Чашечку кофе, доктор?

13 июня 1887 года, понедельник. Оливковая косточка

Этот посетитель почему-то сразу не понравился инспектору Найту. Странно, ведь в его внешности не было ничего отталкивающего – наоборот, он был даже привлекателен: молодой, стройный, темная кудрявая шевелюра, яркие живые глаза, щегольские усики. Правда, Найт, предпочитавший строгий стиль одежды, не мог не отметить мешковатый пиджак с оттянутыми карманами, модные клетчатые брюки и слишком яркий галстук, но с этим он был готов смириться: в конце концов, каждый одевается, как ему удобно. «Наверно, все дело в его самоуверенной ухмылке», – решил инспектор. Свободная, даже развязная поза, в которой посетитель откинулся на спинку стула в кабинете суперинтенданта, также не вызывала симпатии.

– Входите, Найт, – пригласил суперинтендант Хартли, грузный мужчина с лицом, точно высеченным из камня, и таким же, как камень, непроницаемым. – Присаживайтесь.

Инспектор приблизился и сел напротив, спокойно кивнул посетителю, не выдавая своей внезапно возникшей неприязни. Тот же принялся разглядывать Найта с откровенным любопытством.

– Знакомьтесь, джентльмены, – предложил суперинтендант. – Инспектор Найт, один из лучших сыщиков Департамента уголовных расследований. Мистер Джек Финнеган, специальный репортер «Сандей Таймс»1.

Найт насторожился: в Скотланд-Ярде не жаловали газетчиков. Он столкнулся с этим отношением почти сразу, когда, окончив после университета полицейские курсы, пришел работать в Департамент. Следующие несколько лет были неспокойными – в газетах это время окрестили «динамитной войной»2. Англия тогда была напугана серией взрывов, организованных тайными воинствующими организациями, боровшимися за предоставление Ирландии самоуправления. Самый ошеломляющий случай произошел три года назад: взрывом был разрушен угол одного из зданий, занимаемых самим Скотланд-Ярдом. Динамитная бомба с часовым механизмом взорвалась прямо под кабинетом старшего инспектора Джона Литтлчайлда, руководившего Особым Ирландским отделом – подразделением, чьей задачей, собственно, и была борьба с «динамитчиками». Все газеты тогда отвели душу, описывая это происшествие и тем самым еще больше нагнетая тревогу; они не жалели сочных эпитетов, обвиняя Столичную полицию в беспомощности. В Скотланд-Ярде до сих пор скрипели зубами при воспоминании о том, как авторы бульварных листков с каким-то извращенным удовольствием муссировали пикантную, по их мнению, подробность: бомба была заложена в общественной уборной, находившейся под кабинетом Литтлчайлда. Повреждено было также располагавшееся напротив питейное заведение с романтическим названием «Восходящее солнце», для посетителей которого была предназначена уборная3. Говорили, что хозяин заведения не растерялся – быстро организовал просмотр места взрыва и заработал на этом неплохие деньги.

«Интересно, мистер Джек Финнеган тоже приложил тогда свою руку – точнее, перо – к участию в том литературном шабаше?» – подумал инспектор.

Он и газетчик кивнули друг другу. Хартли, решив, что с формальностями покончено, заговорил:

– Недавно усилиями Столичной полиции был раскрыт заговор тайных ирландских организаций. Тем самым удалось предотвратить попытку взрыва Вестминстерского аббатства с целью убийства ее величества королевы Виктории. Огромная заслуга в этом принадлежит лично помощнику комиссара мистеру Джеймсу Монро4.

Найт уважительно кивнул, а Финнеган подал голос:

– Наша газета, разумеется, писала об этом. Мы все с нетерпением ждем, когда начнутся торжества по случаю золотого юбилея нашей королевы. Через неделю ее величество с семьей и большая часть кабинета министров будут присутствовать на благодарственном молебне в Вестминстерском аббатстве. Простите, я, наверно, повторяю то, что всем известно, но я до сих пор нахожусь под сильнейшим впечатлением: страшно представить, какое гнусное злодеяние могло бы произойти! Это, я считаю, величайшее достижение нашей полиции – сорвать столь дерзкий, чудовищный замысел, какого не бывало со времен Порохового заговора5!

Суперинтендант устремил на репортера тяжелый взгляд, которого тот, к своему счастью, не заметил, поскольку в этот момент смотрел на инспектора.

– Как утверждает главный редактор «Сандей Таймс», – продолжил Хартли, – после этого события интерес читателей газеты к работе Департамента уголовных расследований необычайно возрос. В связи с этим у газеты возникла идея статьи, в которой было бы подробно описано полицейское расследование – от начала и до конца.

В голосе своего начальника инспектор уловил явное неодобрение того, о чем ему приходится говорить, и насторожился еще сильнее.

– Сотрудник газеты, то есть мистер Финнеган, постоянно находясь рядом с сыщиком, будет непосредственно наблюдать за ходом следствия. Мистер Монро согласился…

– И поступил очень мудро! – бесцеремонно вставил газетчик. – Такая статья еще выше поднимет престиж нашей доблестной полиции! Я совершенно уверен, что…

Он проглотил конец фразы, так как на этот раз тяжелый взгляд суперинтенданта его настиг.

– … согласился, но поставил условия, – с нажимом произнес Хартли. – Первое: мистер Финнеган ни в коем случае не должен вмешиваться в работу сыщика и будет действовать только с его позволения. Второе: мистер Финнеган не станет посвящать кого бы то ни было в детали расследования. И третье: ни единого слова без разрешения полиции не должно попасть в прессу вплоть до окончания расследования.

Финнеган всплеснул руками и энергично закивал головой, показывая: да, да, разумеется, само собой, он все понимает и на все согласен.

– Для участия в этой затее мистер Монро попросил меня назначить способного сыщика. И я хочу вас обрадовать, Найт: этот… гм… счастливчик – вы!

– О нет! – только и мог сказать Найт.

– Прямо ума не приложу, как теперь быть, сэр.

– Что-то случилось?

Сэр Уильям, высокий седой джентльмен шестидесяти пяти лет, беседовал с миссис Миллер – кухаркой и одновременно экономкой в доме на Гросвенор-стрит. Эта сухощавая, но крепкая женщина держала в страхе и повиновении остальных слуг – сына-лакея Джона и горничную Молли, а также собственного мужа, который выполнял обязанности дворецкого и камердинера. Однако перед хозяином она робела, несмотря на то, что тот всегда обращался со слугами ровно и вежливо. Ну, а с миссис Миллер сэр Уильям был особенно деликатен, прекрасно понимая, что человек не должен портить настроение кухарке, если он хочет регулярно питаться вкусной и здоровой пищей.

– Старый-то Мередит, что держал мясную лавку на нашей улице, помер, – сообщила женщина, теребя угол своего фартука. – А сын его теперь будет торговать только дичью. А я всегда брала там отличную свинину, говядину, баранину… телячьи сосиски, которые вам так нравились!

– Мда, это весьма печально, – участливо кивнул пожилой джентльмен. – Но ведь не может такого быть, чтобы во всем Лондоне не нашлось замены этой лавке!

– То-то я и говорю, сэр! Я поспрашивала у соседей, и вот теперь мне нужно ваше разрешение. Мне посоветовали рынок в Смитфилде6. Там приличный товар, и они могут привозить на дом.

– Что ж, превосходно. Значит, достаточно съездить туда один раз и договориться. Однако, я вижу, вас что-то смущает?

– Да уж больно далеко от нас, сэр.

– Не страшно – я оплачу вам кэб.

– А главное, – кухарка понизила голос, – место, прямо сказать, нехорошее, Смитфилд-то этот… Там же казнят всяких злодеев!

– Бог с вами, миссис Миллер, в Смитфилде этим уже давно не занимаются! Это я утверждаю со всей ответственностью, как человек, еще совсем недавно причастный к свершению правосудия. Вы мне верите?

– Конечно, сэр.

– Тогда у меня такое предложение: мы прямо сейчас отправимся туда вместе с вами. Вы все увидите своими глазами и, уверен, обо всем договоритесь наилучшим образом.

Кухарка остолбенела от такого резкого поворота. Полтора месяца назад судья сэр Уильям Кроуфорд, человек в своем кругу известный и уважаемый, вышел в отставку. Тогда-то и начала проявляться его тайная склонность к неожиданным поступкам, очевидно, годами подавляемая четким ритмом заседаний в центральном уголовном суде Олд-Бейли7. Пожилой джентльмен подчинился этой склонности безоговорочно и с большим воодушевлением, делая, впрочем, исключение для приема пищи в строго определенные часы. Домочадцы постепенно привыкали.

– Патрисия! – обратился сэр Уильям к третьей персоне, находившейся в гостиной.

Это была изящная восемнадцатилетняя девушка; ее распущенные кудрявые волосы в лучах утреннего солнца отливали рыжиной. Она стояла у открытого окна и поливала цветы, которые вырастила в ящиках снаружи.

– Да, дядя? – откликнулась девушка.

– У тебя есть какие-нибудь планы на сегодня?

Патрисия, племянница сэра Уильяма, студентка Школы изящных искусств Слейда8, как раз размышляла о том, чем бы заняться в такую чудесную погоду. Всего пару дней назад состоялся последний экзамен, и теперь впереди простирались длинные – больше трех месяцев! – летние каникулы. Поездка на центральный мясной рынок, конечно, не обещала ничего захватывающего. Впрочем, с дядей Патрисии было интересно всегда и везде.

Было решено отправляться через полчаса.

Инспектор Найт сидел за столом у себя в кабинете и сверял отпечатанную на машинке копию отчета о своем последнем расследовании с рукописным оригиналом. Делал он это молча и сосредоточенно, не обращая внимания на Джека Финнегана, нетерпеливо ерзавшего напротив на жестком стуле.

Репортер прихватил с собой объемистый блокнот в кожаном переплете и наточил большой запас карандашей, но пока ему удалось сделать лишь пространные, но не слишком содержательные заметки: «Довольно тесное и темное помещение, обставленное далеко не новой мебелью. Зато отдельное – в других сидят по нескольку человек. Наверно, выделили за какие-то прошлые заслуги. (Расспросить.) Удивительно, кстати, как его хозяин каждый день добирается сюда без карты и компаса? Сегодня, войдя в главный вход, мы несколько раз сворачивали в разные стороны, так что я совершенно потерял представление о том, где мы находимся. По пути я постоянно спотыкался на невесть откуда возникающие ступеньки. Еще одна неожиданность: кабинет инспектора, как я знал, расположен на третьем этаже; однако, чтобы туда попасть, нам пришлось подняться на четвертый, оттуда спуститься на второй, пройти по довольно длинному коридору и только потом наконец подняться на третий. Я, честно говоря, подумал, что либо меня нарочно хотят запутать, либо это такой полицейский юмор, рассчитанный на новичков. Заметив, очевидно, мое недоумение, герой моей будущей статьи пояснил: Скотланд-Ярд занимает несколько отдельных зданий разного времени постройки; их соединили переходами не на каждом уровне, а только там, где это было возможно; разница в высоте этажей заставила сооружать лестницы в две-три ступеньки…»

Скучая, Финнеган перешел к описанию внешности хозяина: «Высокий брюнет, от двадцати пяти до тридцати лет, голубые глаза. Плечи широкие – наверное, в университете занимался греблей… На обычного сыщика не похож – скорее на аристократа…» Наконец он не выдержал:

– А что делают сыщики, пока их еще не вызвали на место происшествия?

– В буриме играют, – не поднимая головы, буркнул Найт.

Финнеган поперхнулся и на некоторое время замолчал. Потом уныло поинтересовался:

– И долго мы будем так сидеть?

– Пока не случится какая-нибудь неприятность.

– А она случится? – с надеждой спросил газетчик.

Инспектор взглянул на него и хмыкнул.

Опасения миссис Миллер относительно Смитфилда отчасти имели под собой почву, однако ее представления об этом районе значительно устарели.

Когда-то это было обширное зеленое пространство рядом с монастырем Святого Варфоломея, которое начиналось за оборонительной стеной, построенной еще римлянами. В средние века там проводились поединки и рыцарские турниры, зародилась традиция веселого трехдневного праздника – Варфоломеевской ярмарки со всеми ее шумными развлечениями, бойкой торговлей и непомерным употреблением веселящих напитков различной крепости. Прошлое Смитфилда имело и мрачную сторону: на протяжении столетий этот район служил местом публичной казни преступников, еретиков и мятежников. В четырнадцатом веке здесь были казнены предводитель крестьянского восстания Уот Тайлер и шотландский национальный герой Уильям Уоллес.

Благодаря наличию пастбищ и воды в Смитфилде вот уже более восьмисот лет процветал рынок домашнего скота.

К тому моменту, когда сэр Уильям, его племянница и их кухарка собрались поехать на центральный лондонский мясной рынок, Смитфилд уже значительно изменился. Район основательно перестраивался, с карты города постепенно исчезали старые названия, такие, как Коровий переулок, Фазаний двор и Гусиная аллея. Была запрещена разгульная Варфоломеевская ярмарка, поскольку городские власти посчитали, что она превратилась в центр распутства и общественных беспорядков. И, разумеется, в Смитфилде уже давно не устраивали публичных казней.

Специально для размещения рынка двадцать лет назад было построено огромное здание, занимавшее почти целый квартал. Это сооружение, несомненно, украсило район: создавший его архитектор вдохновлялся итальянским стилем, о чем свидетельствовали декоративные арки на фасадах и четыре башни-павильона по углам, увенчанные куполами с резными каменными грифонами.

Оказавшись внутри, неопытный покупатель непременно потерялся бы в уходящих за горизонт торговых рядах; он задрожал бы при виде несметного количества убитых телят, свиней и овец, свисающих на крюках с чугунных перекладин. Неопытному покупателю стало бы дурно от тяжелого запаха, неизбежно сопутствующего такому зрелищу. В конце концов он бежал бы с позором, так и не найдя места, где можно купить что-то, что помещается в сковородку или кастрюльку.

Не такова была миссис Миллер: она вся подобралась, напружинилась, взгляд стал цепким, оценивающим. Стало ясно, что сейчас ей лучше не мешать. Равно как можно было не волноваться: свинина, говядина, баранина, телячьи сосиски и прочее будут, как и прежде, представлены на Гросвенор-стрит, причем отменного качества и по лучшей цене.

Сэр Уильям и Патрисия со спокойной душой оставили кухарку в этом гастрономическом царстве и вышли из здания рынка. Манящие ароматы привлекли их к уличному прилавку с пряностями и солениями. Там они купили стакан маринованных оливок.

Они шли по улице вдоль высокой каменной стены, разговаривали, смеялись и ели оливки. Внезапно пожилой джентльмен остановился с открытым ртом и схватился за горло.

– Что такое? – встревожилась Патрисия.

– Кажется… одна оливка была с косточкой, – просипел сэр Уильям.

– Ты можешь откашляться?

Сэр Уильям попробовал и помотал головой.

– А дышать?

Сэр Уильям сделал неопределенный жест рукой. Его дыхание становилось пугающе слабым и сиплым, а лицо начинало приобретать синюшный оттенок. В поисках помощи перепуганная девушка огляделась по сторонам и обнаружила, что чуть впереди в стене имеется просвет в виде широкой арки. Арка эта насквозь пронизывала величавое сооружение, отдаленно напоминающее въездные ворота средневекового замка, но более современное и элегантное; в нише между декоративными колоннами располагалась статуя короля Георга VIII. Это был – о, чудо! – главный вход в больницу Святого Варфоломея9.

В приемном покое хирургического отделения дядю и племянницу встретила медицинская сестра – стройная привлекательная девушка; чепчик, кокетливо сидевший на затылке, не скрывал ее светлых завитых волос. Патрисия, волнуясь, объяснила ей, что произошло.

– Идемте со мной, – пригласила сестра приветливо, – вас примет доктор Паттерсон.

Она бережно взяла сэра Уильяма под руку и повела по коридору. Ее внешность и обращение были настолько располагающими, что пожилой джентльмен успокоился и даже дышать начал не так страшно, как на улице. Патрисии тоже стало легче. Они подошли к кабинету с табличкой: «Оскар Паттерсон. Хирург». Оттуда вышел мужчина в белом халате – лет пятидесяти, крупный, седой. Хмуро кивнув сестре, он стремительно зашагал прочь. Патрисия проводила его растерянным взглядом, а сестра тем временем постучала в дверь. Бодрый веселый бас пригласил войти. Патрисия облегченно вздохнула: значит, врач, который что только что ушел, был не доктор Паттерсон. Сестра завела сэра Уильяма внутрь, а через минуту вновь появилась в коридоре, ободряюще улыбнулась девушке, попросила ее подождать и ушла.

Патрисия уселась на жесткой деревянной скамье напротив двери и снова услышала тот же веселый бас:

– Оливковая косточка, говорите? Ну-ну, давайте посмотрим, успею ли я что-нибудь сделать, до того как она прорастет…

«Вот это шуточки!» – подумала Патрисия и поежилась. Из кабинета послышался кашель, потом какой-то непонятный хруст, кряхтение и шлепки. Потом все стихло. Не успела девушка снова встревожиться, как послышался веселый бас:

– Отлично, теперь все в порядке. Вот, держите это, сэр. Прополощите горло, это избавит вас от неприятных ощущений.

Патрисия успокоилась окончательно. По длинному коридору деловито сновали медсестры; пациенты ждали своей очереди; мужчина с загипсованной ногой, на костылях, выглянул из палаты; какую-то старушку провезли мимо в инвалидной коляске; уборщица протирала подоконники; давешний хмурый седой врач что-то втолковывал худому старику, а тот слушал, приложив ладонь к уху, – шла обычная больничная жизнь.

Внезапно недалеко от себя, за колонной, Патрисия услышала тихий женский голос, в котором чувствовалась еле сдерживаемая ярость:

– Если не прекратишь, тебе тоже конец!

– Не понимаю, о чем вы… – пролепетал в ответ другой женский голос, испуганный.

– Я тебя предупредила!

Женщины показались из-за колонны. Одна из них, лет тридцати, в уличном платье и шляпке канотье с яркой лентой, напоследок сердито фыркнула и, стуча каблучками, чуть ли не бегом направилась прочь. Вторая – примерно такого же возраста, одетая в форму медсестры – уныло посмотрела ей вслед, а затем побрела в противоположную сторону. Видимо, она была так расстроена, что ничего не видела перед собой и поэтому едва не натолкнулась на дверь, которую как раз кто-то открывал.

Тут наконец-то в коридор вышли доктор Паттерсон и сэр Уильям.

– Получите вашего дядюшку, мисс, – бодро пробасил Паттерсон, статный молодой мужчина с умным веселым лицом, украшенным залихватскими усами. – Кстати, вам крупно повезло: мы часто отменяем операции, если они назначены на пятницу, тринадцатое число. А сегодня как раз тринадцатое – правда, не пятница, но я все равно не рискнул оперировать. Шучу, конечно! Просто операция не понадобилась. Лет пятьдесят можете ко мне не показываться, сэр. Только впредь будьте аккуратнее с оливками!

– Мне кажется, я все еще чувствую эту косточку, – робко пожаловался сэр Уильям, прикасаясь к горлу.

– Нет, сэр, я вас от нее избавил, вы же сами ее видели! – рассмеялся доктор. – Знаете, бывает, что пациенту с ампутированной конечностью кажется, что его уже не существующая рука или нога все еще болит. Это, к счастью, не ваш случай – у вас всего лишь остаточное ощущение. Впрочем, если беспокоитесь, приходите ко мне еще раз на прием завтра. Буду рад убедиться, что вы живы и здоровы.

Он улыбнулся Патрисии и скрылся в кабинете.

Сэр Уильям еще не совсем пришел в себя после случившегося, и поэтому они с Патрисией, выйдя из здания хирургического отделения, решили немного передохнуть, прежде чем ехать домой. В центре четырехугольного внутреннего двора больницы журчал фонтан. К нему и направились дядя с племянницей и уселись на нагретую солнцем каменную скамью. Патрисия пыталась выведать у дядюшки причину странных звуков во время приема, а тот отшучивался и говорил, что предпочел бы об этом забыть.

Несколько почти прозрачных облачков застыли на небе, словно раздумывая – то ли объединиться, то ли раствориться; легкий ветер играл листьями деревьев, переворачивая их обратной, серебристой стороной; яркие пятна цветников и свежая зелень газонов радовали глаз; вода в фонтане шелестела, выливаясь в бассейн из чаши, которую поддерживали четверо упитанных каменных малышей. Было спокойно и мирно.

Внезапно рядом послышались тяжелые шаги и сиплый кашель. Сэр Уильям и Патрисия повернулись и увидели рослого констебля с багровым лицом и вытаращенными слезящимися глазами. Он вытянул руки вперед и зашевелил ими в непонятных жестах.

– Что с вами случилось? – участливо спросил пожилой джентльмен.

Констебль открыл рот, но вместо слов при каждом вдохе и выдохе из его горла вырывались еще какие-то булькающие переливчатые трели.

– Вы подавились? – догадался сэр Уильям, вставая.

Констебль, сделав над собой неимоверное усилие, грустно булькнул:

– Свистком.

С большим трудом сдерживая смех и одновременно искренне сочувствуя, дядя с племянницей взяли беднягу под руки и повели туда, откуда сами недавно вышли.

Медсестра-блондинка из приемного покоя, снова увидев их, слегка удивилась. Узнав, в чем дело, она повела всю троицу – полисмен продолжал держаться за своих провожатых – к кабинету доктора Паттерсона. Лицо девушки при этом не меняло приветливо-заботливого выражения, только глаза весело блестели. Она постучала, но ответа не последовало. Постучала еще раз – и опять безрезультатно. Тогда, сделав знак подождать, девушка вошла в кабинет одна. Послышался ее тихий возглас. Через секунду она, встревоженная, выглянула из кабинета, ухватила за руку проходившую мимо молоденькую медсестру, шепнула что-то ей на ухо и снова скрылась. Медсестра метнулась в соседний кабинет и тут же выскочила оттуда, за ней спешил тот самый хмурый седой врач, которого Патрисия ранее приняла за Паттерсона. Вбежав в кабинет, они захлопнули за собой дверь.

Дядя с племянницей недоуменно переглянулись. Слух о том, что происходит что-то неладное, чудесным образом мгновенно разнесся по палатам, и возле кабинета доктора Паттерсона начали скапливаться обеспокоенные пациенты, приковылял даже мужчина на костылях. Посетители, ожидающие в приемном покое, стали заглядывать в коридор и присоединяться к разрастающейся толпе.

Патрисия вдруг – с опозданием – подумала: а ведь все забыли про несчастного констебля!

Впрочем, оказалось, что не все. Девушка услышала спокойный голос своего дяди, доносившийся из-за колонны:

– Наклонитесь, будто хотите завязать шнурки на ботинках… Нет-нет, колени не сгибайте! Вот так… А теперь покашляйте, сильно. А я в этот момент – уж простите – шлепну вас между лопаток… Так! Еще раз, сильнее!

Кашель, кряхтение, шлепки – и наконец раздался стук упавшего на пол маленького предмета, а сразу за этим последовал шумный, свободный вдох и такой же выдох. Девушка заглянула за колонну: сэр Уильям ободряюще похлопывал констебля по плечу, а тот, обливаясь слезами, сиял счастливой улыбкой.

– Вы мне прямо жизнь спасли, сэр! – с чувством прохрипел полисмен, когда смог говорить.

– Ну что вы, не преувеличивайте!

– Откуда вы знаете, что нужно делать? Вы врач?

– Нет, мой дорогой. Просто имею… ммм… некоторый жизненный опыт. Думается, вам следует умыться. Мне кажется, в конце коридора я вижу соответствующее заведение. – Сэр Уильям заметил свою племянницу: – Мы сейчас вернемся, Пат.

Пожилой джентльмен с констеблем удалились, а девушка осталась их ждать. Из-за общего гомона невозможно было понять, что происходит в кабинете.

Через несколько минут оттуда вышли седой врач и обе медсестры. Врач мрачно оглядел собравшуюся толпу и объявил:

– У доктора Паттерсона случилось острое недомогание. Сегодня он больше вести прием не будет. Его пациентов примут другие врачи. Сестра Барлоу, – обратился он к блондинке, – распределяйте их между мной и доктором Баббингтоном, когда он придет. И еще…

Он наклонился к девушке и что-то тихо сказал ей на ухо. Та кивнула и побежала на свой пост, в приемный покой.

– А вы, – врач повернулся ко второй медсестре, – побудьте с ним. Только ничего там не трогайте. Позовете меня… когда будет нужно.