Загадки сердца

I

Мой сосед по комнате Бакалягин нанес мне первый свой визит по очень странному поводу.

Он пришел и сказал:

– Все мы должны поддерживать друг друга и выручать друг друга. Без этого мир бы давно развалился. Не так ли?

– Ну да, – поощрительно подтвердил я. – Так что же?

– Вы слышали вчера ночью через стену, когда я вернулся?

– Вчера? Нет, не слышал.

– Ага! Спали, значит.

– Нет, не спал.

– Почему же вы не слышали? Стена ведь тоненькая.

– Почему? Потому что вчера вы совсем не возвращались.

– Ну да, – осклабился он с видом завзятого кутилы. – Предположим, что это было сегодня на рассвете. Однако вы не захотите меня подвести, а другого человека – заставить страдать?

– Принципиально, конечно, я этого не хотел бы.

– Так вот, – моргая красными веками, попросил застенчиво Бакалягин, – я бы вас очень просил, чтобы вы как-нибудь не проговорились об этом Агнессе Чупруненко.

– Боже мой! Да я даже не знаю, что это за Агнесса Чупруненко.

– Как не знаете? Неужели? Да она ваша соседка с правой стороны. Тут же и живет. Агния Васильевна Чупруненко.

– Да? Не подозревал, не подозревал. Впрочем, будьте покойны, если даже познакомлюсь, не выдам вас.

– Пожалуйста!

Он сел на кончик стула, хилый, болезненный, вертя маленькой головой на длинной шее, как встревоженная змея.

Посидев молча, он, очевидно, вспомнил, что неприлично занимать ближнего своими делами, не выказав в то же время интереса к его делам.

Поэтому осмотрел меня и заметил:

– А вы немножко ниже меня ростом.

– Без сомнения.

– Женщины любят высоких.

– Да…

– Чего-с?

– Я говорю: это верно. Правильно.

– Вот, вот. И спрашивается: что она нашла во мне, не понимаю. Ни красотой, ни умом я не отличаюсь, особых талантов не имею, а вот подите ж. Я уж, признаться, и сам не рад.

– Агнесса Чупруненко?

– То-то и оно. Любовь хорошая вещь, но она связывает по рукам и ногам.

Он задумчиво улыбнулся бледным, широким ртом и сказал:

– А еще говорят: женщина – венец природы.

Его длинное истомленное лицо и страдальческие глаза дали мне повод закончить эту сентенцию:

– Женщина – терновый венец природы.

– И верно! Чудно, чудно сказано.

Потом, сделав еще несколько характерных замечаний о женщинах, он ушел.

II

С Агнессой Чупруненко я познакомился в коридоре около телефонного аппарата, который был ею захвачен минут на сорок.

В ожидании своей очереди я нервно прохаживался по коридору, как вдруг около меня послышался стон.

Это стонала Агнесса.

– Вы… тут?! Значит, вы слышали, что я говорила?..

– С чего вы это взяли?

– Милый, хороший! У вас такое симпатичное лицо! Я вас умоляю – ни слова Бакалягину! Я знаю – вы знакомы, он мне так много говорил о вас… Вы должны быть джентльменом.

Агнесса была рыжеватая девица небольшого роста и безотрадной наружности. Ее мольба, высказанная очень пронзительным голосом, ошеломила меня.

Я не спеша представился, пожал ей руку и спросил:

– С чего вы взяли, что я буду доносить Бакалягину о ваших разговорах по телефону?

– Ах, но я уже всего боюсь. Этот человек способен придать яростный оттенок самым простым вещам. Сейчас же начнет рвать и метать.

– Кого это?.. – спросил я, думая о другом.

– Что попадется. Мужчина вообще – наказание, а мужчина, влюбленный и ревнивый, – наказание тройное. Зайдите ко мне – чаю стакан выпить. Мне нужно с вами серьезно поговорить.

Агнесса втащила меня в свою комнату, толкнула на какойто пуф и, схватившись в отчаянии за голову, заявила:

– Так дальше жить нельзя.

– Успокойтесь. Что-нибудь случилось?

– Этак с ума сойти можно!! Эти горящие глаза, сцены из-за всякого прикосновения ко мне мужчины – кто может перенести подобную муку?

– Он вас так любит?

– Любит? Это слово как-то даже странно говорить… Он сходит с ума . Ради бога, скройте как-нибудь, что вы были у меня, он поднимет из-за этого бог знает что…

– Ну, я думаю, это все для вас довольно-таки стеснительно. Отчего бы вам не переехать на другую квартиру?

Она улыбнулась гнетущей душу улыбкой.

– Зачем?.. Чтобы он завтра же поселился напротив, еще более ожесточенный, еще более подозревающий? Уже уходите? Ну, до свиданья. Так ради же бога – ни слова о визите!

III

Вечером ко мне зашел Бакалягин.

Усы его были опущены вниз, в уголках губ притаилась скорбь, и опять он, длинный, с крошечной головкой на беспокойной шее, напомнил мне беспокойно озирающуюся змею.

– Ушла? – прошептал он, показывая пальцем на правую стену.

– Ушла. А что?

Он обрушился на диван, как скошенный бурей телеграфный столб.

– Я так больше жить не могу! Поймите, она меня в могилу сводит!

– Кто?

– Агнесса. Сегодня закатила истерику за то, что я вчера был на семейном обеде у одной дамы. Подумаешь, какое преступление. И я вот теперь сижу и думаю: что я за такой за человек, что она так втюрилась?! Красотой особенной я не отличаюсь, талан…

– А вы бы уехали отсюда, что ли.

– Уехать?!! Вы ребенок. В Одессе, в Гельсингфорсе, на дне моря и под облаками я буду отыскан… И тогда еще худшие времена настанут.

– Да позвольте… Значит, вы ее не любите?

– Да что вы, батенька, – вскричал Бакалягин, вздернув плечами так энергично, что они чуть не налезли ему на уши. – Любить можно нормальную женщину, а не эту сумасбродную бабу, способную за один взгляд на постороннюю женщину перегрызть глотку.

– А вы ее тоже ведь ревнуете?

– Я? Вы смешной человек.

– Ну, знаете, – сказал я раздраженно. – В таком случае, я признаюсь вам: она сегодня затащила меня к себе и жаловалась на вас, что вы ее изводите ревностью.

– Ха! ха! ха! ха! – отрывисто захохотал этот хилый любовник. – Я… ее… ревную… ну, знаете, я думал, что вы считаете меня умнее!

– Она умоляла меня не говорить вам, что я был у нее. «Он, – говорит она, – может вообразить бог знает что!»

– Я могу вообразить только одно, – покачал головой Бакалягин, – что она дура.

– Значит, вы ее совсем не любите?

– Подите вы! Сами ее любите.

– Но почему же вам не расстаться?

– Расстаться? А ходить с выжженными глазами и изуродованной физиономией – это вам приятно? Это вам тоже расстаться? Нет уж, на кого Господь положил проклятие, тот должен всюду влачить его.

– Не поговорить ли мне с ней как третьему лицу? А?

– Не советую. Истерики не оберешься. Сегодня, когда мы чай у нее пили, она так на меня зыкнула за какое-то замечание о ее подруге, что я стакан на пол уронил. Э, да уж что там говорить… несчастный я. Прощайте!

IV

Жизнь в меблированных комнатах развивает либеральные поступки.

Поэтому я не удивился, когда на следующее утро ко мне без доклада вошла Агнесса Чупруненко.

Поздоровавшись, она спросила:

– Ушла уже?!

– Кто?

– Эта верста коломенская. Вот уж сотворил Господь и сам удивляется.

Я пожал плечами. Она сидела, понурившись, наполненная до краев безысходной скорбью.

Потом прошептала:

– Больной человек. Вчера посуду стал бить. Стакан с чаем разбил. Нашел у меня карточку моего отца – устроил сцену… Это, говорит, ваш любовник, наверное? Господи! Грешный я человек, иногда думаю – хоть бы его трамваем переехало или в тюрьму бы посадили!

– А он говорит, что вы его любите.

– Я?! Люблю?! Кого?

– Бакалягина.

– Нацепите его себе на нос, вашего Бакалягина.

– Я не привык делать бесцельных поступков, – ответил я.

– На месяц бы! На одну недельку! На один день бы хоть оставил он меня в покое. Нет! Как утро – сейчас же в дверь своей кривой лапой стучит: «Агнесса, вы дома?» Если бы вы знали, как мне иногда хочется ему сказать: «Убирайся к черту, жердь проклятая! У меня другой! Мужчина!»

– А вы бы сказали когда-нибудь. Попробуйте.

Она пожала плечами.

– В свидетели попасть хотите?

– А что?

– Убьет. Выломает дверь и убьет меня.

Я сжал губы и жестко сказал:

– А знаете, он говорил мне, что не любит вас.

Она усмехнулась:

– Еще бы! Он это может сказать. К сожалению, это только разговор для посторонних.

– Он говорил, что терпеть вас не может. Она, говорит, мне на шею повисла, и никак я не могу от нее отделаться.

– Ну конечно! Ему стыдно признаться, что он влюблен, как дурак, что из-за пустяка на стену лезет, – вот он и старается всех уверить. Ничтожная личность.

V

Это была серьезная, тяжелая, застарелая болезнь.

Я знаю, некоторые серьезные болезни требуют серьезной, иногда мучительной, операции.

Операцию можно было бы сделать такую.

Пригласить к себе длинного квартиранта Бакалягина и безотрадную квартирантку Агнессу Чупруненко… Усадить их, сесть самому и, не торопясь, не волнуясь, сказать:

– Господа! Одним ударом ножа я могу облегчить ваши страдания. Позвольте мне передать со стенографической точностью те слова и выражения, которые каждый употреблял по отношению к другому. Агнесса утверждает, что Бакалягин надоел ей до омерзения, а Бакалягин утверждает, что Агнесса – пошлая дура, присосавшаяся к нему, как пиявка. На мой совет – уехать – Агнесса ответила так: «Я бы уехала, но он сейчас же потащится за мной, разыщет меня и еще больше начнет отравлять мне жизнь». На мой совет – уехать – Бакалягин, в свою очередь, заявил, что он бы это сделал с наслаждением, но «эта глупая баба, как собачонка, побежит за ним и отыщет его в Гельсингфорсе, в Одессе и даже на дне морском». Господа! Теперь вы все знаете друг о друге. Договоритесь при мне, объяснитесь, – и пусть каждый едет, куда хочет. Зачем же вам, жалкие вы люди, тянуть постыдную, глупую лямку, бродить в темноте и отравлять жизнь себе, а главное, мне, мне, которому вы смертельно надоели. Ну… эйн, цвей, дрей – и готово.

Вот та единственная операция, которая напрашивалась сама собой.

И, однако, я не решился сделать эту операцию.

Почему?

Я думаю так: лучше жить несколько лет с самой отвратительной, мучительной болезнью, чем с облегчением сразу умереть под ножом хирурга.