По поводу самопризнаний двух петербуржцев

I

Петербуржца всегда изображаютъ сухимъ и порой даже мрачнымъ эгоистомъ; выражается онъ безжизненнымъ, оффицiально-газетнымъ слогомъ; имѣетъ даже отвращенiе нѣкоторое къ кореннымъ русскимъ словамъ. Все это, правда, пожалуй, – но есть предметъ, о которомъ петербуржецъ любитъ особенно поговорить и поговорить съ жаромъ; когда онъ становится такъ-же уморительно краснорѣчивъ, какъ петербуржскiй публицистъ, разсуждающiй о политикѣ г. Бисмарка, или о смерти г. Мокара.

Этотъ предметъ, эта любимая и неистощимая тема – умственное, нравственное и всякое другое превосходство города Санктпетербурга не только надъ прочими городами обширной россiйской имперiи вообще и надъ невѣжественной Москвой въ особенности, но чуть-ли даже не надъ всѣми городами Европы.

Петербуржецъ считаетъ себя, первое, за человѣка образованнаго, который разнымъ наукамъ у нѣмца обучался, – а всю Россiю за дикую и невѣжественную страну. Прислушайтесь, и откроются вещи прелюбопытныя. Напримѣръ, чтó знаетъ петербуржецъ о народѣ, какiе разсказы ходятъ въ петербуржскихъ кружкахъ про мужиковъ, какъ въ нихъ представляется крестьянскiй говоръ?

По-русски петербуржецъ вообще разумѣетъ довольно плохо; быта русскаго совсѣмъ не знаетъ; сближается съ народомъ только трясясь на дрожкахъ, или катя въ санкахъ, когда онъ съ извощикомъ любезно разговариваетъ. Освѣдомится какой губернiи, и положимъ, что извощикъ изъ Опскова, – вотъ ужь нашъ цивилизованный мудрецъ и улыбается: какъ, дескать, смѣшно эти мужички говорятъ. Въ былое время спрашивали еще: помѣщичiй-ли, или государственный? «Мы господскiе», отвѣтитъ извощикъ. И чудно это покажется петербуржцу: «господскiе», а не помѣщичьи. Во глубинѣ души странно ему слышать такiя слова; онъ даже увѣренъ, что извощикъ слово «господскiй» употребилъ единственно по невѣжеству.

Это любезное заигрыванiе съ народомъ весьма любопытно. Теперь, уже многiе цивилизованные петербуржцы, разговаривая съ мужиками, на вы больше говорятъ. Вы – это символъ вѣжливости, шагъ по пути прогресса, признанiе личности простого человѣка. Вѣдь право-же такъ думаютъ истые петербуржцы. Вспомните какiе споры шли о томъ, какъ въ воскресныхъ школахъ мальчикамъ говорить: ты или вы, и какiя горячiя обличенiя сыпались на голову тѣхъ, кто предлагалъ ты говорить. Почему-то это ужасомъ казалось; а почему – въ толкъ взять трудно. «Пусть вамъ мальчикъ ты говоритъ», учили цивилизаторы, «а вы все-таки ему вы говорите». Ну, и говорили.

Но еще лучше поддѣлыванiе подъ народный говоръ. По мнѣнiю петербуржца, крестьянинъ не можетъ двухъ словъ связать безъ различныхъ уснащиванiй и украшенiй рѣчи, въ родѣ словъ «значитъ, теперича, того» и т. п. Анекдоты, которыми увеселяютъ петербуржскiе знатоки народнаго быта честныя компанiи, конечно, касаются невѣжества и грубости мужиковъ. Основа: незнанiе чего-нибудь весьма простого и незнанiе чисто внѣшнее. То мужики идутъ смотрѣть какъ пузыри спущаютъ, то про телегринъ, или пароходъ разсуждаютъ; то препираются о разницѣ между бонмой и ядромъ. Конечно, они показываютъ при этомъ яркое невѣжество и говорятъ чуднӹя слова. «Теперича, значитъ, мы братцы, это, значитъ, идемъ и теперича, значитъ, это идемъ», – такова народная рѣчь этихъ анекдотовъ.

И чѣмъ больше «теперича» будетъ въ разсказѣ, тѣмъ бòльшее удовольствiе доставитъ онъ слушателямъ. А разскащикъ считаетъ себя глубокимъ знатокомъ народнаго быта. Помню, разъ потѣшалъ публику подобный знатокъ. Ѣхали мы въ коляскѣ за-городъ. Публика грохотала. Разскащикъ былъ на верху блаженства; извощикъ прислушивался. – «Ну что?» обратился онъ къ извощику: «хорошо?» Лицо разскащика сiяло самодовольной улыбкой: онъ видимо ожидалъ утвердительнаго отвѣта. – «Это что-же вы представляли: какъ баре надъ мужиками смѣются?» спросилъ его извощикъ, видимо оскорбленный всей этой дурацкой потѣхой. Но разскащикъ, по грубости душевной, не понялъ какъ звучалъ отвѣтъ простого человѣка и вѣроятно къ своимъ забавнымъ разсказамъ прибавилъ и отвѣтъ извощика, уснастивъ его достодолжнымъ количествомъ «значитъ» и «теперича».

Другой, живя на дачѣ, тоже задумалъ сближаться съ народомъ и совсѣмъ было сблизился съ булочникомъ, какъ вдругъ тотъ его мѣсяца черезъ два «мусьёй» обозвалъ.

Это внѣшнее отношенiе, это заучиванiе чуднӹхъ рѣченiй нерѣдкость даже въ нашей литературѣ. Былъ-же возведенъ одинъ молодой описыватель крестьянскаго быта въ генiи за то, что русскаго мужика дуракомъ изобразилъ, потому-де – грубъ и невѣжественъ русскiй народъ. Это пожалованiе въ генiи было совершено, само собою разумѣется, «Современникомъ», ибо сей журналъ любитъ возводить своихъ молодыхъ сотрудниковъ въ генiи. Впослѣдствiи сей юный генiй былъ развѣнчанъ тѣмъ-же «Современникомъ», гдѣ на его сочиненiя злая пародiя помѣщена была даже. Еще позже опять въ «Современникѣ»-же признанъ былъ за симъ-же писателемъ талантъ, но его упрекнули за обычай въ каррикатурѣ изображать русскiй народъ. Но по вѣчной иронiи жизни, въ томъ-же номерѣ «Современника» была помѣщена повѣсть «Подлиновцы», замѣчательная отношенiемъ автора къ изображаемому имъ бурлацкому быту.

Ясно, что авторъ, г. Рѣшетниковъ, господинъ цивилизованный и гуманный. Онъ даже индѣ заступается за бурлаковъ, оправдываетъ ихъ; описанiе прерывается сантиментальными восклицанiями иногда ни къ селу, ни къ городу. Ѣсть бурлакъ, – авторъ восклицаетъ: «ахъ, ты жизнь горемычная!» Барка плыветъ: опять то-же восклицанiе. Разжалобить читателя хочетъ. А невѣжество какое! Деревенскiе мальчики – деревня отъ Камы недалече – не знаютъ, что значитъ плавать, не вѣрятъ, что можно выучиться плавать. Мало того, удивляются, что камни въ водѣ тонутъ – должно воды никогда не видали. Думаютъ, что если провернуть дыру въ баркѣ, то вода изъ нея вонъ выбѣжитъ. Бурлаки не знаютъ какой они губернiи. А описанiя: поѣли, поспали, пѣсню запѣли, выпили, луку купили. Потомъ на слѣдующей страницѣ опять спали и ѣли, и сушоной рыбы купили. Черезъ страницу, въ городѣ мужикъ карету увидалъ: удивился за чѣмъ она? Не мѣшало-бы автору придумать какое-нибудь остроумное предположенiе: дескать она ему печкой показалась, или что-нибудь въ этомъ родѣ. Разговоры больше изъ односложныхъ словъ состоятъ. Стоитъ выписать двѣ-три сцены.

«Нила купилъ пекарскую булку. Разломивъ ее на четыре части, они съѣли чуть не разомъ.

– Што? говоритъ Нила.

– Давай ишшо, проситъ Сысойко.

Они купили еще и съѣли, и все-таки не наѣлись.

Пошли всѣ въ питейную лавочку, взяли у ребятъ послѣднiя деньги и пропили.

– А ись хочется, говоритъ Нила.

– Бѣда!

– А больно баско тамо! Все-бы ѣлъ да ѣлъ.

– Денегъ нѣтъ. Лоцманъ не далъ».

Какое глубокое знанiе быта! Какой языкъ! И интересно какъ: бурлакамъ ѣсть хотѣлось, – двѣ булки съѣли, одну чуть не разомъ въ четверомъ, и еще ѣсть хотѣли! Глубоко замѣчено, и главное – естественно. Вотъ еще описанiе, тоже какъ ѣли бурлаки. Ужъ очень любопытно и наблюдательно разсказано:

«Соленые и сушоные судаки бурлаки разрубали на нѣсколько частей и большею частью глотали неразмоченные, прикусывая хлѣбомъ и свѣжимъ лукомъ».

Это описанiе образцовое и его слѣдовало-бы въ народную хрестоматiю помѣстить. Мы-бы могли еще сдѣлать нѣсколько выписокъ, но все это одна и та-же канитель и столь-же поучительно.

И вотъ послѣ подобныхъ описанiй, господинъ авторъ, или лучше – авторъ-господинъ находитъ приличнымъ сантиментальныя восклицанiя дѣлать. Ну, скажите на милость, описывалъ-ли кто такъ готентотовъ даже? Не только готентотовъ, обезьянъ? И это русскiй писатель изъ народнаго быта! И это молодой писатель, представитель такъ называемаго реальнаго направленiя, воображающiй, что онъ любитъ народъ! Но развѣ любовь заключается въ слюнявой сантиментальности? или уваженiе къ личности въ томъ, чтобы описывать народъ какъ дикарей, какъ чудовищъ какихъ-то, глотающихъ сушоную рыбу? Или знанiе языка въ томъ, что-бы писать «ишшо, батъ, ись» и т. п.? Или знанiе быта въ разсказахъ о томъ, что вѣтеръ бороды развѣваетъ, а когда дождь идетъ, то промокнуть можно? А самое глубокое пониманiе этого быта въ исчисленiи, сколько разъ, плывя по Чусовой, бурлаки лукъ покупали?

Нѣтъ, съ такими прiемами трудно изучить что-бы то ни было. Нѣтъ, не любовь это, а нѣчто весьма незавиднаго свойства. Съ такой любовью далеко не уѣдешь. Записыванiемъ чудныхъ выраженiй языка не изучишь. Замѣчанiемъ, что безконечная грусть слышится въ русской пѣснѣ, только пустословiе свое докажешь. Да и пѣсню-то всего, видно, одну г. авторъ знаетъ, то бишь, записалъ. «Внизъ по матушкѣ по Волгѣ». Потому, знай онъ пѣсни, зналъ-бы онъ народный языкъ, не совалъ-бы черезъ пять строкъ слова «баско». Зналъ-бы народныя сочувствiя и бытъ-бы его зналъ, его глубокiя созерцанiя, его возвышенные идеалы, его горе и радость. А то знанiе-то все заключается въ томъ, что ѣсть мужику хочется. Дивное открытiе!

Пора-бы оставить упражненiя на заданныя темы о глупости и невѣжествѣ мужика, пора перестать ныть, а говорить дѣло начать, яснымъ и бойкимъ языкомъ, какимъ народъ говоритъ; надо рисовать ясные образы, съ тѣмъ широкимъ и глубокимъ захватомъ, съ какимъ народъ создаетъ свои пѣсни и былины.

Пора перестать писать для увеселенiя почтеннѣйшей публики. Еще г. Радищеву, путешествовавшему въ концѣ прошлаго столѣтiя изъ Москвы въ Петербургъ, было позволительно сантиментально плакать о бѣдности русскаго народа, – но нынче такая сантиментальность смѣшна. Вѣдь только жидкiе и слюнявые либералы могли пожаловать жиденькаго Радищева въ генiальные писатели. Какъ-бы ни была печальна судьба этого послѣдователя Жанъ-Жака, тѣмъ не менѣе книга его преимущественно состоитъ изъ сантиментальнаго нытья и водянистыхъ общихъ разсужденiй, обличающихъ совершенное незнанiе русской жизни.

II

Мы наглядно хотѣли показать на сколько значительная часть нашихъ передовыхъ писателей знаетъ народъ и какъ изображаетъ его. Конечно, г. Рѣшетниковъ не изъ лучшихъ изображателей народного быта, но появленiе его разсказа въ считающемъ себя передовымъ органѣ нашей словесности весьма знаменательно, тѣмъ болѣе, что въ томъ-же номерѣ трактуется о значенiи Петербурга для Россiи, о его миссiи и о томъ, что такое Россiя и что такое Петербургъ.

«Внутреннее обозрѣнiе», распространившееся на эту тему, написано, правда, талантливѣе «Подлиновцевъ», но при внимательномъ изученiи легко между сими двумя произведенiями замѣтить сильную параллель.

Авторъ пишетъ противъ «Дня», именно противъ той статьи, гдѣ доказывалось, что «если школа съ жизнью, т. е. съ основами предшествовавшаго школѣ и послѣдующаго за школою воспитанiя – въ разладѣ, то отъ такого школьнаго ученiя едва-ли можно ожидать пользы; если уровень ученiя слишкомъ высокъ сравнительно съ общею цивилизацiею края, то если подобное ученiе не всегда бываетъ безусловно вредно, то за то не бываетъ и плодотворно».

«Современникъ», съ свойственной ему легкостью и игривостью мысли, весьма легко порѣшаетъ дѣло. Конечно, разсуждаетъ онъ, наука будетъ всегда въ разладѣ съ жизнью, потому что она разрушаетъ предразсудки и суевѣрiя. Слѣдуетъ нѣсколько истасканныхъ примѣровъ въ родѣ того, что наука разрушаетъ предразсудокъ о трехъ китахъ, на которыхъ будто-бы стоитъ земля, и слѣдовательно тѣмъ самымъ производитъ «несогласiе просвѣтительныхъ началъ, принятыхъ въ школѣ, съ началами дѣйствующими въ быту семейномъ и общественномъ». Такое внѣшнее и мелочное пониманiе по истинѣ замѣчательно.

Это, однимъ словомъ, признанiе, что начала бытовыя и семейныя состоятъ изъ предразсудковъ въ родѣ того, что земля на трехъ китахъ стоитъ. И отсюда конечно выводъ, что надо начать думать по иностранному. Обозрѣватель до того глубоко проникнулъ мысль «Дня», что приходитъ къ заключенiю, что если-бы «предки наши в Х столѣтiи разсуждали также мудро, то мы-бы и доселѣ не пользовались благодѣянiями христiанства». И затѣмъ продолжаетъ: «Къ счастiю, предки наши были проще насъ и заднихъ мыслей не имѣли. Они признали, что христiанская религiя выше ихъ языческой, потому и постарались распространить ее въ цѣломъ народѣ, не заботясь о послѣдствiяхъ».

Что-жъ изъ этого? Изъ этого выводится, что и мы должны распространять образованность, также не заботясь о послѣдствiяхъ, ибо-де ученье лучше невѣжества. Мысли весьма избитыя и нельзя сказать, что-бы особенно глубокiя. А главное нисколько не рѣшаютъ вопроса, предложеннаго «Днемъ». Дѣло вѣдь идетъ о просвѣтительныхъ началахъ, коренныхъ основахъ. Это слишкомъ ясно. «День» напр. говоритъ:

«Наше воспитанiе не укрѣпляетъ, а разслабляетъ, и такъ рознитъ людей съ ихъ прежнимъ бытомъ, что дѣти крестьянъ и даже купцовъ дѣлаются почти не пригодными къ дѣятельности въ средѣ, къ которой принадлежатъ по рожденiю: мiръ – народъ имъ чуждъ; они уже не его. Крестьянинъ, учившiйся въ нашихъ среднихъ и высшихъ заведенiяхъ, перестаетъ быть крестьяниномъ: онъ является въ глазахъ своихъ односельчанъ и вообще простаго народа – бариномъ, чиновникомъ (и дѣйствительно онъ вѣдь получаетъ чинъ), господиномъ, не-нашимъ, такимъ, однимъ словомъ, которому позволительно и не соблюдать Русскаго обычая, котораго они считаютъ принадлежащимъ болѣе къ сферѣ оффицiальной….»

Подобное-же говорится о купеческихъ дѣтяхъ. И что-же отвѣчаетъ на это внутреннiй обозрѣватель «Современника?» – Что явленiя эти подмѣчены вѣрно, но разъяснены ложно.

«Явленiя эти происходятъ не отъ излишества образованiя, а отъ недостатка образованiя (неужели? кто же думалъ противное?). Истинно образованный человѣкъ не постыдится быть ни мужикомъ, ни купцомъ, если найдетъ занятiя по этимъ профессiямъ для себя выгодными.»

Если найдетъ занятiя по этимъ профессiямъ для себя выгодными! Вотъ истинно современное мнѣнiе, обличающее самую суть мнѣнiй «Современника». По нашему – подобныя мнѣнiя – т. е. не стыдиться, потому что выгодно, – обнаруживаютъ скорѣй недостатокъ образованiя, чѣмъ излишество пониманiя. Тутъ можно и должно совсѣмъ по другой причинѣ не стыдиться. Сей рѣзкiй приговоръ подтверждается слѣдующимъ:

«Если-же у насъ» – продолжаетъ «Внутреннее Обозрѣнiе» – «нерѣдко молодые купчики стыдились продолжать отеческiя занятiя и перебѣгали въ военную службу, или дѣлались болванами, уличными львами, праздношатающимися и т. д., то въ этомъ виноваты не школы, на скамьяхъ которыхъ они сидѣли только въ первыхъ классахъ, а общественное мнѣнiе, которое прежде жаловало одно только дворянское и благородное званiе, и совершенно презрительно относилось къ купеческому и крестьянскому.»

И такъ общественное мнѣнiе виновато, но какого общества? Общества образованнаго, получившаго школьное образованiе, «избавившагося отъ предразсудковъ» и набравшагося европейской гуманности, невѣрящаго, что земля на трехъ китахъ держится, гордаго своими возвышенными познанiями. Но что-же внушило ему это высокомѣрiе? Именно внѣшнее его образованiе, заботящееся единственно объ искорененiи предразсудковъ (въ число которыхъ поступила тьма самыхъ святыхъ вещей и мнѣнiй), смѣющееся надъ народнымъ говоромъ, надъ его жизнью, вѣрованiями и обычаями.

Достаточно одного этого сознанiя, что общественное мнѣнiе, т. е. мнѣнiе образованнаго меньшинства презрительно относилось къ двумъ кореннымъ сословiямъ земли русской. Оно и не могло иначе относиться: просвѣтительное начало школы не согласовалось съ просвѣтительнымъ началомъ русской земли. Первое основывалось на разсудочномъ образованiи и на усвоенiи внѣшне-европейскихъ формъ, которыя и не могли къ намъ перейти внутренно, духомъ, потому что мы не иностранцы, а сами по себѣ, – второе на ученiи христiанской любви, учащей любить ближняго какъ самого себя. Вотъ въ чемъ и заключался разладъ.

Это общество гордилось своимъ вольтерiанизмомъ, своимъ знанiемъ правъ человѣка и при встрѣчѣ съ народомъ, – и то случайно, гдѣ-нибудь въ дорогѣ, – самое лучшее – что умѣло: только сантиментальничать вмѣстѣ съ г. Радищевымъ; при этомъ, разумѣется, гнушаться предметомъ своей сантиментальности, какъ мокрицей, а иногда и зачастую прямехонько переходитъ отъ сантиментальничанья къ зуботычинамъ, – и это вовсе не отъ недостатка образованiя, а можетъ быть прямо отъ его излишества, т. е. отъ самаго передового направленiя, какое только можетъ быть; см. самый передовой взглядъ на негровъ г. Зайцова.

И таково, конечно, было отношенiе преимущественно петербуржскаго общества. Тамъ, въ глуши, продолжались еще другiя отношенiя: тамъ являлись типы то старинныхъ земскихъ бояръ, то кромѣшныхъ опричниковъ. И бюрократiя тамъ была тогда иная: подъячiе конечно были не легче для народа, чѣмъ бюрократы. Не даромъ Посошковъ находилъ, что не дурно ихъ сотни двѣ подвѣсить. Но къ подъячему легче было подойти; «душевнѣе» они были; дѣло съ ними можно было дѣлать.

Наплывъ филантропическихъ, безпредметно-гуманитарныхъ и другихъ идей однако видоизмѣнялъ и общественное мнѣнiе. И что-же? Лучшiе люди не знаютъ что имъ дѣлать; считаютъ себя лишними. И въ этихъ лишнихъ опять мы замѣчаемъ два типа: одинъ приближается къ типу земскаго боярина, другой къ безосновному типу цивилизованнаго общечеловѣка. Признаемся, первому мы больше сочувствуемъ. Таковъ Онѣгинъ, который все таки сдѣлалъ доброе дѣло:

И такимъ образомъ онъ устроилъ одинъ изъ тѣхъ стеклянныхъ колпаковъ, подъ которымъ, по выраженiю К. С. Аксакова, хранились коренныя народныя начала. Другой типъ: Лаврецкiй, кончившiй стремленiемъ смириться передъ народною правдой.

Что-же оставалось дѣлать другимъ? Или тратить свои силы и гибкость своего ума въ витанiи въ чуждой народу, полуфантастической сферѣ общества, какъ Печоринъ, или въ анализированiи своихъ мельчайшихъ чувствъ и въ сибаритничаньи этимъ анализированiемъ. Счастливѣе всѣхъ, по нашему, былъ Дмитрiй Рудинъ; этотъ по крайности умеръ за свою любимую идею, совершенно сдѣлавшись чуждымъ своему народу. Не все-ли равно было для него гдѣ умирать за свою любимую идею: въ Китаѣ, Россiи, или въ добромъ городѣ Парижѣ? И если-бы онъ услыхалъ то, что сказалъ французскiй блузникъ когда хватила его пуля: «Tiens, on va tuer un Polonais,» то конечно не оскорбился-бы этимъ. Ему все равно было къ какой нацiи его не причислили-бы; онъ былъ не земскiй человѣкъ, а человѣкъ идеи, общечеловѣкъ.

Еще позже, опять по наплыву новыхъ заморскихъ идей, стало требоваться, чтобы къ своему народу сочувствiе питать; отшлифовать эту грубую и невѣжественную массу. И стали питать сочувствiе и шлифовать приготовились. Но каково было это сочувствiе? Какому народу оказывать его? Очевидно тому, который меньше другихъ заражонъ историческими предразсудками. Было рѣшено, что такой народъ есть народъ русскiй. Такое рѣшенiе очевидно происходило вслѣдствiе незнанiя русской жизни, вслѣдствiе изученiя ея по иностраннымъ источникамъ.

Идеальный народъ былъ устроенъ по типу идеально образованнаго человѣка. А чѣмъ гордится петербуржски-образованный человѣкъ? Тѣмъ, что онъ совершенно не заражонъ предразсудками; тѣмъ, что онъ свободенъ до того, что ни передъ чѣмъ не остановится; готовъ похерить все. «Бей на право и на лѣво, – что уцѣлѣетъ, пусть; а остального не жалѣй». Бѣда въ томъ, что въ этомъ прiятномъ битьѣ на право и на лѣво петербуржецъ не замѣчаетъ, чтò не уцѣлѣло и чтò останется. Онъ думаетъ, что собственно ничего не останется, и въ послѣднее время у него осталась одна вѣра – въ отвлечонный прогрессъ. Прогрессъ этотъ теперь, какъ извѣстно, зависитъ не отъ послѣдней идеи запада, а отъ послѣдней книжки; самой бойкой и безшабашной книжки.

Но положимъ, что послѣднее – крайность. Положимъ, что лучшiе петербуржцы остановились на послѣдней западной идеѣ. Каково-же ихъ отношенiе къ народу, къ земству? А вотъ послушайте:

«Истинно образованный человѣкъ не постыдится быть ни мужикомъ, ни купцомъ, если найдетъ ЭТИ ПРОФЕССIИ ДЛЯ СЕБЯ ВЫГОДНЫМИ.»

Не слышится намъ въ этомъ заявленiи особой любви и уваженiя къ земству. Какiя возвышенныя выраженiя: эти профессiи! И что-же влечетъ истинно-образованнаго человѣка къ этимъ профессiямъ? Выгода! Вотъ основанiе, на которомъ онъ думаетъ сблизиться съ народомъ; вотъ та сила, которая уничтожитъ разладъ.

Но пойметъ-ли коснѣющее въ предразсудкахъ земство это новое просвѣтительное начало, эту новую силу – выгоду? На врядъ-ли; оно крѣпко держится за свое просвѣтительное начало, которое приняли «наши предки Х вѣка», конечно живо, чувствомъ, всею душою и всѣмъ сердцемъ, уразумѣвъ какiя великiя послѣдствiя принесетъ оно съ собою, какъ тѣсно оно сольется съ коренными основами народныхъ воззрѣнiй и какую силу придастъ оно имъ.

И въ самомъ дѣлѣ, что замѣтитъ въ тебѣ, «край русскаго народа», не только «гордый, иноплеменный взоръ», но даже взоръ истинно-образованнаго петербуржца?

Ровно ничего; да и замѣчать-то не хочетъ; не хочетъ и знать чтó другiе замѣчаютъ въ тебѣ. Потому, пойми ты это, не это вовсе требуется отъ тебя! Отъ тебя требуется отреченiе отъ всѣхъ предразсудковъ. А предразсудки вовсе не въ однихъ только «трехъ китахъ» заключаются, – а во всѣхъ твоихъ коренныхъ воззрѣнiяхъ, во всемъ, чтó дорого тебѣ, чтò сперва выработывала, а потомъ сурово отстаивала твоя жизнь.

Ото всего этого ты долженъ отказаться и стать иностранцомъ, т. е. не французомъ, нѣмцемъ, или туркомъ, а просто иностранцомъ. Общеиностранцомъ, способнымъ прилагать на практикѣ велемудрыя теорiи борзописцовъ иностранно-теоритическаго или теоритически-иностраннаго (и послѣднее, кажется, вѣрнѣе) города Санктпетербурга.

«Пусть онъ, т. е. Петербургъ, изучаетъ иностранную науку (а прочимъ это вредно должно быть?), строитъ и пишетъ (не шиломъ-ли по водѣ?) теорiи и т. п., а Россiя пусть ему внимаетъ (hear, hear!) и смотритъ, годятся-ли его теорiи на практикѣ, или нѣтъ; полезнымъ пользуется, а безполезное отвергаетъ, и дѣло выйдетъ хорошее. А то вѣдь безъ иностранцевъ (или петербуржцевъ: «какъ русское поставить въ параллель съ иноплеменнымъ!»), безъ теорiй, водимая одной Москвой (отчего-же одной Москвой, а не своимъ разумомъ?), Россiя какъ разъ попадетъ въ котошихинскiй прогрессъ»

Ну, развѣ не правду мы говорили? Вы думали мы шутимъ, выдумываемъ и съ умысломъ клеплемъ на другихъ, на «передовыхъ застрѣльщиковъ цивилизацiи», на русскихъ парижанъ, представителей умственныхъ за городъ Святого Петра?

Жизни въ тебѣ нѣтъ, да и не будетъ никогда Русская Земля! Ты только полезное принимай, а безполезное не принимай, и благо тебѣ будетъ. Сама-же не живи; зачѣмъ? Ты тѣсто, а мы изъ тебя лѣпить будемъ. Жаль, что подъ вышеприведенными строками не подписано: Паншинъ (изъ Дв. Гнѣзда); вѣдь это онъ сочинилъ! Конечно земля русская и съ этими непрошенными руководителями поступитъ также, какъ нѣкогда съ Варягами въ то отдаленное время, когда она не была не только землей Святорусской, но даже просто Русью, Новгородомъ, и т. д.?

Но это были еще цвѣтки, а ягодки впереди будутъ. Внимайте! Вонмемъ!

«Иницiативы нѣтъ въ прочей Россiи (и конечно, если-бы была, то она погибла-бы?), или что то-же: на счотъ теорiи (заморской? и слава Богу!) она слабовата. Петербургъ-же хотя и не силенъ на практикѣ (благородное сознанiе!), но теорiей богатъ (жаль, не своей!), на починъ боекъ (что-же его починъ на практикѣ не обнаруживается въ немъ самомъ: эхъ, видно, охота смертная, да участь горькая!), умѣетъ обо всемъ поговорить складно (да неладно), красно (да пусто), благородно (даже высоко; – ну, а Россiи, извѣстно, гдѣ этимъ заниматься. Это напоминаетъ Простакову: больна, точно благородная!).. Ну, и слушаетъ его Россiя (да на усъ мотаетъ?), эта богатая квашня, въ которой много всякаго добра, но нѣтъ заморской закваски, а потому нѣтъ и жизненнаго броженiя.

Вотъ онъ теоретическiй Петербургъ! Вѣдь это онъ такъ расхвастался, вѣдь это онъ произвелъ истинно образованныхъ людей, нечуждающихся двухъ вышеназванныхъ профессiй, если онѣ приносятъ выгоду.

Не въ руководителѣ дѣло, а въ томъ, чтобъ самому нажить ума-разума. Но Россiя оказывается невѣстой накопившей приданаго, но лишонной ума-разума. «Это богатая квашня, которой не достаетъ заморской закваски». Ужь откуда только ни доставали этой закваски, изъ какихъ дальнихъ странъ ни привозили ее, а все имъ кажется мало, а все пиво не удается сварить. Прѣсна, должно быть, очень. Ну, какъ-же можно стать руководителемъ, обращаясь столь грубо съ питомцомъ, не зная его, за-очно, да и знать не желая? Вѣдь это только австрiйскiй кригсъ-ратъ во время оно такiя штуки откалывалъ. Какъ можно дойти до такого извращенiя понятiй, что не желать даже органическаго, изъ внутри къ наружи, жизненнаго развитiя, смѣяться надъ нимъ, плевать на него? Вѣдь эдакъ и дерева не выростишь. Эхъ, господа, гдѣ-же ваше знанiе естественныхъ-то хоть наукъ? А еще изъ Карла Фохта выписки дѣлаете: онъ хоть и незавидный натуралистъ, да и то знаетъ какъ органическое развитiе происходитъ.