Опасная красота. Поцелуи Иуды

И Итан… Когда теперь я смогу отдать ему свое письмо?!

Занятая своими мыслями, в дверях приемной я замешкалась и столкнулась с мужчиной в форме. Наглядно я знала почти всех сотрудников отделения, но его видела впервые.

Высокий и достаточно широкий в плечах – полицейская форма сидела на нем, как влитая, хотя первые четыре пуговицы ослепительно-белой рубашки были расстегнуты, и это было не по уставу. Так же явно не по уставу была его стрижка – виски, бока и затылок коротко выбриты, а оставшиеся в верхней области волосы четко зачесаны на прямой пробор. Радужка его карих глаз казалась буроватой, а тонкие губы кривились в усмешку.

«K. Troye» – прочитала я на нашивке на его груди.

Похоже, сам черт дернул меня нарваться на того самого Кастора Троя, про которого рассказывала Фелиция. Который занял место моего любимого Итана. Ощутив неприятный холодок, я подумала, что рассказы подруги, наверное, правдивы. Хотя не знаю, что эти девочки из третьего отделения в нем нашли. По-моему, это был крайне неприятный и опасный тип, вызывающий одно желание – держаться от него подальше. Бабушка говаривала про таких: «по трупам пройдет».

Трой окинул меня заинтересованным взглядом, но, похоже, должного впечатления я не произвела, потому что интерес в его глазах потух, а я в смятении поспешила пройти мимо, уловив запах шипра – лаконичный и жесткий.

Новый комиссар отделения Шенк оказался крепким вампиром с виду лет пятидесяти (а на самом деле, наверное, пятидесяти сотен) – у него был короткий ежик седых волос и открытый взгляд. Деловито поздоровавшись, он предложил мне присесть, и я смущенно опустилась на краешек стула, теряясь в догадках, зачем же он меня вызвал.

– Как я понимаю, мисс Калдер, вы из Знающих о существовании вампирского сообщества, вы человек?

– Моя бабушка Знающая в третьем поколении, – сцепив руки, ответила я -такие вопросы меня всегда напрягали.

– Как давно работаете в архиве?

– Чуть больше года. Я устроилась сюда сразу же, как окончила Социальное училище.

– У вас в аттестате отличные оценки по стенографии. Вы хорошо ей владеете, я прав?

– Достаточно хорошо… – я удивилась, все еще не понимая, к чему он ведет.

– Что ж, вот прекрасно, – широко улыбнулся Шенк. – Потому что я хочу расширить ваши полномочия. Кажется, вы засиделись в своем архиве. Честно говоря, я был крайне удивлен, когда узнал, что в отделении фактически нет стенографиста, который скрупулезно фиксирует все, происходящее на следственных мероприятиях.

– Комиссар Дрезднер разрешал пользоваться аудиозаписью и даже видеосъемкой, – осторожно проговорила я. – У меня в архиве хранятся…

– И это было вопиющим нарушением устава! – перебил новый комиссар. – Вы, наверное, в курсе, что вампирскому сообществу запрещено использовать людскую технику?

На самом деле нет, я не была в курсе и думала, что это само собой разумеется, а стенография почти ушла в прошлое.

– Сегодня у отдела по борьбе с нравственными преступлениями важная операция и вы будете стенографировать. Я надеюсь на вас, мисс Калдер.

В первый момент мне показалось, что я ослышалась.

– У отдела по борьбе с нравственными преступлениями? – заикаясь, переспросила я – то, что сказал Шенк, шокировало меня до глубины души. – Но это же полиция нравов, это же… А я архивный работник – я не могу вот так просто участвовать во всем этом! В том, что они делают…

– Вы и не должны участвовать. От вас требуется только находиться рядом и фиксировать. Я очень сильно надеюсь на вас, мисс Калдер, – с нажимом повторил комиссар. – Мне вас рекомендовали, как очень аккуратную, прилежную, милую и исполнительную девушку – не разочаровывайте меня, пожалуйста. Приступайте прямо сейчас – кардинал Тернер ждет только вас.

На ватных, негнущихся ногах я вышла из кабинета комиссара Шенка. Во всем отделении существовал только один человек, который вызывал у меня крайнюю степень неприятия и страх. И не только у меня, если честно…

Это был начальник отдела по борьбе с моральными преступлениями – кардинал Коул Тернер.

ГЛАВА 2

Женский клуб

Кардинал Коул Тернер… Уже при одном звучании этого имени я ощутила укол в сердце. Его ненавидели и боялись. С ним остерегались связываться даже самые бывалые сотрудники. Встречая его в коридоре, девушки стремились как-то незаметно перейти на другую сторону, а то и вовсе скрыться с его глаз долой – вдруг Его Высокопреосвященство сочтет что-то в их облике неподобающим – например, слишком ярко подведенные глаза, или неуместно короткую длину юбки? Вдруг заподозрит в чем-то неподобающем?

Несмотря на молодой для священнослужителя его сана возраст – тридцать три года, Коул Тернер, возглавляющий отдел по борьбе с нравственными преступлениями, снискал славу очень жесткого и беспринципного служителя церкви и правосудия. Он пользовался огромнейшим влиянием в вампирском обществе, сравнимым, пожалуй, с влиянием недавно избранного князя Константина Леоне, а, возможно, даже превосходил его по авторитету.

Будучи чистокровным вампиром, давным-давно он дал обет полного отказа от живой крови в пользу синтетической, которую давным-давно сгенерировали вампирские ученые в Центральной биохимической лаборатории. Своим примером он давал понять, что не относит себя к вампирской элите, а близок к простому классу, который его просто боготворил, чтобы он не сделал.

Шепотом из уст в уста передавалась жутковатая история – несколько десятков лет назад в его отдел, состоящий исключительно из мужчин, попала девушка. «Очень хрупкая и нежная, ну просто тонкий стебелёчек» – делая большие глаза, рассказывала Фелиция, которая, как всегда, была в курсе, – «Так вот, у Его Высокопреосвященства к этому цветочку было очень трогательное отношение. Особенное, как поговаривают злые языки. До тех пор, пока не выяснилось, что эта пармская фиалка по ночам подрабатывала в стриптизе. Кто-то ему ее явно сдал – примчался, значит, наш преподобный в клуб, а она там сиськами перед мужиками трясет, и из трусов банкноты сыпятся. Рассказывают, она в ногах у него валялась, на коленях за ним ползала – простить просила. Куда там – он этот клуб по кирпичику разнес. И с тех самых пор просто озверел. И полиция нравов и превратилась в то, чем является сейчас – карательный орган, против мощи и авторитета которого не может пойти даже сиятельный князь Леоне».

Иногда Фели не боялась говорить действительно запретные вещи – я чувствовала, как холодок ползет у меня по спине от ее рассказа. Ведь я знала, что случилось с той девушкой – ее обвинили в растлении общества и устроили показательную казнь. Кардинал Коул Тернер лично наблюдал за введением смертельной инъекции.

Впрочем, мужчины тоже его побаивались. Пару недель назад по обвинению Его Высокопреосвященства одного мужчину лишили кисти руки за то, что изменял своей жене. И это он еще легко отделался – девушке, с которой он изменял, выкололи правый глаз.

Все еще до конца не веря, что это происходит со мной, и я действительно из своего хорошенького уютненького архива с его милыми моему сердцу папочками переместилась в какую-то непонятную и пугающую атмосферу, я опустилась на заднее сиденье черного «БМВ».

Помимо меня и водителя, здесь находилось еще двое мужчин, не обративших на меня никакого внимания. Ни жива ни мертва, я только спустя пару мгновений осознала, что сижу рядом с самим кардиналом, Его Высокопреосвященством, Коулом Тернером.

Это осознание настолько потрясло весь мой организм, что я выронила выданный мне планшет для стенографии, который очень крепко прижимала к себе. Он завалился куда-то под переднее сиденье – покраснев от своей неловкости, я полезла его доставать и, не рассчитав тесное пространство машины, ткнулась лицом кардиналу прямо в колени.

– Извините, – пискнула, багровея от стыда.

Коул Тенер бросил на меня мимолетный взгляд, и ничего не ответил. Так смотрят на бестолковую маленькую собачонку, которая во время прогулки выскакивает на вас из-за кустов, а хозяин отчаянно тянет ее за поводок, бормоча извинения.

В отличие от Его Высокопреосвященства, мужчина с переднего сиденья не преминул прокомментировать с досадой:

– Совсем Шенк рехнулся – какая стенография, к чертям собачьим – двадцать первый век на дворе! Подсунул эту…

– Не имеет значения, – сдержанно перебил Тернер, даже не взглянув на меня – он действительно воспринимал меня, как пустое место.

Я забилась в угол сиденья, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. В конце концов, я такой же сотрудник полиции, как и они… Да кого я обманываю? Я – всего лишь работница архива, а это очень высокие церковные и полицейские чины, и я рядом с ними, что мелкая сошка.

Мне было крайне некомфортно, я должна была записывать их разговор – (меня же для этого сюда посадили?!), а планшетка так и осталась валяться под сиденьем, я боялась, что с непривычки не вспомню шифр и ошибусь, в сумочке лежало письмо, которое я собиралась отдать Итану, но не отдала, в довершение всех бед, пообедать я сегодня так и не успела. В животе громко урчало и, сгибаясь в три погибели от стыда, я понимала, что сидящий рядом со мной Коул Тернер слышит эти звуки, которые казались мне крайне позорными и непристойными.

Хотя едва ли Его Высокопреосвященство обращал на меня внимание. Я впервые видела кардинала настолько близко, и поразилась тому, насколько бесстрастным выглядит кардинал.

Он носил такую же форму, как и остальные сотрудники его отдела – двубортный черный китель с воротником стойкой без нашивок и шевронов. Впрочем, то, что это высокое начальство, было ясно сразу – и для этого не нужны были знаки отличия на форме. Украдкой взглянув на четкий, чеканный профиль Тернера, я тут же отвела взгляд, уткнувшись в окно и гадая, куда мы едем.

Вскоре стало ясно, что «БМВ» направляется в – Амнтон один из самых престижных и фешенебельных районов Предьяла. Я здесь никогда не бывала, поэтому с удивлением разглядывала шикарные белые и кремовые дома с лепниной, роскошные скверы и сады.

Около одного из таких особняков остановился автомобиль, а следом за ним черный фургон без каких либо знаков отличия, из которого появились суровые мужчины в такой же, что и у кардинала, униформе. Нравственники.

Я нашарила под сиденьем планшетку и карандаш, и поспешила вслед за Тернером и его спутником, то и дело оглядываясь по сторонам. Преддомовая территория с аккуратно подстриженными лужайками, вычурной ковкой, скамейками и ажурными фонарями напоминала что-то из сериалов про богатую заграничную жизнь, которые так любила смотреть бабушка. Да чего уж там, тут даже фонтан перед входом был, что окончательно поразило мое воображение.

Но, несмотря на весь их достаток, который мне и не снился, я заранее сочувствовала живущим тут людям – полиция нравов во главе с самим кардиналом на пороге дома не сулила им ничего хорошего.

Дверь полицейским открыла статная, немного полноватая дама лет сорока пяти – ее светлые волосы были уложены в элегантную прическу, а строгий костюм сдержанного винного цвета был пошит у эксклюзивного портного, а не куплен в магазине.

– Ваше Высокопреосвященство! – воскликнула дама с таким видом, словно не было счастья для нее большего, чем лицезреть кардинала. – Какая честь для нас! Чем обязаны визиту столь высокой и уважаемой особы?

В ответ на ее душевность Коул Тернер не повел и бровью.

– Эдна Диофант, вы обвиняетесь в преступлениях против общественной нравственности, а именно в организации занятия проституцией другими лицами, содержание притона для занятия проституцией и систематическое предоставление помещения для занятия проституцией, – голос Коула Тернера был холоден, как лед.

Я машинально застенографировала сказанное кардиналом, не сразу поняв смысл услышанного, но когда до меня дошло, рука дрогнула. Отодвинув женщину в сторону, как будто это была картонная кукла, он ступил в гостиную. Чтобы не пропустить ни единого слова, пришлось протиснуться и мне…

– О чем вы таком говорите, Ваше Высокопреосвященство? – хозяйка дома, казалось, была в полном недоумении, если не сказать в ужасе. – Я бы в жизни не посмела пойти на подобное. Ну, право слово, кардинал, как можно? Да, я принимаю у себя девочек, но у нас исключительно клуб по интересам! Мы изучаем Священное Писание, Семейный Кодекс и различную художественную литературу, а так же обмениваемся женской энергией. Полагаю, это не запрещено, преподобный?

Кажется, не слушая ее праведных речей, Коул Тернер двинулся по коридору вперед, а следом за ним, оставляя грязь от ботинок на безупречно чистых коврах, единым маршем шагали остальные служители полиции.

Особняк был обставлен со сдержанной роскошью, даже лучше, чем в бабушкиных мыльных операх – высокие потолки, колонны с лепниной, дубовый паркет, декоративные зеркальные панно, обои с оригинальным сливовым декором, бархат, кожа, дорогое дерево…

Я старалась держать рот закрытым, но это было очень сложно, особенно когда увидела в одной из комнат антикварный комод позапрошлого столетия и, не удержавшись, провела пальцами по гладкой поверхности, впитавшей дух времени. Правда, быстро вспомнив, зачем я здесь, поспешила за кардиналом.

Тернер был в фойе, где, судя по всему, действительно проходило собрание какого-то женского клуба, так как здесь находились десять-пятнадцать девушек, рассевшиеся кружком.

Одна из них играла на фортепьяно, но при появлении мужчин музыка прервалась, и все взгляды обратились к ним. Две девушки оторвались от игры в шахматы, а их соседка – от спиц, она вязала шарф. Кто-то вышивал на пяльцах, кто-то плел из бисера, а у одной девушки я углядела томик стихов Байрона, которого я просто обожала.

Может быть, кардинал ошибся?

– Вы как раз к вечернему чаю, мальчики, – с улыбкой проговорила хозяйка особняка. – Милли (она ласково кивнула девушке с длинными рыжими волосами) как раз сегодня решила порадовать нас имбирным печеньем – уверена, на вас тоже хватит. Перед трапезой вы могли бы прочитать нам молитву, Ваше Высокопреосвященство.

Поначалу я решила, что кардинал дал маху, и сейчас будет смущенно извиняться, что обвинил эту добрую женщину в таком ужасном деянии. Но потом поняла, что такое в принципе невозможно – Коул Тернер не ошибается. А потом я обратила внимание на лица и одежду девушек – они были какими-то… слишком ярко накрашенными, а простые, подчеркнуто-скромные платья некоторых лишь выгодно подчеркивали достоинства фигуры.

Святые небеса, неужели это действительно… бордель? Неужели все эти обычные с виду девушки спят с мужчинами за деньги?

Я уткнулась в свою планшетку, выводя на ней крючки, завитушки, прямые и волнистые черточки, обозначающие буквы, и не смея даже взглянуть в их сторону.

– Ты совершаешь ошибку, Диофант, – сказал Тернер сквозь зубы. – Но у тебя еще есть шанс одуматься – если прямо сейчас покаешься в своих грехах!

– Ваше Высокопреосвященство, я регулярно бываю в церкви, исповедуюсь и причащаюсь, стараюсь заниматься богоугодными делами, жертвую четверть своего заработка с этого пансиона на благотворительность, пользуюсь уважением у многих почтенных лиц города, включая самого светлейшего князя Леоне. Право слово, с вашей стороны оскорбительно обвинять меня в таких отвратительных вещах, – проговорила дама с возмущением, но, похоже, оно было притворным.

Смерив ее тяжелым взглядом, кардинал стремительно пошел по особняку, с холодной яростью распахивая все двери, попадающиеся у него на пути. Не знаю, что он искал – за дверьми находились большие светлые спальни. Везде царила чистота, а постели были заправлены свежим светлым бельем.

Я, правда, не знаю, как должны выглядеть дома терпимости, но по фильмам и книжкам я как-то не так их себе представляла. И все-таки некая неуловимая аура витала здесь. Аура чего-то запретного и неизведанного. Аура секса. И больших денег.

– Так бы сразу и сказали, что хотите снять у нас номер, Ваше Высокопреосвященство, – Диофант закурила длинную тонкую сигарету. – Как служителю закона и церкви я предоставлю вам двойную скидку на люкс.

Вжав голову в плечи, я боялась дышать – у меня даже рука не поднялась зафиксировать это – не знаю, сколько нужно было иметь смелости (или глупости?), чтобы разговаривать с Коулом Тернером в подобном тоне.

Мрачные нравственники вслед за своим начальником, как черные вороны кружили по дому, распахивая дверцы шкафов, перетряхивая личные вещи, белье, одежду, и даже посуду – но придраться им было действительно совершенно не к чему.

Мадам Диофант наблюдала за всем этим с легкой усмешкой, куря одну сигарету за другой. Девушки вернулись к своим занятиям, и пианистка в том числе – обыск проходил под полные лирики и драматизма звуки «Лунной сонаты» Бетховена.

Изо всех сил прижимая к себе планшеточку, я старалась слиться с окружающей мебелью, а еще лучше – оказаться в этот момент далеко отсюда, как вдруг заметила на себе пристальный взгляд хозяйки дома, который явно задержался на колготках.

Похолодев, я вспомнила про стрелку – за всеми этими событиями я так и не переоделась в колготки, которые дала мне Фелиция, и заплела ноги одна за другую. Но было поздно – мадам Диофант явно успела разглядеть дырку.

Что сегодня за день-то такой, святые небеса, и когда же он кончится?

– Давно работаешь у нравственников? – поинтересовалась женщина у меня вдруг, пользуясь тем, что полицейские слишком заняты своим делом.

– Я не у нравственников, я в архиве, просто меня направили… – бестолково попыталась объяснить я и под ее взглядом смолкла.

– Когда-то я тоже носила колготки марки «Любава», – проговорила она, ничуть не смущаясь. – Я их сразу узнаю. Отвратительный цвет, толстые, неприятные к телу и совершенно неэластичные, и эта резинка – слишком тугая и жесткая, как же она давила мне на живот! Зато очень экономичные – просто сносу им не было!

Я протянула «Э-э-», не зная, как реагировать на подобное откровение. По правде говоря, резинка этих колготок действительно была тугой и неприятной и натирала кожу. К счастью, появление кардинала избавило меня от необходимости продолжать разговор. Похоже, обыск был закончен. И похоже, нравственникам и Тернеру придется уйти отсюда ни с чем.

– Сегодня у меня на тебя ничего нет – это так, Диофант, – проговорил кардинал негромко. – Но я бы на твоем месте не спешил праздновать. Сегодня ты подписала себе смертный приговор. Я все равно достану тебя и докажу, чем ты тут занимаешься, и тебе не поможет даже покровительство Его Сиятельства Константина Леоне. Кто-то предупредил тебя, и, поверь мне, я выясню, кто это был.

И, как будто не желая слышать ответ хозяйки дома и оставаться тут больше ни минуты, Его Высокопреосвященство, ни на кого не глядя, вышел за дверь, а за ним и остальные полицейские.

Я шла последней, и, надо же было такому случиться, зацепилась рукавом пальто за причудливо изогнутую ручку двери.

– Как тебя зовут? – спросила мадам Диофант, помогая мне освободиться.

Ее голос был внимательным, а прикосновение – ласковым.

– Моника…

– Знаешь, ты – очень миленькая девушка, Моника, – проговорила она, наблюдая, как нравственники рассаживаются по машинам. – Я думаю, что ты достойна большего, нежели прислуживать этим женоненавистникам и ходить в дырявых колготках. Не слушай Тернера, он не сможет причинить мне вреда – князь Константин Леоне сильнее его. Я научу тебя всему – ты будешь купаться в роскоши, Моника. Ты заслуживаешь этого. Подумай над моими словами. Просто подумай, детка.

В ее наманикюренных пальцах, унизанных перстнями, возникла визитка. А потом, я и ахнуть не успела, как маленький фиолетовый прямоугольник исчез в моей сумочке – она сама без зазрения совести сунула его туда.

На негнущихся ногах я подошла к «БМВ». Никто из нравственников на эту маленькую заминку внимания не обратил.

ГЛАВА 3

Маленькая услуга

– Ясочка моя, ты сегодня что-то припозднилась! И куда эти преподаватели только смотрят в этом твоем училище? Совсем заморили мою деточку! А ну-ка, мой руки и бегом за стол! Голодная, небось!

Я открыла было рот, чтобы в сотый раз объяснить бабушке, что я давно отучилась и уже работаю, и не где-нибудь там, а в полицейском отделении, но поняла, что сегодняшние события не оставили мне на это сил. Вообще-то у нее бывают моменты просветления, когда она кажется абсолютно адекватной, рассуждая на удивление трезво, а подчас давая очень разумные советы и потрясающе остроумно шутя, но, видимо, сегодня был не такой день. Вместо ответа я чмокнула бабушку в щеку и отправилась в ванную.

По крайней мере, я дома! Обожаю нашу квартирку – маленький мирок, где так тепло и уютно. И пусть здесь давно не было ремонта, зато она находится в старинном доме почти в центре Предьяла, а в моей комнате есть выход на крышу с изумительным видом на город.

Вот и сейчас – поужинаю, а потом вытащу на крышу стул, завернусь в плед и стану смотреть на миллион мерцающих в темноте огней. Пожалуй, меня сейчас успокоит только это…

Я целый день ничего не ела, но чувствовала, что не в силах проглотить ни кусочка – просто не в том состоянии была. Вот только я скорее прыгну в ров, полный голодных аллигаторов, чем обижу свою бабулю.

На крошечной кухоньке аппетитно пахло бабушкиными фирменными котлетами. Она в фарш тертые крабовые палочки добавляет – дешево и сердито, и котлетки получаются – просто объеденье, необыкновенно сочные и нежные.

Я обожала бабушкину стряпню, и в другой раз бы смела штуки три разом, да еще и, прихлебывая клюквенным морсом и запотевшего стакана, который она поставила передо мной. Но сейчас впихивала их в себя с трудом.

– Что сегодня на занятиях было? А то я целый день с телевизором, да с телевизором. Хоть тебя послушаю, Моня, – подслеповато щурясь, ба села напротив меня, то и дело трогая край белого передника, вышитого крупными красными розами. – Ты расскажи, расскажи мне все, ягодка моя.

– Бабуль, ну ты что? Я ж давно работаю – в полицейском участке. С документами там, с архивом… – терпеливо проговорила я, дожевывая котлету и наконец-то начиная ощущать ее нежный вкус.

– Ох, грехи мои тяжкие! – она хлопнула себя по лбу. – Опять запамятовала! Ты прости меня, Монечка, прости, дуру старую! Видишь, вот на старости лет что-то с памятью стало… Ну да ничего, ничего…

– Что за глупости, бабуль? – я обняла бабушку, как в детстве уткнувшись носом в теплую пушистую кофту. – А память твою мы подлечим – я говорила с врачом. Решу кое-какие вопросы, и отправим тебя в санаторий! Самый лучший, между прочим! Условия – как на дорогущем курорте!

– Знаю я, какие вопросы ты хочешь решить. Санаторий денег стоит, и больших. Все копишь, копишь – а сама вон ходишь в одном и том же платьишке, – с неожиданной проницательностью сказала бабушка и поджала губы. – Но я тебе вот что скажу – ты, милая, эти денежки на себя потрать. А мне теперь эти санатории да врачи не нужны будут!

– Почему это? – машинально поинтересовалась я, не чувствуя никакого подвоха..

– Потому что! – бабуля торжественно поставила передо мной на стол небольшую картонную коробку. – Не хотела тебе рассказывать, ты ведь меня ругать будешь! Ну да у меня от моей внученьки драгоценной секретов нет! У меня теперь такой чудо-аппарат есть – уж мы теперь с тобой заживем!

– Какой… чудо-аппарат? – похолодела я. – Откуда он?

– Да сегодня к нам заходили двое таких милых молодых людей. Очень вежливые, симпатичные и обходительные, – радостно пояснила бабушка. – За сущие копейки этот аппарат продавали, а он, Монечка, волшебный просто! Последняя разработка ученых! Память улучшает только так, да и общее состояние тоже!

Святые небеса, только не это, нет! Дрожащими руками я достала из коробки какой-то прибор, представляющий из себя два электрода, которые, я так понимаю, нужно было прилеплять ко лбу. Проводками они были подключены к маленькой пластмассовой коробочке, на которой был один-единственный переключатель с двумя делениями – «ВКЛ-ВЫКЛ». К приборчику прилагалась кратенькая инструкция, распечатанная на листе А4, причем в принтере явно заканчивалась краска.

– Сколько ты за него отдала, бабуль? – с упавшим сердцем спросила я.

– Да всего пятьсот лей – не бог весть, какие деньги! Мы с тобой на моих врачей больше тратим!

Я подавила вздох облегчения – конечно, жалко пятьсот лей за эту непонятную самоделку, еще жальче мою доверчивую бабулю, которую без зазрения совести обманули два проходимца, но, пожалуй, это мы еще легко отделались! Люди вон на такие вещи по сто тысяч спускали!

– Да вот, сама погляди, – бабушка между тем протянула мне какие-то бумаги. – Они и чеки мне выдали, сами расписались, и я подписала, так что все по-честному.

В глаза мне бросилось: «ДОГОВОР ДАРЕНИЯ КВАРТИРЫ», а потом все вокруг застила багровая пелена. В горле запершило, и я никак не могла вдохнуть полной грудью, а страшные строчки прыгали перед глазами.

Я, Алейна Калдер, безвозмездно отдаю в дар Александру Бренту принадлежащую мне по праву собственности квартиру… Кадастровый номер объекта… Даритель гарантирует, что заключает настоящий договор был заключен им не в следствие стечения тяжелых обстоятельств, находясь в крайне невыгодных для себя условиях…