицо. – Скорее манящей. Для людей, имеющих отношение к медицине, смерть подобна религии. Тьма отвечает нам холодным, пустым взглядом, в котором мы ищем намёк на продолжение жизни, а не дразнящее нас вечное «ничто».

– Как поэтично, Морис. – Томас улыбнулся и отпустил мои пальцы. – Возможно, стоило отдать предпочтение книгам?

Я закатила глаза.

– Как вам спектакль? – вмешался Теренс. – Думаю, Дакота была бы в восторге.

– Спектакль? – поморщилась я, взглянув на друга через плечо. – Мы на похоронах, Теренс. Такое даже для тебя чересчур.

– Она ведь хотела быть актрисой, – начал оправдываться он. – Думаю, столько внимания, пусть даже и после смерти, ей наверняка в радость.

– Ненавижу кладбища. – Мэгги окинула меня стеклянными от ветра глазами, тут же поджав губы. – Этот инспектор с нас глаз не спускает. Если он догадается…

– Не догадается, – не дала закончить я. – Ведём себя, как подобает скорбящим, но не переигрываем; как я и говорила, никаких слёз. Они знают, что мы не скорбим.

Мои друзья закивали головами. Томас пристально посмотрел мне в глаза, выискивая в них хоть каплю сожаления. Нет, не сегодня. Я расправила плечи и пошла вслед за толпой серых лиц, которые, словно привидения, двигались к своим автомобилям. Мисс Крессит останется даже в самых гнилых сердцах. Те, кто любил её, будут носить жёлтые розы на её могилу каждые выходные. И, несмотря на всю скорбь, любовь и сожаление, тех, кто ненавидел её, всегда будет больше.

***

Я встряхнула мокрыми волосами и закуталась в полотенце. Сквозь морось в небольшое, высоко расположенное окно, до которого я не дотягивалась, пробивались лучи утреннего солнца. После отъезда матери в Америку в моём доме стало совсем тихо. В гостиной больше не пахнет выпечкой, а огонь в камине приходится разжигать самостоятельно, ведь мать распустила всех слуг. Она считает, что жизнь в Академии пойдёт мне на пользу больше, чем холодное пустующее поместье. Признаться, сосуществовать с ней, когда она находится за восемьсот миль от Лондона, гораздо проще, ведь мы слишком разные для совместной жизни. Моя мать – морской биолог, как и её новый муж. Научные экспедиции – их лучшие свидания. Моя страсть к судебной медицине вызвала бурное негодование с их стороны. Тема смерти стала недопустимой, и как будущий судмедэксперт я, признаться, от этого страдала.

Пройдясь расческой по спутанным локонам, я вновь мельком взглянула на письмо, отправленное тётушкой из самой Венгрии. Я не решалась отправить ответ, как и она не соизволила явиться на похороны отца.

В моей комнате пахло вишней. Палочки благовоний, подаренные Иден на прошлое Рождество, дымились в небольшой вазочке, наполняя комнату приторным ароматом. Их привёз её отец из каких-то дальних, наиболее приближенных к холоду стран. Я раздвинула шторы и выглянула на улицу, окутанную плотным туманом, сквозь который пробивался белоснежный свет уличных фонарей. Лондон – город-призрак. Здесь живут людские осязания, разочарования, потери и без конца бурлящие страхи. Осенний час – самое тёмное время для Англии.

Я сморщила нос, будто в воздухе запахло разложением. Дразня лёгкие свежей порцией воздуха, я подошла к шкафу и выудила из него платье с двумя подкладками и приятной для глаз алой юбкой. Верх казался мне нудным – корсет и уплотнённые красные рюши.

На первом этаже раздался мимолётный цокот, за которым последовал настойчивый грохот в дверь. Я накинула пальто и сбежала по лестнице. Признаюсь с долей стыда: мой дом нельзя назвать уютным; скрипящие двери, роскошные ковры, а на стенах – гобелены с изображениями диких зверей. Мой отец при жизни любил охоту.

Я открыла дверь и оперлась на дверной косяк. Бледное лицо моего товарища, казалось, сияло под прикосновением прохладных дождевых капель. Губы скрывал густой табачный дым, который окутывал непроглядной пеленой его тёмную фигуру. Он выбросил окурок в мокрую траву, после чего решительно переступил порог и встряхнул влажными волосами в миллиметре от моего лица. На его устах заиграла лукавая улыбка, которая сияла ярче, чем золотистые пуговицы на его сюртуке.

– И вам доброе утро, Томас. Никаких манер.

– Это не то, чем я могу похвастаться.

– Чтобы завоевать сердце девушки, быть просто «отличным учёным» недостаточно.

– Значит, вы, мисс Морис, признаёте, что я способен завоевать ваше сердце?

– Нет, я так не думаю.

– Ох уж этот твой властный тон.

Томас дьявольски усмехнулся, прежде чем раскрыл зонт над моей головой. Под ногами скрипел мокрый асфальт. Земля казалась дикой, голодной, и я могла сказать наверняка: Томас тоже ощущал это. Мальчик, которому свойственно чувственное восприятие мира. Зачастую он вёл себя, как перевозбудившийся ребёнок. Носился туда-сюда, но, когда дело касается науки, острые черты его лица обретают чрезмерную серьёзность.

Как истинный джентльмен Томас открыл мне дверь, и я села в автомобиль, пряча руки в складках юбки. Я пыталась рассмотреть вид за запотевшим стеклом: улица, затерявшаяся среди клубов видимого аэрозоля и лёгкого осеннего дождя. Мы переглянулись, прежде чем машина тронулась с места. Томас барабанил пальцами в перчатках по рулю, отбивая неровный ритм.

Мои ладони вспотели. Я развязала шарф и откинулась в пассажирском кресле, наблюдая, как свинцово-серые тучи пускают по небесным просторам первые искрящиеся молнии. Ветви за окном свистели, подчиняясь резким порывам колючего ветра. От представления прикосновений его костлявых пальцев мне становилось дурно. Никогда не любила сырость. Томас остановился на опушке наполненного жизнью леса возле усадьбы. Резиденция Креста – аристократы, самые богатые люди Лондона. Здесь проживает губернатор со своей семьёй. Слуги готовы драться за рабочее место, ведь, несмотря на скверный характер, мистер Креста платит щедро.

Томас продолжал постукивать пальцами по рулю, при этом напряженно поглядывая на приоткрытый портсигар. Он пытался бросить курить, что казалось мне невозможным, ведь все наши друзья в этом плане грешны. Мои губы дрогнули в улыбке. Я вздохнула и потянулась к портсигару, на что Томас мягко шлёпнул меня по руке.

– Мне известно, что профессор Руссу предпочитает не тратить время на глупые вопросы. Выкуришь сигарету – считай, провалила своё первое вскрытие.

– Печёшься о моей успеваемости? – Я прищурилась, всматриваясь в его лицо.

– Не хочу, чтобы меня обзывали «другом неудачницы», – ответил он, пожимая плечами.

– Очень смешно, Кларенс, – ответила я, закатывая глаза. – Никто не даст мне в руки скальпель.

– Почему ты так категорична? – удивился он. – Если твоё предназначение – копаться в разлагающихся телах, запасись терпением и жди, когда подвернётся случай сделать это полноценно и блестяще, Дженевив.

Задние двери открылись, и ледяной ветер мгновенно хлестнул меня по щекам. Мой наполовину спящий друг упал на сидение, прежде подложив небольшой портфель под голову. Его растрёпанные белокурые, как только что выпавший снег, волосы знатно намокли. Прозрачные капли скатывались по лбу, прежде чем упасть на шерстяные тёмно-синие коврики. Джереми укутался в кремового цвета пальто, открыл глаза и лучезарно улыбнулся. Порой он напоминал мне Чеширского кота из сказки.

– Выглядишь очень «отдохнувшим», – заметила я. Томас выехал на дорогу.

– Чувствую себя так же. – Он вздохнул и приподнялся. – У меня сегодня вводной курс по защите прав, так что порядок.

– И каково это? – поинтересовался Томас.

– Что именно? Перебрать с настойкой в день вводного курса по защите прав или учиться на юридическом факультете?

– И то, и другое.

– И то, и другое – гадость, Томми. Веди автомобиль осторожно; не хочу, чтобы меня стошнило на твои синие коврики.

Я прислонилась щекой к окну, наблюдая, как лес движется в одном темпе с нами. Джереми задремал под слащавый говор Томаса с безупречным британским акцентом, которым я без конца восхищалась. Порой, если говорить честно, даже немножко завидовала. Я украдкой посмотрела на него: длинные, беспрерывно дрожавшие ресницы делали его лицо ещё более изящным. Он сжал губы в одну ровную полоску, неотрывно наблюдая за усыпанной пожелтевшими листьями дорогой. Он садовник, который сделает для своего сада всё, что может, и даже больше. Томас готов состригать каждый листик, заботясь о своём будущем. Именно поэтому его покойный дедушка сделал всё возможное, чтобы его внуку досталось место в Академии.

Академия Святого Марка спрятана за двумя толстыми горами. С высоты Академии можно было увидеть изумрудного оттенка озеро. Одинокая и недоступная для простолюдинов, она славилась своей потрясающей учебной программой. За место в Академии боролись даже иностранные студенты, что уж говорить о британцах.

Центральный корпус делится на два общежития – мужское и женское. Мы нередко остаёмся там в зимнее время, когда начинаются циклоны и погодные условия становятся непредсказуемыми. К примеру, таинственная мгла, окутывающая горные склоны. Или ледяной ветер, треплющий облысевшие ветви деревьев. Осенью, пока есть возможность, мы предпочитаем коротать время в собственных поместьях, по крайней мере, так было до тех пор, пока моя восхитительная мать не распустила всех слуг и не сослала меня с вещами в Академию.

Я застегнула пальто на небольшие пуговицы и укуталась шарфом, пока автомобиль мчался по крутой дороге вверх. Позади нас – пять дорогостоящих машин и шесть возбуждённых студентов. Джереми устало потёр глаза и откинулся на сидение. Его пушистые волосы спадали на лоб, прикрывая брови. Томас остановился у ворот и, пока дворецкий Константин приветствовал вновь прибывших, рылся в бардачке в поисках моих перчаток.

– Оставь, нам ведь недолго торчать на улице, – мягко сказала я.

– У тебя быстро немеют пальцы, – заметил он и протянул мне найденные перчатки.

Томас припарковался и вышел на улицу, чтобы раскрыть зонт над моей головой. По небесной глади пронесся раскат грома, как предвестник грозы. Погода в горах не щадящая. Я взяла Томаса под руку и встала за небольшой группой студентов, которые расписывались кровью в дневнике Святого Марка.

– Омерзительно. – Джереми недовольно цокнул языком. – Ненавижу иглы, в особенности ржавые и старые. Почему расписываться нужно именно кровью? Во мне есть жидкости и поинтереснее.

– Я чувствую этот чудесный аромат, мистер Креста. Поменьше разговаривайте, иначе к занятиям вас не допустят, – пробубнил дворецкий Константин, отчего я негромко рассмеялась.

– Это олицетворение клятвы. Кровь символизирует верность, в данном случае – правилам Академии, – философствовал Томас.

– Тогда я могу не расписываться.

Я усмехнулась и шагнула вперёд. Директор Кавендиш сдержанно кивнул нам и протянул дневник из пожелтевшего пергамента. Я перевернула страницу и позволила дворецкому проткнуть мне палец. Кровь начала просачиваться сквозь тонкий лист. Я провела концом пера в попытке вывести аккуратные заглавные буквы. Директор был немногословен, но его лицо выражало явное удовлетворение.

Пройдя формальности, мы проследовали в вестибюль. В огромном камине потрескивали дрова. Мерцающий огонь отбрасывал причудливые тени на студентов, которые расположились на небольших кожаных диванчиках. Справа – широкая лестница, разделяющая помещение надвое. Пространство объединяли молочно-кровавый оттенок стен и красное дерево.

Томас поспешно вступил в разговор с одним из профессоров, преподающих естественные науки второкурсникам. Джереми болтал со своими сокурсниками, а я выискивала полусонные лица друзей в толпе первокурсников. Директор Кавендиш, скрипя зубами, всматривался в возмутительно счастливые лица Теренса и Иден.

– Иден что-то приняла, уж больно весёлая, – заметил Томас.

– Она всегда «что-то» принимает, и это «что-то» – заваренные травы, которые помогают держать нервы под контролем, – вмешалась подруга, прислонившись плечом к стене. – Твоё стремление к совершенству – это чудесно, но прекрати пытаться исправить нас, Томми.

– Я и не пытался, – явно оскорблённый, Кларенс поспешно отвернулся.

Иден, взяв меня за руку, невольно сдержала мой порыв прижать юного учёного к своему сердцу. После смерти дедушки Томас позволил своей чрезмерной заботе окутать нас, словно пуховым одеялом. И я не возражала, стремясь предотвратить превращение его сердца в одну большую анестезированную рану. Теренс мягко стукнул его кулаком в плечо, на что Кларенс ответил лишь сдержанной улыбкой.

Директор Кавендиш поднялся на несколько ступеней, возвысившись над студентами, словно над муравейником, который жаждет раздавить ногой. Дворецкий, утерев бусины пота носовым платком, помчался навстречу опоздавшим. От бархатного голос мужчины, которому на вид было не больше сорока пяти лет, отвлекал волшебный аромат свежеиспечённых булочек с корицей. Повара с наступлением рассвета творят кулинарные шедевры для праздничного ужина. Я вздохнула, сдерживая улыбку, ведь директор буравил меня взглядом.

– В первую очередь хочу поприветствовать первокурсников. Если вы здесь, значит, ваше развитие в выбранном вами направлении приемлемо. Справа, – директор махнул рукой на раздвоенную лестницу позади себя. – комнаты для леди. Соответственно слева – территория джентльменов. Попрошу соблюдать правила приличия и не покидать свои комнаты после полуночи. Если Константин поймает вас, ваше обучение в Академии Святого Марка закончено.

– Вот что происходит с мужчинами, когда они не женаты, – прошептала Иден мне на ухо.

– У тех, кто прошел на второй год обучения, есть повод для гордости. Поздравляю вас с законченным первым курсом и спешу сообщить, что ваш отдых завершен. Отныне профессора будут лишь направлять вас; каждый ваш день будет строиться на практике и самостоятельности.

– Поэтому стоит воздержаться от употребления, дабы не спутать кишки с цветами, – сказал Томас, вынуждая Иден скорчить недовольную рожицу.

– Третий и четвёртый курсы, добро пожаловать домой. Как и второй курс, вас ожидает практика. Четвёртый курс, в декабре профессора распределят вас в соответствии с вашими профессиями по разным странам, где вы будете сдавать свой последний экзамен. А теперь первокурсников прошу следовать за горничными. Они отведут вас в комнаты. Остальные – на занятия.

Томас отвесил мне джентельменский поклон и поспешно зашагал в сторону пятого корпуса. Я вышла на улицу, сильнее кутаясь в верхнюю одежду. Под искрящимися молниями я мчалась к седьмому корпусу – с остроконечными башнями: отдалённое место для тех, кто любит копаться в разлагающейся плоти. Я нырнула в нужные двери и протянула горничной пальто. С этого года служанки блуждали, словно привидения, – молча. За пустую болтовню студентов лишали стипендии, а служанок – работы. Академия Святого Марка жила поддерживаемыми директором старыми законами.

– Прошу всех в класс, – сказал мистер Руссу, распахнув двери.

Я невольно выпрямилась под тяжелым взглядом профессора. Порой его глаза наполнялись злодейским сиянием, которое стремительно проникало в сердца наиболее приближённых к смерти. Под руководством и тяжёлой рукой Эдмунда Руссу не было верующих. В классе анатомического театра мы все были грешны.

Я присела на высокий стул, наблюдая, как профессор проследовал к укрытому белой тканью хирургическому столу. В воздухе витал запах карболовой кислоты и разложения, от которого только лишенный обоняния не способен ощутить рвотные позывы. На полу – опилки. Томас был прав: Руссу никогда не тратит время попусту.

– Кто скажет мне, – вдруг произнёс он, – в чём заключается привлекательность яда для убийцы?

– В его незаметности, – ответила Мария.

– В какой-то мере да. – Профессор кивнул. – Ещё?

– Яд – довольно хитрый метод, – сказала я, расправив плечи, словно ворон, собравшейся вылететь из стаи. – Не требующий физической силы и полного контроля над ситуацией; достаточно лишь тщательно спланировать и выбрать подходящий вид смертельного эликсира – и «вуаля»! Жертва готова.

– Именно! – Восторженно хлопнув в ладоши, профессор стянул белые простыни, «оголяя» мёртвое тело. – Мисс Одетта Чарльз. Проходила практику в Молдавии в семье известного магната. После двух месяцев пребывания мисс Чарльз стала нервной и была уверена, что за ней следят. Академия получила десяток писем, в которых студентка четвёртого курса умоляла отправить за ней дворецких во избежание скоропостижной кончины. И, как можно увидеть, – профессор тыкнул пальцем в сторону мёртвой девушки, – она мертва.

– Она студентка Академии? – ужаснулась я.

– Увы… – Его густые брови задумчиво сместились к переносице. – Мне удалось сделать копию её последнего письма. Прочтите и озвучьте свои предположения.

По моим рукам пробежал мгновенный холод. Я провела подушечками пальцев по изящным чернильным буквам и непроизвольно прислонилась спиной к высокой спинке стула.

«Академия Святого Марка

Директору Кавендишу

Я больше не могу здесь находиться. Это едва ли можно назвать практикой! Отовсюду пахнет смертью, директор. Я под постоянным надзором. Я готова поклясться собственной матерью: меня преследуют. Лучше признаться живой, чем унести с собой причину возможной смерти в сырую землю. Дело в том, что, будучи ещё в стенах Академии, я стала жертвой, как я думала, чей-то зловещей шутки. Мне приходили анонимные письма, в которых подробно описан каждый мой недобрый поступок. И некоторые из них – хуже смерти. Аноним выдвинул одно единственное условие: пройти практику в Молдавии в семье Даскалу, и только тогда мои секреты будут навечно сокрыты. Я вновь прошу вас прислать за мной дворецких, чтобы я могла вернуться в Академию. Если мои слова – пустая трата чернил, попрошу вас об ином: отыщите того, кто направил меня в это пекло.

Одетта Мэри Лилла Чарльз»

2

– Что нам известно о магнате? – Каспер вытянул шею, стараясь рассмотреть внешние повреждения на теле студентки.

– Мужчина в возрасте сорока двух лет. – Мистер Руссу задумчиво расчесал подбородок. – В первом письме было сказано о его портретах по всему поместью, на основании чего смею предположить, что он очень себя любит. Мисс Одетта Чарльз считала его привлекательным, несмотря на неюный возраст.

– Он женат? – спросила я.

Профессор кивнул.

– Лавиния Малина Даскалу. Её возраст нам неизвестен, но из писем могу сделать вывод, что её красота подверглась процессу раннего старения: проявление морщин, безобразная седина и запавшие глаза.

– Отсюда выплывает первая теория. – Студент, имени которого я не знала, прекратил записывать каждое слово и возбуждённо подался вперёд. – Насколько мне известно, мисс Чарльз выбрала факультет искусств по причине наследственного таланта. Её мать, мисс Розетта Чарльз, владеет музеем. – Юноша усмехнулся. – При наличии такого наставника мисс Чарльз можно назвать мастером своего дела. К тому же она симпатичная; рискну предположить, что господин обратил на это внимание. Он сопровождал на выставки молодую кровь, пока его жену съедала ревность.

– Я так понимаю, вопрос о ядах был неспроста, – заметила Иден, вскинув подбородок. – Её отравили?

– Мышьяк, – кратко ответил профессор Руссу.

– Теория опровергается. – Каспер закатил глаза, прежде чем украдкой взглянуть на сокурсника. – Мисс Чарльз пишет о том, что не по доброй воле оказалась на практике в Молдавии. Некий «аноним», знающий нечто кошмарное о нашей жертве, обещает сохранить её секреты при условии сдачи финального экзамена в семье Даскалу. Это определённо была ловушка.

– Хорошо. – Профессор хлопнул в ладони, делая большой шаг вперёд. – Есть желающие провести вскрытие?

Я отважилась и порывисто подняла руку. Профессор Руссу одобрительно кивнул.

– Вперёд, мисс Морис.

Я завязала фартук и склонилась над зловонно пахнущим телом, рассматривая детали, пока профессор рассыпал новые опилки. Мои мокрые пальцы впились в скальпель; под ложечкой засосало, и я едва удержалась, чтобы не отвернуться от посиневшего лица юной девушки. По краткому кивку мужской головы я поняла: пора начинать. Я туго натянула ледяную плоть, наблюдая за осторожностью своих движений. Вытолкнув из лёгких порцию воздуха, я провела первый аккуратный разрез от левого плеча к грудине. Я вытерла скальпель о фартук и ниже склонилась над телом. Лезвие рассекало плоть возмутительно легко. Я сделала такой же разрез от правого плеча и направила лезвие к центру живота.

Распилить рёбра – весьма нелёгкая задача. Я взяла рёберные ножницы и с осторожностью перекусила по аксиллярной линии. Рядом со мной – семь небольших банок. В первую я поместила желудок, от которого исходил сладковатый запах. Кажется, жертва перед смертью ела нечто похожее на шоколадный пудинг. Профессор вновь кратко кивнул, пристально наблюдая за моими движениями. Во вторую банку я поместила по 1 миллиметру тонкой и толстой кишки с содержимым. Следующая – печень вместе с желчным пузырём. Банка номер четыре – одну почку и всю мочу. В последние три – 1/3 головного мозга, 2 миллилитра крови, селезёнку и 1/4 часть наиболее полнокровного участка лёгкого.

После проведённого вскрытия профессор записал видоизменённые органы и их характеристику. Свободное пространство в полостях я заполнила опилками, затем зашила основной разрез непрерывным швом. Глядя на проделанную работу, я ощущала, как по лбу скатываются маленькие бусины пота, но от одной мысли промокнýть их фартуком мне становилось дурно. От меня разило смертью. На белоснежном фартуке виднелись большие, склизкие, жёлто-красные пятна. Я сняла его и бросила в мусорную корзину, содержимое которой служанки наверняка сожгут.

Иден пристально всматривалась в моё лицо, прикусив кончик карандаша. Я продезинфицировала хирургические инструменты и вышла из аудитории, желая вдохнуть как можно больше свежего воздуха. Кровь закипела, отдавая лёгкой пульсацией в затылке. Подруга накинула пальто мне на плечи и улыбнулась, хотя взгляд её казался отстранённым. Иден размышляла о случившемся, теряясь в догадках и сочувствии к убитой, но были более насущные вопросы, отныне терзающие всех нас: охотник за секретами исчез или всё ещё отсиживается в тени каменных стен? Какие секреты стоили ей жизни?

Следующим этапом для Руссу всегда была теория. Концепция его работы заключалась в основном в практике, но иногда он любил обсудить со студентами виды ядов, состояние органов после них и, может быть, как изъять органы при повреждённых тканях. На протяжении часа именно это мы и слушали.

Позже мы проследовали в класс истории и расположились у самого дальнего окна. История и мифология объединяла второкурсников с разных направлений: судебная медицина и исторический факультет. Профессор Уитмор украдкой взглянул на меня, после чего вновь уткнулся носом в учебник, попутно поправляя огромные очки на переносице.