Опасная красота. Поцелуи Иуды

О боже, боже…

– Ясочка, что с тобой? Ты что-то сошла с лица… – встревожилась бабуля и быстро забормотала. – Уж не ругай меня, милая. Неудобно мне, что ты денег столько на меня тратишь, а так хоть, может, выкроишь себе на туфельки или на пальто новое…

– Все нормально, бабуль, – я осторожно сжала ее морщинистую узловатую руку, сглатывая тугой соленый ком. – Все хорошо. Только этой штукой тебе все-таки пользоваться не стоит. Мало ли что…

– Как скажешь, ясочка, как скажешь!

Ни о каком уютном кресле и пледе речи уже не шло. Я нервно расхаживала по крыше, пытаясь дозвониться до одного знакомого по работе юриста. Не настолько знакомого, чтобы я могла так запросто звонить ему, но в данный момент мне было не до своего обычного стеснения. Он находился в командировке, но, все-таки, после продолжительных гудков взял трубку.

– В принципе, доказать факт мошенничества можно, – обнадежил меня мужчина, когда я кратко обрисовала ситуацию. – У бабушки нет инвалидности? Возможно, если оттолкнемся от того, чтобы де факто признать ее недееспособной… Вообще, все зависит от самого договора – смотря как он составлен. Сфотографируй дарственную и отправь мне. Перезвонишь примерно через полчаса. Я посмотрю, что можно сделать…

Я не знала, как выдержать оставшиеся до истечения времени десять минут, усевшись прямо на холодные жестяные листы и спрятав лицо в ладонях, когда юрист перезвонил сам.

– Прости, Никки, но тут без вариантов. Мне очень жаль… – сразу же сказал он. – Договор составлен на удивление грамотно, просто какой-то злой юридический гений прописывал это, плюс все заверили нотариально. Ни единой лазейки, просто не к чему прикопаться. Твоя с бабушкой квартира официально принадлежит некоему Александру Бренту. Точка. А он, скорее всего, уже выставил ее на продажу. Можешь паковать чемоданы.

– Но как же… – я кусала губы, чтобы не разрыдаться прямо в трубку. – Как же так? Неужели ничего нельзя сделать? Совсем ничего? Может, написать на этого Брента заявление?

– Не трать время – бесполезно, – судя по голосу, юрист покачал головой. – Лучше послушай меня внимательно, Никки. Это люди без чести и без совести, но все-таки… попытайся договориться с ними. Дави на жалость – это твой единственный шанс.

Поблагодарив знакомого, я отключилась и… разрыдалась в голос. Сегодняшний день – это какой-то страшный сон. Все так хорошо начиналось, я собиралась признаться Итану в своих чувствах, но затем… До сих пор помню это ужасное чувство униженности, которое я испытала рядом с Коулом Тернером.

Могла ли я подумать, что это лишь цветочки по сравнению с тем, что ждет меня дома? Теперь мы с бабушкой действительно превратимся в пустое место. Нам просто некуда идти! А в нашей такой родной и любимой квартире так запросто поселятся чужие люди…

Слезы текли и текли по щекам – просто немыслимо, невозможно! Я же говорила бабуле, чтобы не открывала дверь посторонним! Мне казалось, она меня слышит и понимает… Да и врач говорил, что, несмотря на некоторые отклонения от нормы, моя бабушка вполне дееспособна.

На проклятой картонной коробке, которую я приволокла на крышу, подальше от бабушки, была изображена счастливая и бодрая старушка, пользующуюся прибором. Там же было написано название «ВАЛЬТДИР-1» и телефон.

Я подумала, что номер окажется заблокирован, однако, к моему огромному удивлению, мне ответил приятный мужской голос. Такой тембр называют «бархатным».

– Здравствуйте. Вы сегодня продали моей бабушке ваш… Вальтдир-1 и… – я запнулась, понимая, что сейчас опять заплачу. – И она подписала дарственную на передачу нашей квартиры вам…

– На самом деле, этот прибор стоит намного больше, нежели какая-то там квартира, – отозвался мужчина, хихикнув. – Ты внучка, я так понимаю? Дома? Я сейчас подъеду.

Этого я тоже никак не ожидала, а потому у меня забрезжила крошечная надежда, что это – недоразумение и все сейчас выяснится.

Александр Брент (а это, как я полагаю, был именно он), подъехал минут через пятнадцать – видимо, был неподалеку. Это был мужчина лет под шестьдесят, очень располагающей наружности. Что было, наверное, понятно – а как еще втираться в доверие к пожилым людям?

Конечно, садиться к нему в машину было попросту неразумно, но у меня выдался настолько плохой день, что чувство самосохранения отказало мне. Сейчас заблокирует двери, отвезет в ближайший лес и… Может, оно и к лучшему, только вот кто, кроме меня, позаботится о бабушке?

Нет, я должна взять себя в руки. Должна попытаться сделать хоть что-то! Вместо этого я заплакала – тихо и горько. Все пламенные речи и обвинения просто выветрились у меня из головы.

Этот человек так запросто отнял у нас жилье, а я даже не могла на него накричать.

– Вообще, это не в моих правилах, но если выплатишь полную стоимость – она твоя.

– Полную стоимость чего?

– Полную стоимость квартиры, – отозвался Брент со смешком. – Дом хоть и старый, зато в центре города. Гильдия риэлторов оценила ее в двадцать пять миллионов лей.

От такой суммы у меня глаза на лоб полезли. Она была просто астрономической. Я даже не предполагала, что наше с бабулей жилье столько стоит!

– У меня нет таких денег, – я выдохнула. – И никогда не будет. Пожалуйста, нам с бабушкой совсем некуда идти…

– Значит, ты сама виновата, что оставляла свою старушку без присмотра – надо было нанять сиделку или отправить в пансионат для престарелых, – пожал плечами этот наглец. – Если бы этого не сделали мы, вас бы обработал кто-то другой.

– Пожалуйста, – повторила я дрожащими губами, понимая, насколько это глупо и наивно. – Верните нам нашу квартиру… Пожалейте – нам с бабушкой некуда идти…

Но мошенник молчал, и меня охватило жуткое, всепоглощающее отчаянье. Зачем он тогда вообще захотел встретиться со мной? Чтобы вдобавок поиздеваться? Порадоваться чужому горю?

– Твоя старушка упоминала, что ты работаешь в полиции, – внезапно сказал Брент. – В архиве.

Я кивнула, удивившись тому, что бабуля не напутала. По идее, это могло бы и отпугнуть мошенников, но, похоже, им все было нипочем. Да, кто я такая, чтобы отпугнуть их? Никто. Пустое место…

– Возможно, мы с тобой сможем порешать наши… вопросики, – продолжал мужчина. – Я скощу тебе большую часть суммы, остальное сможешь выплатить частями в течение следующего года, если окажешь мне маленькую услугу. Для тебя это раз плюнуть, красавица. Вообще-то я законопослушный гражданин и в глазах полиции абсолютно чист. Но, вот беда, единственный сынок подкачал. Он учится на последней ступени в Академии Вампиров, и немного того, набуянил… Был привод, завели дело, скорее всего, будет административка. Испортят парню жизнь перед самым выпуском. И будет очень кстати, если папочка с его делом просто возьмет и исчезнет. Пока суд да дело, глядишь, и позабудется, уляжется все…

Какой любящий отец! Не хочет портить жизнь своему сыну, но зато с легкостью проделал это с нами и с другими семьями. С другими беспомощными стариками, которые просто не понимают, что за бумаги он им подсовывает на подпись. Внутри все горело от возмущения.

– Вы с ума сошли? – в ужасе воскликнула я. – Выкрасть дело у офицера полиции? Это же преступление! Я никогда на такое не пойду!

– Ну, мое дело – предложить, – пожал плечами Брент. – Я поищу кого-то более сговорчивого, хотя подумал, ты обрадуешься. Что там какая-то тонюсенькая папка по сравнению с тем, что ты вместе со своей любимой бабусей окажешься на улице? Кажется, ты совсем ее не любишь… А она-то говорила, у нее такая хорошая внучка. Я понимаю, что сейчас ты слегка не в себе, и не можешь трезво оценить ситуацию, поэтому можешь подумать неделю. Я позвоню в следующую субботу. Офицер Итан Энглер – запомни это имя. Дело моего сына ведет он.

Итан Энглер? Запомнить это имя? О господи…

Поднявшись в квартиру, которая уже официально не принадлежала нам с бабушкой, я прямо в пальто опустилась на свою кровать и схватилась за голову.

Сон, сон, сон, какой-то страшный сон… В единочасье моя жизнь круто изменилась, я была потеряна, раздавлена и я не знала, что делать дальше.

Итан. Мой любимый Итан…

Какая же жестокая ирония судьбы – я должна выкрасть дело из личного сейфа мужчины, которому хотела признаться в любви. Должна буду обмануть его… Кем я себя после этого буду чувствовать? Как буду жить дальше?

Из сумки торчал краешек катонной упаковки, и я вытащила коробочку с колготками, которые мне дала Фелиция. «Моншелье» – очень дорогая марка. Они были невесомыми, шелковистыми и очень тоненькими, как паутинка, сплетенная волшебным паучком. И резинка очень мягкая, эластичная… С «Любавой» не сравнится, конечно. Я не могла себе позволить такую красоту… И теперь вряд ли когда-то смогу…

На ковре блеснул фиолетовым прямоугольник визитки – кажется, она выпала вместе с колготками, а я и не заметила. Я хотела поднять, но одернула руку, как от ядовитой змеи, боясь даже разглядывать, что там было написано и изображено.

Ногой затолкала визитку под кровать и легла, поджав коленки.

Я не пойду на это. Ни за что и никогда. Я солгу, украду, убью, но я никогда в жизни не буду продавать свое тело за деньги!

ГЛАВА 4

Превышающий полномочия

Раздираемая отчаяньем и плохими думами, я ворочалась всю ночь, и смогла уснуть лишь после того, как в одной ночной рубашке выбралась на крышу, и постояла на холоде, хоть как-то приведя в порядок свои разрозненные, неутешительные мысли.

Было странно, если бы я при всем этом на следующее утро не проспала! Переведя отчаянно трезвонящий будильник на десять минут вперед, позже я осознала, что сделала это только в своей голове. Разбудила меня бабушка, которая тихонько заглянув в мою комнату, негромко позвала:

– Моня, никак у тебя выходной сегодня?

– Что? – я с трудом продрала глаза на будильник, и в панике завопила. – Святые небеса, конечно, нет!

Опоздала я сильно, на целых полтора часа, чего ни разу не случалось за все время моей работы в полицейском отделении. На бегу поздоровалась с Эймсом – охранником на вахте, с которым мы приятельствовали. Но, не успев добраться до своего любимого архива, была тут же отловлена Алоизией, которая сообщила, что я уже полчаса как должна стенографировать важный допрос. А, ну и еще, что недовольный Шенк и офицер, который этот самый допрос проводят, ждут меня с восьми утра и, скорее всего, комиссар из зарплаты за опоздание вычтет.

Я искренне надеялась, что вчерашним рейдом полиции нравов, к которому так нелепо прилепилась я. расширение моих полномочий и ограничится, но, очевидно, у начальника полицейского отделения были на меня определенные планы.

Не снимая пальто, помчалась в комнату для допросов. Чувствовала я себя крайне неуютно, потому что меня просто вырывали из зоны комфорта и заставляли делать то, что мне не нравится. Вернее, стенографировать-то мне нравилось, не нравилось, что из-за этого я должна буду присутствовать в непривычной обстановке с незнакомыми мне людьми. Враждебными людьми, подумалось, когда я вспомнила вчерашний день.

Осторожно постучав в дверь, вошла, надеясь проскользнуть тихой мышкой и затаиться себе в каком-нибудь уголочке. Если повезет, мне даже не надо будет объяснять причину своего появления – просто покажу ведущему допрос офицеру планшетку и, потихонечку, на самый дальний стульчик…

Это была комната без окон – по коленкору потолок тут не отличался от стен, а стены – от пола. Единственным источником света наверху была очень яркая лампа прямо над столом, остальное пространство под потолком было погружено во мрак. При этом комната не производила впечатления мало освещённой – на уровне пола по всему периметру была пущена широкая светодиодная лента.

Оказавшись на пороге, я так и замерла, глубоко шокированная увиденным.

Вновь назначенный помощник комиссара Кастор Трой – вот, кто проводил допрос. Он стоял, поставив ногу в черном берце на стул и поигрывая большой пластиковой бутылкой, наполненной водой. Рукава форменной рубашки с шевроном на плече были закатаны, три верхние пуговицы расстёгнуты, а на белоснежной ткани темнели пятна пота.

В целом, офицер Трой выглядел как человек, только что с удовольствием потрудившийся физически и от всех сил. Раззудись плечо, размахнись рука – что-то из этой оперы.

Это выражение в моей голове прочно ассоциировалось с какими-то тяжелыми сельскохозяйственными работами, но здесь эта ассоциация явно была неуместна.

На другом конце стола, прямо напротив Троя сидел на стуле худой сутулый мужчина с нездоровым блеском в глазах. Безликое лицо его напоминало сморчок. Согнувшись в три погибели, он изо всех сил держался за то место, где у людей находится печень. Допрашиваемый в принципе выглядел, как человек из пластилина, которого сначала изо всех сил смяли, а затем распрямили, но не особо аккуратно.

Я машинально сделала шаг назад, с трудом подавив в себе желание бежать отсюда подальше.

– Меня комиссар Шенк прислал, – мяукнула, осознавая, насколько жалко звучит мой голос. – Стенографировать…

Посмотрев в мою сторону, Кастор Трой не сказал ровным счетом ничего, и я сделала вывод, что мне можно пройти. Это я и сделала, подперев стеночку в уголочке и изо всех сил стараясь с этой стеночкой слиться.

– Так я что-то не понял, мистер Джилсон, вы у нас в итоге вину свою признаете, или все так же не очень? – осклабившись, поинтересовался Трой, и, открутив крышку бутылки, как будто напоказ сделал несколько глотков воды.

– Да, я признаю, – монотонно пробубнил мужичонка, избегая смотреть на полицейского, и мое сердце сжалось от жалости – он явно был до смерти напуган. – Вину свою полностью признаю, раскаиваюсь и готов сотрудничать со следствием.

– Пиши чистосердечное, – негромко велел Трой, и от его голоса у меня по спине поползли мурашки.

Мужчина схватился за лист бумаги и ручку, как утопающий за спасательный круг. Руки его заметно дрожали.

Неужели это правда? Неужели то, что я воспринимала просто, как страшную байку, действительно имеет место быть? Неужели помощник самого комиссара и правда избил подозреваемого пластиковой бутылкой с водой, удары которой не оставляют следов.

Покончив с Джилсоном, которого увели, и который к этому моменту, кажется, готов был признаться в чем угодно, офицер Трой сказал в пространство:

– Принеси мне чистую рубашку.

Ничуть не стесняясь, он аккуратно расстегивал пуговицы на манжетах.

– Что? – одними губами прошептала я, не понимая, что происходит и почему он отдает мне приказ, как своей прислуге. – Я… я должна стенографировать. Я…

– Я что-то непонятное сказал? – кажется, искренне удивившись, что у меня есть способность говорить, Кастор Трой шагнул ко мне.

Полы его рубашки разошлись, обнажив гладкую рельефную грудь и четко очерченный пресс. Вжавшись в стенку, я ощутила уже знакомый чувственный запах шипра: чистота и свежесть мешалась с горьковатыми землистыми нотами.

– Вы… вы не должны посылать меня за вашими… личными нуждами. Это не по уставу, – отводя взгляд, сказала я, заикаясь, хотя это словно говорила не я, а кто-то, кто хотел моей смерти. – И у меня есть все основания полагать, что вы… вы превысили свои полномочия при допросе этого человека.

– Превысил полномочия? Да что ты говоришь, цыплёночек? – с тихой лаской проговорил офицер Трой, подступив вплотную, и вдруг прижал меня к стене. – Может, напишешь на меня рапорт? А хочешь, расскажу, в чем его обвиняют? В изнасиловании. Молодая девушка шла поздно вечером через парк одна. Бедняжка… Ее затащили в кусты и жестоко отодрали – множественные разрывы половых органов, кровотечение… Можешь почитать на досуге результаты экспертизы. Проблема в том, что доказательств слишком мало, чтобы закрыть его. И чистосердечное тут как нельзя кстати. Но благодаря твоему добросердию и заботе его могут отпустить. И старина Джилсон выйдет, уверенный в своей безнаказанности, чтобы в одну прекрасную ночь вернуться в тот парк.

Он был слишком близко – я чувствовала его дыхание и тяжесть его тела, которым меня буквально размазало по стенке. Моя грудь уперлась в его голую грудь – сквозь платье я чувствовала, какой он горячий и потный, и его запах – тревожный агрессивный запах – был повсюду, а мое сердце рвалось в грудной клетке, как обезумевшая от страха птичка в кулаке злобного великана.

– А может быть, и не в тот парк… – продолжал Кастор Трой, и от его тяжелого взгляда, этой мучительной близости я чувствовала, как меня начинает легонько потряхивать. – Может быть, это будет парк неподалеку от твоего дома. И, может быть, цыплёночек, однажды ты тоже будешь возвращаться домой поздно. И эта паскуда точно так же, как на ту несчастную жертву, набросится на тебя. И, вполне вероятно, на этот раз ему будет недостаточно просто изнасиловать, и он захочет… убить.

Его вкрадчивый характерный голос звучал и дробился прямо в моей голове, как отражение жуткого чудовища в стенах замка, состоящего из одних зеркал, а затем он с пугающей нежностью положил ладонь на мое горло. Багровая пелена упала сверху, но его голос звучал в зеркальном замке, по мрачным коридорам которого я, подобрав алую шелковую юбку, бежала от кровавого монстра.

Трой отпустил меня, когда перед глазами поплыли темные круги и я, жадно вдыхая воздух, доступ к которому он перекрыл мне почти полностью, сползла по стенке вниз. Ноги просто не держали.

– Но этого, конечно же, не случится – твоя полиция тебя бережет. Ну, ты и сама знаешь, – абсолютно хладнокровно проговорил офицер, отвернувшись, а затем на колени мне полетела его грязная форменная рубашка. – Выстираешь, выгладишь со всей любовью, на которую ты способна, и принесешь мне. Тогда я, так и быть, забуду о существовании одного трогательного маленького зайчонка, которого мама в детстве не научила, когда можно и когда нельзя подавать голос.

И Кастор Трой, не оборачиваясь, вышел за дверь, а я осталась на полу – трястись, как в лихорадке.

Святые небеса, с чудовищем из какой страшной сказки я сейчас столкнулась? Какой черт дернул меня за язык, как будто своих проблем было мало?

Скажите, какая смелая! Да в гробу я буду хвастаться своей смелостью!

О, эти слухи, которые ходят о Касторе Трое… Те, кто судачит о нем, и половины не знают…

Посидев какое-то время на полу, и в ступоре поглазев на противоположную стенку, я решила, что мой любимый архив, куда так редко заглядывает кто-либо, сейчас самое подходящее для меня место.

Оказавшись в коридоре, постаралась принять нормальный и даже независимый вид, и у меня, в принципе, даже получилось, если бы меня не окликнул до боли знакомый голос.

Голос, который преследовал меня во снах, а иногда грезился наяву…

– Моника! Моника, подожди!

Я обернулась.

Итан.

Да, это был он – офицер Итан Энглер. Тот, кто до вчерашнего дня занимал все мои мысли, и они сами собой рифмовались в строчки стихов.

Бабушка с самого детства привила мне любовь к стихам. Как часто я, забравшись в наше старенькое кресло под теплый плед, зачитывалась томиками Байрона и Джона Китса, Гейне и Бёрнса, Вордсворта и Шелли.

Мне казалось, что в моей голове звучит музыка и вершится какое-то необыкновенное волшебство строчек.

Я никогда не думала, что стану причастной к этому волшебству. Что буду сочинять стихи сама. И все благодаря одному-единственному человеку…

Самый лучший, самый красивый… С благородными чертами лица и внимательными серыми глазами, с чуть грустноватой улыбкой. Он был чутким и великодушным. Он действительно был самым лучшим – сейчас, на контрасте с тем, что произошло со мной вчера и сегодня, я осознала это особенно четко.

Письмо все еще лежало у меня в сумке, вложенное в документы, но едва ли я бы решилась отдать ему свое признание сейчас.

– А я как раз к тебе в архив! Кое-какие документы запросить хотел…

– Хорошо, тогда пойдем вместе, – смутившись, я пошла красными пятнами. Впрочем, это была обычная реакция моего организма на Итана Энглера. – Я ведь теперь не только там… Комиссар велел стенографировать – по старинке…

– Стенографировать? – удивленно вскинул брови он. -то есть всякими крючками и загогулинками шифровать устную речь? В век видеосъемки и аудиозаписи? Дрезднера бы удар хватил, узнай он о таком!

Его возмущение было таким неподдельным, что мне стало приятно.

Значит, ему небезразлично, что со мной происходит?

– Но комиссар Шенк приказал… – я покачала головой. – Я не могу с ним спорить.

– Комиссар Шенк много чего приказал, – Итан поморщился в ответ, и я поняла, что это он про свое смещение с должности помощника комиссара.

Он, наверное, так расстроен… Как же мне хотелось поддержать его! Но я неловко себя чувствовала и никак не могла подобрать слова.

Святые небеса, он, наверное, и не догадывается, какое для меня счастье вот так вот идти рядом с ним… Мы вместе ступили на узкую подвальную лестницу, ведущую в мой архив. От близости Итана кружилась голова – я оступилась, но он подхватил меня.

– С тобой все в порядке, Моника? Ты выглядишь бледной.

Он был таким заботливым, таким внимательным…

– Нет, не в порядке, Итан.

И разревелась. Энглер осторожно меня обнял и участливо принялся расспрашивать, почему плачу, и я не выдержала. Без утайки рассказала обо всем, что произошло в комнате для допросов и о диком, оскорбительном поведении офицера Троя.

Он слушал, нахмурившись, а когда я закончила, то и вовсе стал темнее тучи.

– Это недопустимо, – Итан сжал кулаки. – Это абсолютно недопустимо для офицера полиции!

На волне откровенности я хотела рассказывать про бабушку, чудо-аппарат, и ту катастрофу, что произошла в нашей жизни, но почему-то замолчала. Энглер прижимал меня к себе -только это сейчас было важно.

На миг показалось, не было ни Коула Тернера, ни нравственников, ни рейда в бордель, ни Александра Брента, который теперь являлся собственником нашего с бабулей жилья, ни Кастора Троя, ни визитки публичного дома, что валялась под моей кроватью.

Все это было лишь страшным сном по сравнению с реальностью, в которой мой любимый, благородный, честный Итан обнимал меня, желая утешить. Утешить… или что-то большее, о боже?

По сравнению с тем, что он вдруг нежно коснулся губами моей щеки.

Неужели это значит, моя любовь к нему… ответна? Я была бы сейчас такой счастливой…

Если бы мне не нужно было выкрасть дело сына Брента из личного сейфа Итана.

Бабушка не перенесет, если мы окажемся на улице, она просто этого не перенесет!

А значит – у меня нет другого выбора.

– Я обещаю, что разберусь с этим, Моника, – проговорил Энглер, и в его глазах стояла такая решимость, что, ощущая муки совести, я невольно залюбовалась им. – Кастор Трой не посмеет и пальцем к тебе прикоснуться! Знаешь, такие, как он, не должны работать в полиции. У него дурная слава – вот, что я тебе скажу, Моника. Помнишь громкое дело, когда молодая девушка– офицер застрелилась у себя в кабинете? Третье управление. Она только-только устроилась в полицию… Три года назад это было. Так вот, поговаривают, что это она из-за него. Он имел с ней связь, попользовался, как игрушкой, а потом вышвырнул. А девочка до смерти влюбилась – и не перенесла расставания…

– Нет, – я нахмурилась – история звучала попросту пугающе. – Я про такое не слышала – я еще в училище училась и как-то не интересовалась новостями.

– И зря, – Итан сокрушенно покачал головой. – Мало того, сотрудника с очень скользким прошлым и сомнительными характеристиками назначили на мою должность, так еще многие мои дела забрали…

– Дела? – переспросила, поначалу не уловив смысл сказанного им, слишком хорошо, тепло и уютно мне было в его объятиях.

– Которые я веду, вернее, вел…

– И дело Рики Брента? – я затаила дыхание.

– Рики Брента… Это тот парень, который бегал голым по Академии Вампиров? Да, его тоже. А почему ты спрашиваешь, Моника? Это твой знакомый?

– Просто моя бабушка знает его отца, но очень отдаленно, – поспешно и не совсем ловко пояснила я. Конечно, это было плохо – когда дело пропадет, Итан наверняка вспомнит об этом разговоре, но терять мне уже особо нечего. – И кому же его передали?

На самом деле ответ я уже знала, и он заранее леденил душу.

– Догадаться нетрудно! Все ему же! – зло проговорил Итан. – Кастору Трою, разумеется, кому же еще?

Пробраться в кабинет самого Кастора Троя и выкрасть из его сейфа заветную папку?!

Святые небеса…

ГЛАВА 5

Хуже некуда

– Убийством на Аддерли-авеню будет заниматься Кастор Трой. Илие Метреску, десмонд, скончался от травматического шока и потери крови. У него была вырезана печень, судя по всему, это сделали без анестезии. Ему вкололи только паралитик, чтобы обездвижить, но он находился в сознании… По крайней мере, большую часть… хм… операции. Более подробно в отчете коронера. Все сделано очень аккуратно и профессионально – убийца имеет хирургическое образование. От этого и пляши. Медицинские вузы, больницы, крематории. Все ясно, Кастор?