Олег Куваев: повесть о нерегламентированном человеке

Когда герой романа Олега Куваева «Территория» геолог Сергей Баклаков шёл в рискованный одиночный маршрут по чукотской тундре, «болотный бог» малой родины нашёптывал ему: вятская фамилия ещё появится на карте Союза!

Главным прототипом Баклакова был другой человек, но вятские корни достались ему от самого Куваева.

Детство с нелегальным стволом и Ливингстоном

Герой нашего повествования родился 12 августа 1934 года на станции Пона́зырево Костромской (тогда – Ивановской Промышленной) области.

Только недавно выяснилось, что в этот мир Олег Куваев пришёл не один, а вместе с братом-близнецом Павликом, который, прожив меньше года, умер от скарлатины. Смерть едва не забрала и маленького Олега. В пять лет он заболел дифтеритом и был спасён исключительно стараниями отца, отважившегося из-за отсутствия в деревне какой-либо врачебной помощи высасывать гной из горловых нарывов сына с помощью самодельной металлической трубки. Этот экстремальный опыт и стал, если вдуматься, первым соприкосновением будущего писателя с миром большой литературы, поскольку использованный отцом Куваева метод лечения, требующий, безусловно, немалого мужества и самоотверженности, не единожды находил отражение в произведениях русской классики. Достаточно вспомнить «Попрыгунью» Чехова, где доктор Дымов, не думая о сохранении собственной жизни, также через трубочку высасывает дифтеритные плёнки у больного мальчика, или «Открытую книгу» Вениамина Каверина, в которой Андрей Львов, многократно повторявший подвиг Дымова при ликвидации эпидемии дифтерии в Анзерском посаде, в шутку называет свои действия «наглядным экскурсом в историю медицины» XIX века. Но не только металлические трубки выполняли функцию «тоннеля», соединявшего маленького Куваева с царством художественной словесности. Уже выздоровев, Олег долгое время не мог говорить, напоминая тем самым ещё одного героя Каверина – Саню Григорьева из «Двух капитанов».

В предисловии к сборнику 1968 года «Весенняя охота на гусей», названном «О себе», Куваев писал: «Я родился в Костромской области… но считаю себя вятичем, ибо всё время, вплоть до института, жил в Кировской области». Стоит, пожалуй, отметить, что постоянство, с которым Куваев держался за этноним «вятич», обусловлено не субъективными пристрастиями геолога и прозаика, а вполне осязаемыми качествами вятского «территориального» характера, нашедшего отражение во множестве пословиц и поговорок («Вятский – мужик хватский: за что ухватится – не отпустит» и т. п.). Не все из этих обобщённых изречений народной мудрости, надо признать, рисуют облик вятича в выгодном свете, но Куваев-писатель, похоже, всегда сознательно выбирал те, что складываются в привлекательное «портфолио» персонажей. Именно его наличие позволяло Баклакову гордиться «потомственной хитростью вятских плотников» и утверждать: «Моё время впереди, товарищ Чинков… Ты нас, вятских, не знаешь. Где надо, мы буравом ввинтимся, где плечом шибанём, где на цыпочках прокрадёмся, где дураками прикинемся. Мы, вятские, все такие». Баклакову вторит его земляк, стрелочник Алексей Гаврилович: «Ты думаешь, мы, вятские, што? Из лыка выплетены, как лапти? Не-ет! Из вятских сколько известных людей вышло? Сергей Миронович Киров, то будет раз… Счас насчитаю, погодь. Ты там в своих северных стратосферах гордо себя веди». Но и без этих наставлений Баклаков знал, что «где бы он ни был, чем бы ни занимался в жизни, за спиной его всегда есть вятская земля и могилы предков на ней». Знал это, тут двух мнений быть не может, и сам Куваев. Его привязанность к «отеческим гробам» не исчезала даже тогда, когда «любви к родному пепелищу», казалось, уже нечем было подпитываться.

Осень 1973-го, Игорю Шабарину

Вчера вернулся с Вятки. Ездили мы с Альбертом Калининым. Ну и не жалей, что не был. В те края, где мы были, ездить не стоит, а те, куда стоит (верховья Ветлуги, верховья Камы), сейчас в них и не попасть. Трактора застревают и не проходят. Из-за дождей. Вообще впечатление чрезвычайно грустное. Оббегал я родные места, сижу и изумляюсь: какая же сила меня оттуда выволокла, какая звезда светила. Трущоба, нищета, загнивание, тихий сумасшедший дом – вот что такое моя родина, родные места. И беда в том, что помочь невозможно. Народ настолько закостенел в доморощенной хитрости, национальной вятской недоверчивости, что любой твой шаг воспримут как подвох, выгоду и т. д. И за всем этим ещё запечная уверенность: «мы вятские всё равно всех умнее и всё сами знаем». Ну ладно. Шибко я расстроился, даже заболел. Колхозники бедны, начальство пьёт и ворует на глазах. Всем на всё наплевать.

Почти одновременно, но, видимо, чуть позже, поскольку градус эмоций ощутимо снизился, Куваев отчитывается об этой же поездке другому другу, Борису Ильинскому: «Я только что вернулся с Вятки. Был в Пенатах. Ездили с Альбертом Калининым. Впечатление самое тяжкое – до болезни. Не был я там двадцать лет. Народ выродился, точно над ним пронеслось облако с радиацией. Сижу и удивляюсь: как же это, какой силой мне удалось вылететь из того вятского круга, как я в нём не застрял».

Письмо Ильинскому можно было бы и не цитировать, поскольку оно мало что добавляет к информации, содержащейся в послании к Шабарину, но в нём есть весьма существенное утверждение, подчёркивающее важность и ценность предпринятого Куваевым возвращения к истокам: «Чтобы понять самого себя, понять многие поступки и мотивы – надо побывать на родине через двадцать лет. Вятский, всё-таки я именно вятский».

Одной из причин столь пагубной для ностальгических чувств поездки на родину было желание Куваева поставить приличный памятник на могиле матери.

Мать героя нашего повествования, Павла Васильевна Ивакина, появилась на свет в 1898 году в исчезнувшей позже деревне Ивакино Свечинского района Вятской губернии (фамилией Ивакин, кстати говоря, впоследствии будет наделён главный герой повести Куваева «Тройной полярный сюжет»).

Отец, Михаил Николаевич Куваев, родился в 1891 году в деревне Медведица Одоевско-Спиринской волости Ветлужского уезда Костромской губернии в крестьянской семье. Подростком ушёл на заработки, служил «мальчиком» в булочной на станции Шарья. Стал телеграфистом, попал на Первую мировую, где воевал в Мазурских болотах, участвовал в Брусиловском прорыве. Первым в своей армии принял телеграммы об отречении царя и свержении Временного правительства (которые маленький Олег потом куда-то «заиграл»), стал членом солдатского комитета.

С 1926 года Куваев-старший служил начальником (по другим данным – экономистом службы движения) той самой станции Поназырево. Одноимённое село в начале XX века заметно развилось благодаря железной дороге; сегодня это райцентр, в котором живёт чуть более 4000 человек. Леспромхоз и маслосырзавод давно развалились, «градообразующее» предприятие – колония общего режима. Дом, где Куваев появился на свет, сохранился. Он стоит рядом с железнодорожным вокзалом, в 2004 году на нём появилась мемориальная доска.

В Поназыреве Олег провёл первые годы жизни, после чего семья переехала в соседнюю Кировскую область (не буквальную, но наследницу Вятской губернии), в посёлок с поэтическим названием Свеча, где отец служил начальником одноимённой крупной станции Северной железной дороги.

В апреле 1938 года отца арестовали по «политической» статье – вероятно, по чьему-то доносу. Под стражей Михаил Куваев пробыл сравнительно недолго – его дело прекратили в январе 1939 года. Однако вместе с прекращением дела прекратилась и карьера: ни одного шага вверх по служебной лестнице Куваев-старший уже никогда не сделает (хотя власть, сменившая кратковременный гнев на длительную милость, не забывала оказывать ему весьма почётные знаки внимания: в ноябре 1946 года отец будущего писателя получит медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», а 28 июля 1951 года – высшую советскую награду, орден Ленина за «безупречную работу на железной дороге»).

Сестра Галина Куваева (р. 1931) вспоминает: «По характеру Олег был похож на отца. Отец очень много читал. Тоже был молчаливым». В семье, как можно судить, бытовало мнение, что отец не реализовал себя. Так, в одном из писем, отправленных Галине с острова Врангеля весной 1963 года, Куваев, поделившись сомнениями, связанными с грядущим выбором между геологией и литературой, даёт понять, что, несмотря на возможные неудачи, готов всё поставить на карту: «В крайнем случае, сделаю папкин дубль: жизнь талантливого неудачника. Хе-хе!»

Осенью 1939 года семья перебралась в деревню Ивакино между Свечой и Юмой, в 1941-м – в Кузьмёнки Юмского сельсовета (этой деревни ныне тоже не существует). Здесь в 1942 году Олег пошёл в первый класс, причём первой учительницей стала его мама.

Законы биографического жанра требуют развернуть в этом месте красочную и подробную картину счастливого детства, прошедшего едва ли не на лоне природы, под благодетельным покровом патриархального сельского быта, но материалов, позволивших бы сделать подобный композиционный ход, явно недостаточно. И виной тому не какие-то козни и неурядицы, подстроенные судьбой (утрата писем, потеря дневников, отсутствие заинтересованных собеседников), а индивидуальные особенности куваевской памяти.

В 1964 году Куваев заносит в рабочую записную книжку ряд мыслей, которые возникли у него в ходе изучения «Творческой эволюции» Анри Бергсона: «Мы живём в непрерывном потоке психики. Ничто не повторяется. Память – хранитель отдельных фрагментов. Принцип подбора „хранить“ или „не хранить“ сложен, случаен, капризен, субъективен. Чересчур значительно субъективен. Я могу помнить случайно подобранный камень где-нибудь на речной косе в один из сотен обычных дней и могу начисто забыть, как звали женщи<ну>, с которой прожили чуть не месяц, или через пару месяцев забыть имя-отчество своего начальства и т. д. Помнится ничем внешне не примечательное лицо в электричке и не помнятся фильмы, книги, люди, с которы<ми> был долго связан. Всё дело в потоке психики».

Спустя три года, уже в другой записной книжке, также выполнявшей функцию карманной литературной лаборатории, Куваев возвращается к раздумьям о причудливых механизмах собственной памяти и соотносит их именно с детскими воспоминаниями: «У меня плохая память. Память эмоций. Почти ни черта не помню из вятского деревенского детства. Это в тридцать-то лет! Думая о том, что собираюсь стать писателем, я не могу не думать и об этом свойстве своей памяти, так как необходимые для писательского ремесла залежи эмоций у меня просто не копятся. Но иногда бывает странное: в самый неподходящий момент (авторучку заправляешь чернилами, кофейную мельницу крутишь, читаешь что-то) по неведомым законам ассоциаций вдруг чётко всплывает объёмная, с цветом, запахом и эмоциональным состоянием того времени картина чего-то со мной бывшего. Сенокос около деревни Кашино. Чёрная лесная речка с почти стоячей торфяной водой. Там, где из лесу выходит дорога на Кашино, поляна, мост, большая берёза. Под берёзой – самое сухое место. Там наш „лагерь“. Рогульки, костёр около того места. Солодовые коржики. Сладковатые. Очень вкусны с молоком. Грибовница, которая всегда варится из грибов, набранных по дороге из Кузьмёнок (кажется, около 7 км). Грибы вдоль той дороги росли всегда громадных размеров и червивые. Отец их варил, несмотря на червей, „с мясом“. С берёзы падали клещи, почему-то только на меня. Клещ в волосах, тугой, как резина. Плохо помню мать. Эмоционально плохо помню. Её лицо. Очень часто почему-то вспоминаю реку Паляваам. Мы с Серёгой курим на высоком берегу в ольховнике. Вечер. Комары. Тихо и прохладно. По реке сверху неторопливо плывёт громадный гусь. Он как-то нерешительно плывёт и целиком погружён в свои мысли. Потом гусь как-то решил, принял решение, махнул лапой и быстро поплыл обратно. Не стой!»

Пока Олег учился в начальных классах, отец работал на одной из станций Котельничского района, но в 1944-м его перевели ближе к семье – дежурным на разъезд Юма Свечинского района Кировской области. Название этого разъезда не может не вызвать восторженных эмоций у современного синефила, привыкшего заученно восхищаться классическим вестерном Делмера Дэйвса «В 3:10 на Юму» (тот, кто не видел исходный вариант этой ленты 1957 года, наверняка имеет представление о её ремейке «Поезд на Юму», снятом полвека спустя и украшенном присутствием Кристиана Бейла и Рассела Кроу).

Покинув Кузьмёнки, Павла Васильевна с детьми перебралась к мужу, поэтому в 1944–1949 годах Олег жил на разъезде Юма, а учился в семилетней школе одноимённого села, находящегося в четырёх километрах от дома.

Мать продолжала работать учительницей: «На примере матери я вещественно, если так можно сказать, усвоил понятия „сельская учительница“ и „ликбез“… „Ликбез“ – это когда мать поздно вечером шла за десять километров в глухую лесную деревню. В качестве оружия, скорее морального, она брала „вильцы“ – так в Кировской области называются маленькие двузубые вилы, которые применяются при вывозке навоза на поля. В наших лесах в те годы была пропасть волков. Зимой волчьи стаи зверели. А „сельская учительница“ – это школа в селе, которое также называлось Юма и куда мать ежедневно ходила за четыре километра. Это ещё корова, огород, сенокос и прочее. Мы жили в деревне, и кормиться было надо. Летом мать ничем не отличалась от колхозных женщин».

Десятилетку – школу-интернат для детей железнодорожников – Олег окончил в Котельниче той же Кировской области в 1952 году. «Котельнич – старинный город, но он много раз выгорал, из старины там разве что остались купеческие лабазы на Советской и сам дух старого уездного города, – вспоминал он. – На правобережье Вятки, на огромных глинистых обрывах, можно было гонять на лыжах вплоть до полной возможности сломить себе шею; на левом берегу был затон для речных судов, где зимой шёл ремонт колёсных пароходов. Школа была хорошая, с традициями, выход же агрессивным ученическим настроениям мы находили в извечной войне интерната с окраиной Котельнича, отделявшейся от интерната оврагом».

Галина Куваева писала: «В детстве Алик (так близкие звали Олега. –Примеч. авт.) был слабенький, тщедушный, к тому же военные годы». Но уже подростком он пристрастился к лыжам, рыбалке, охоте, заметно окреп. «Интересы мои рано замкнулись на двух вещах: книгах и ружье. Ружьё я начал выпрашивать лет с семи, но получил его только когда учился в 8-м классе. До этого я держал нелегально добытую шомполку („пистонное“ ружьё XIX века, заряжавшееся с дула. – Примеч. авт.