Русский театр в Петербурге. Первые три недели сезона

I. Открытiе сезона. Липочка, комедiя г. Острогорскаго.

Сезонъ открылся комедiей г. Осторогскаго «Липочка», напечатанной еще въ 1861 г. во «Времени». Эта комедiя является на сцену только черезъ три года послѣ появленiя ея въ печати? Можетъ быть самъ авторъ виноватъ? Не знаемъ. Но нельзя не замѣтить, что такiя странности повторяются отъ времени до времени. И всегда это случается или съ комедiями Островскаго («Доходное Мѣсто», «Воспитанница», «Свои люди сочтемся»), или съ вещами, хоть сколько нибудь выдающимися изъ обычной колеи нашего репертуара.

Между тѣмъ иногда очень важно, чтобы пiеса была поставлена вò—время, особенно если она не произведенiе чисто-художественное, а бьётъ на вопросъ дня. Такихъ пiесъ избѣгать не слѣдуетъ, особенно если онѣ отдѣланы опрятно, хотя бы вопросъ и ставился въ нихъ слишкомъ наголо (какъ напр. въ Липочкѣ); на безрыбьи и ракъ рыба. Но этого нѣтъ. И потому, многiя пiесы теряютъ при несвоевременной постановкѣ; изъ модныхъ они становятся просто скучными.

Это тѣмъ несправедливѣе, что издѣлiя гг. Погосскихъ, Дьяченокъ, и прочей братiи не успѣютъ такъ сказать высохнуть, – глядь ужъ и на сценѣ явились. Въ нынѣшнемъ году, по отношенiю къ нимъ, мы замѣтили прелюбопытное явленiе. Чуть воскресенье, или праздникъ, когда слѣдовательно есть разсчотъ, что въ театрѣ, что ни давай, будетъ много всякаго народа, много гулящей публики, – глядь, – на афишѣ красуется какое нибудь изъ подобныхъ произведенiй. Преостроумно, право! И волки сыты, и «видимости спасены», какъ говорятъ французы.

О Липочкѣ собственно, – распространяться нечего. Г. Васильевъ 2–й изъ роли пьяницы-чиновника съ благороднымъ сердцемъ, сдѣлалъ все, что было можно. Онъ оживилъ это лицо и даже придалъ ему типичность. Роль Липочки исполняла Г-жа Нейманъ. Говорятъ, что мы къ ней несправедливы, что она играла, по крайней мѣрѣ эту роль, просто и даже показала «ту искру огня, который зовется талантомъ». Должно быть, искра эта весьма не велика. И добро бы это повѣдала С. – Петербургская Нѣмецкая Газета, фельетонистъ которой столь легкомысленъ, что Осторогорскаго съ Островскимъ смѣшалъ, – а то напечатано это въ русской серьозной газетѣ. «Г-жа Нейманъ держала себя просто.» Что за особенное достоинство эта простота? Добро бы она врожденная была, а то эта простота есть по нашему мнѣнiю просто новый родъ рутины. Да, ко всевозможнымъ рутинамъ, теперь прибавился новый: простота à la Г-жа Снѣткова 3–я. Это была актриса не безъ таланта, хотя мы рѣшительно не понимаемъ тѣхъ голубино-нѣжныхъ воркованiй, которыми до сихъ поръ еще угощаютъ нѣкоторые фельетонисты своихъ читателей, по случаю оставленiя Г-жой Снѣтковой сцены. Мы сказали что она была актриса не безъ таланта; разъ въ жизни онъ сколько нибудь проявился при исполненiи ею роли «Катерины» въ «Грозѣ». На сколько ей удалась эта роль, – говорить здѣсь не мѣсто, но дѣло въ томъ, что разъ выучившись тону, Г-жа Снѣткова уже не могла избавиться отъ него и всѣ роли пѣла на этотъ тонъ. Многiе и многiя подумали, что вся суть именно въ томъ тонѣ; прiобрѣсти себѣ тонъ и манеры Г-жи Снѣтковой и ладно будетъ и будешь имѣть ты успѣхъ. Къ числу этихъ многихъ принадлежитъ и Г-жа Нейманъ. Въ Липочкѣ она старалась и ходить, и глазами поводить, и руки на груди складывать, и томно голову на бокъ держать, какъ это дѣлывала Г-жа Снѣткова 3–я. Въ этомъ, должно быть, и заключается та «искра того огня, который называется талантомъ». По нашему этотъ огонь называется рутиной. Впрочемъ, толковать объ этомъ много нечего; благо Г-жа Нейманъ не кричала и не ломалась? Такая скромность похвальна, но она не можетъ назваться скромностью таланта. Пусть себѣ Г-жа Нейманъ изображаетъ Липочекъ; надо же отдыхъ давать актрисамъ талантливымъ; – но пусть она откажется отъ того, что ей очевидно не подъ силу, особенно отъ роли Катерины въ Грозѣ[1].

Липочка прошла вообще довольно сносно, благодаря игрѣ (о г. Васильевѣ 2–мъ мы уже упоминали) Г-жи Линской и Г-на Зуброва. Г. Горбуновъ изображалъ лакея и не смотря на всѣ усилiя ничего сдѣлать изъ роли не могъ, потому что изъ ничего-ничего и не выйдетъ. Роли этой ему играть не слѣдовало, тѣмъ болѣе, что есть роли, которыя играть ему слѣдуетъ, а онъ въ нихъ не появляется.

II. Бѣдная Невѣста Островскаго.

Возобновленiемъ Бѣдной Невѣсты мы обязаны Г-жѣ Брошель; кромѣ нея, роль Марьи Андреевны играть некому, т. е. рѣшительно некому. Это говорится на тотъ случай, чтобы не вздумали завести чередовокъ; чтобы не отдали – избави Боже! – этой роли наприм. Г-жѣ Нейманъ, для показанiя той искры огня и т. д.

Личность самой бѣдной невѣсты, по справедливому замѣчанiю Ап. Ал. Григорьева, есть только задача глубокаго женскаго характера, а потому актрисѣ исполняющей эту роль предстоитъ великое дѣло: восполнить эту задачу, оживить ее, одѣть плотью и кровью. Есть надъ чѣмъ потрудиться! Въ то же время, малѣйшiй пересолъ, нерасчотливость въ веденiи роли, – погубять ее. Одна невыдержанность тона, несвоевременный порывъ чувства – и все дѣло пропало. Сыграй напр. актриса сцену 2–го акта, въ саду съ Милашинымъ, слишкомъ патетически – трудно ей будетъ идти crescendo до четвертаго акта, не говоримъ уже о томъ, что слишкомъ рѣзкое выраженiе страсти повредитъ глубинѣ изображаемаго характера.

Такiя трудности предстояло побѣдить Г-жѣ Брошель. Не забудемъ еще, что это была первая большая роль, доставшаяся на долю этой даровитой артистки. И Г-жу Брошель можно поздравить съ побѣдой. По первымъ двумъ актамъ мы боялись за Г-жу Брошель и только въ четвертомъ убѣдились, что играя ихъ необыкновенно сдержанно, она доказала несомнѣнное художественное чутье. Въ первыхъ двухъ она была слаба и по другимъ причинамъ, которыя мы объяснимъ ниже. Но за то четвертый актъ былъ истиннымъ торжествомъ Г-жи Брошель. Эта постепенность веденiя роли, это горе, которое становится все горше, все безутѣшнѣй, этотъ надорванный голосъ – объ этомъ можно говорить съ серьезной похвалой! Да, большой талантъ обнаружился въ этомъ четвертомъ дѣйствiи. Та «умѣренность», которую рекомендуетъ принцъ Гамлетъ актеру, и «которую, по его словамъ, долженъ прiобрѣсти и рождать» всякiй актеръ во время осуществленiя замысла поэта, которая придаетъ «кротость самому потоку, бурѣ и такъ сказать урагану страсти», – этой умѣренностью, говоримъ мы, свойственной только большимъ талантамъ, обладаетъ и Г-жа Брошель. О, мы можемъ вообразить себѣ какъ бы играли роль Марьи Андреевны наши заслуженныя артистки въ родѣ Г-жи Ѳедоровой! Знаемъ какими ломанiями и кривлянiями сопровождалась бы сцена истерики и игры въ карты. Пусть безпристрастные фельетонисты упрекнутъ театральное обозрѣнiе «Эпохи» въ новомъ увлеченiи. Что дѣлать… Ужъ несчастiе у насъ такое увлекаться талантами.

Да, истинно прекрасна была Г-жа Брошель въ четвертомъ актѣ. Одинъ голосъ чего стоитъ, этотъ задушевный контральтъ, отъ котораго въ душѣ накипаютъ слезы! Это энергическое и выразительное лицо? Особенной красотой поражаетъ оно въ нѣкоторыхъ сценахъ; живой, сердечной красотой, если такъ можно выразиться!

Талантъ Г-жи Брошель растетъ не по днямъ, а по часамъ. Въ Пушкинской «Русалкѣ» еще много не доставало ей со стороны чисто внѣшняго исполненiя роли; въ «Бѣдной Невѣстѣ» эти недостатки побѣждены. Ни одной рутинной ноты, ни одного заучоннаго движенiя. И то сказать, что «Русалка» можетъ быть только вѣнцомъ созданiя актрисы опытной, и не подъ силу – актрисѣ начинающей.

И такъ, Г-жѣ Брошель остается только идти впередъ. Мы не станемъ, подобно нѣкоторымъ, отговариваться, что Г-жа Брошель еще дебютантка; для насъ она актриса серьозная; болѣе, – единственная вполнѣ серьозная женьпремьерка (выражаясь на варварскомъ театральномъ жаргонѣ) и потому мы обращаемся къ ней съ требованiями серьозными. Мы видѣли въ исполненiи роли Марьи Андреевны горячее, неподдѣльное, молодое чувство; мы видѣли умъ, но этого еще мало. «Чего-жъ вы еще хотите?» спросятъ насъ. Мы хотимъ бездѣлицы, можетъ быть по вашему, а по нашему главной задачи театральнаго искусства, мы хотимъ живаго лица, типа. «Но Г-жа Брошель еще такъ молода, это со временемъ еще придетъ»! Дай Богъ! Но тѣмъ неменѣе этотъ недостатокъ Г-жи Брошель мы высказываемъ прямо и конечно это обусловливается нашимъ глубокимъ уваженiемъ къ ея прекрасному дарованiю.

Марья Андреевна, какъ мы сказали выше, есть задача глубокаго характера: сильной, умной и высоконравственной женщины. Это выступаетъ особенно въ пятомъ актѣ. Говорятъ этотъ актъ лишнiй; дѣйствiе оканчивается въ четвертомъ. Но чтó—бы была Марья Андреевна безъ этого пятаго акта? Какая глубокая задача была положена авторомъ? Вѣдь это была-бы просто обыкновенная дѣвушка, ничего особеннаго въ себѣ не заключающая. Пала-ли она передъ бѣдой, или нѣтъ? Убиты-ли ее нравственныя силы или хотятъ найти себѣ исходъ? Неужели рѣшенiе этихъ вопросовъ лишнее дѣло? Въ томъ то и дѣло, что она не пала, что несчастiе не ослѣпило ее, что оно породило въ ней

Изъ дѣвушки доброй и увлекавшейся Меричемъ, (но увлекавшейся потому, что нечѣмъ и не кѣмъ было ей больше увлечься; потому что молодыя, богатыя силы просились наружу), она становится женщиной. И эта женщина вноситъ весь свой пылъ, всю свою страсть въ стремленiе сдѣлать изъ Беневоленскаго человѣка. Она выростаетъ; ее узнать нельзя; она иначе говоритъ, иначе смотритъ; она полна великости своей задачи. «Не онъ, такъ дѣти», утѣшаетъ она себя сама. И эта женщина, эта полная самоотверженiя и любви женщина, не такъ рѣдко встрѣчается въ русской жизни, какъ вы думаете. И вездѣ она встрѣчается, во всѣхъ классахъ, и ею крѣпка наша русская семья. Вы улыбаетесь? «Какъ это благородно съ вашей стороны!» отвѣтимъ мы вмѣстѣ съ Марьей Андреевной и вмѣстѣ съ Добротворскимъ утѣшимъ ее тѣмъ «что звѣри лютые – и тѣ укрощаются».

Такъ понимаетъ и такъ исполняетъ эту задачу, помѣченную авторомъ, генiальная русская актриса К. В. Васильева въ Москвѣ. А такъ-ли поняла эту роль Г-жа Брошель? Нѣтъ, у нея пятый актъ вышелъ слабъ, вышелъ лишнимъ. Голосъ Марьи Андреевны долженъ звучать тутъ смѣло и сознательно; уже не слышно въ немъ тѣхъ надорванныхъ нотъ, что въ четвертомъ актѣ, и горе, охватывающее ее въ концѣ, сильнѣе и глубже прежняго. И предчувствiе этого, возможность этого, должна быть ясна въ исполненiи всей роли.

Вотъ къ чему должна стремиться Г-жа Брошель. «Неумѣренныя требованiя»! Пусть неумѣренныя! Думаемъ, что даровитая артистка не посѣтуетъ на насъ за эту неумѣренность.

Попытку на созданiе живого лица мы замѣтили у Г-жи Брошель при исполненiи ею роли Даши въ «Мишурѣ».

Именно въ началѣ, при первомъ появленiи Даши на сцену, но дальше ничего не вышло. А не вышло потому, что изъ ничего – ничего не сдѣлаешь и конечно актриса вездѣ была выше автора. (Да и вообще скучную «Мишуру» актеры гг. Шумскiй, Васильевъ 2–й, Зубровъ, Сосницкiй, Малышевъ и Г-жи Брошель и Александрова 1–я вынесли, что говорится, на плечахъ).

Что значитъ живое лицо, типъ – Г-жа Брошель можетъ видѣть въ исполненiи Г-жой Линской ролей старой Кабанихи, и Лукерьи Даниловны и Василисы Перегриновны. Вѣдь этихъ образовъ, созданныхъ высокодаровитой актрисой, во вѣкъ не забудешь. Что касается до исполненiя роли Хорьковой, – то исполненiе Г-жи Линской было слабо. Правда, у Островскаго это лицо очерчено не ясно, но Г-жѣ Линской слѣдовало, по нашему, основаться не на одномъ только: что Хорькова «женщина хотя необразованная, но чувства имѣетъ деликатныя и можно даже сказать облагороженныя», а на любви къ сыну. «Вѣдь любятъ»! какъ говоритъ самъ Хорьковъ.

Да что далеко ходить, въ той – же Бѣдной Невѣстѣ Г-нъ П. Васильевъ создалъ изъ Милашина лицо въ высшей степени комическое и типическое. Это надутое, глупое самодовольное лицо, это неугомонное задорное самолюбiе, ни на чемъ неоснованное, это неумѣстное сованiе носа во все гдѣ его не спрашиваютъ, – неужели это не лицо, не типъ? Вѣдь такiе типы создаютъ только генiальные актеры; вѣдь такъ выдерживаютъ до конца роль только немногiе избранные.

Вспомните его послѣднiй монологъ, вспомните, какъ онъ бросалъ «злостные» взгляды на Беневоленскаго! Вѣдь это лицо до того глубоко задумано П. В. Васильевымъ, что невольно спрашиваешь себя: «кто изъ насъ, хоть разъ въ жизни, не былъ Милашинымъ»? И это игралъ актеръ, который такъ трагически хорошъ въ Львѣ Красновѣ.

А сцена игры въ карты! Новый театральный обозрѣватель «Голоса», начало дѣятельности котораго мы отъ души привѣтствуемъ, прекрасно замѣтилъ, что эта сцена обязана успѣхомъ не одной Г-жѣ Брошель, но и г. Васильеву 2–му. Да, эта сцена производитъ впечатлѣнiе дуэта хорошо разучóннаго; П. Васильевъ оттѣнялъ необыкновенно искусно игру Г-жи Брошель. Эта «милашинская» грусть, эта ложная печаль (ложная, по возможности основнаго чувства, хотя и дѣйствительно чувства) была передана превосходно. Вотъ что значитъ создавать типы; не-бось, не сбился актеръ; есть у него сердечныя, трагическiя ноты; страсть главное основанiе его таланта, и эту – же страсть онъ можетъ заставить служить отрицательно; на-ровнѣ съ глубокопотрясающими нотами, онъ умѣетъ извлекать и глубоко – комическiя!

Г-жа Брошель, снова возвращаемся къ ней, изъ этого примѣра можетъ наглядно понять чего именно мы отъ нея требуемъ. И вотъ что еще: ей необходимо надо по возможности разнообразить свой репертуаръ. Отчего-бы ей не попробовать напр. сыграть роль Полины въ «Доходномъ Мѣстѣ»? Пора, наконецъ, бросить рутинныя дѣленiя амплуа; пора раздѣлять роли по внутреннимъ свойствамъ талантовъ, а не по внѣшнимъ ерлыкамъ рутины. Сiя рутина причиной того, что роль Полины напр. полагается на долю водевильныхъ канареекъ. Вѣдь не на Лизахъ – же Ѳоминыхъ, не на мишурныхъ Дашахъ, не на роляхъ болотнаго репертуара развиваться молодому, сильному дарованiю! Тѣмъ, что будешь участвовать въ «Танѣ» не далеко уйдешь.

Г-нъ Малышевъ исполненiемъ роли Хорькова показалъ, что идетъ впередъ. Роль, скажемъ откровенно, исполнена не удовлетворительно; актеръ былъ ниже роли. Но намъ дорого то, что въ четвертомъ актѣ звучали настоящiя ноты, хотя и въ перемѣжку съ ложными. Нѣкоторое было произнесено вполнѣ прекрасно. Еще болѣе понравился намъ г. Малышевъ въ Мишурѣ, въ роли молодого Зайчикова. Эту роль игралъ онъ вполнѣ просто и высказалъ много неподдѣльнаго чувства.

За то другая нѣкогда надежда нашей сцены, г. Нильскiй, чѣмъ дальше, тѣмъ становится плоше. И счастье еще, что порой онъ бываетъ не въ ударѣ, играетъ блѣдно, и чувствiй своихъ не высказываетъ. А то просто хоть изъ театра бѣги вонъ. Нѣкоторые находятъ, что г. Нильскiй играя дурно роли, подобныя роли «Мерича», возбуждаетъ къ симъ персонажамъ отвращенiе и симъ приноситъ нѣкоторую моральную пользу. Мы не изъ числа такихъ утилитарныхъ моралистовъ. Г-нъ Нильскiй изображалъ, конечно, того «миленькаго штатскаго», къ изображенiю котораго онъ такъ привыкъ. Но въ такого молодца развѣ старуха Уланбекова влюбиться можетъ, а никакъ не Марья Андреевна.

Г-жа Громова (мать) и Г-жи Волкова и Рамазанова-дѣла не портили и играли вообще весьма удовлетворительно, но за то г. Шемаевъ въ роли Добротворскаго былъ зѣло неудовлетворителенъ, какъ вообще во всѣхъ исполняемыхъ имъ роляхъ. Г-нъ Шемаевъ актеръ по неволѣ; потому что окончилъ курсъ въ театральномъ училищѣ. Игралъ онъ, конечно, безцвѣтно, – но и этого довольно. Какъ довольно? Да такъ. Вообразите, что роль Добротворскаго игралъ-бы г. Бурдинъ, или г. Яблочкинъ, или г. Марковецкiй, – Боже, какого трагизма напустили-бы они! Особенно въ концѣ третьяго акта. Увы! наша труппа столь небогата что счастье если роль занимаетъ скромная бездарность.

Роль Беневоленскаго игралъ г. Зубровъ, и во 2–мъ актѣ не безъ успѣха, – но въ пятомъ ясно обнаруживалъ, что роль имъ совершенно необдумана. Г. Зубровъ схватилъ одну внѣшнюю комичность и вышелъ Беневоленскiй однимъ изъ подставныхъ жениховъ нашихъ драматурговъ. А на Остроскаго въ этомъ случаѣ пожаловаться нельзя: онъ очертилъ Беневеленскаго съ разныхъ сторонъ. Онъ показалъ, что его любили; онъ показалъ, что Марья Андреевна нѣкоторое влiянiе начинаетъ имѣть на этого «звѣря лютаго»; онъ показалъ, что умомъ добился всего этотъ секретарь, что трудную и тяжолую жизнь велъ и имѣетъ право, по своему, гордиться этимъ. Ни одна изъ этихъ чертъ не была принята въ соображенiе г. Зубровымъ; даже солидности въ немъ не было; солидности, которая такъ комически разъигрывается въ желанiи поучиться танцовать, чтобы не имѣть никакихъ недостатковъ. Вотъ еще одна изъ причинъ почему пятый актъ показался лишнимъ. Особенно непростительно это такому умному актеру, какъ Г-нъ Зубровъ.

А Дуня, спросите вы? Дуни – увы! – не было. Мы уже не разъ упоминали, что театральное приличiе не дозволяетъ поэтическимъ созданiямъ появляться на сценѣ александрынскаго театра. Въ Отелло вычеркивается Бьянка; въ Царской Невѣстѣ портится роль Любаши. Неприлично, согласитесь сами, неприлично. Вѣдь во всѣхъ этихъ личностяхъ есть поэзiя, есть жизнь; вѣдь они съ любовью, съ горячей любовью очерчены поэтами. Нѣтъ-съ. Не прилично. Но въ Москвѣ была – же Дуня? То въ Москвѣ; тамъ другое дѣло, то городъ русскiй, нецивилизованный, простой. А у насъ образованiе, цивилизацiя-съ, парке и сосьете, какъ говоритъ гоголевская чуйка въ Разъѣздѣ. У насъ за то канканъ въ «Десяти Невѣстахъ», у насъ за то камелiи Г-на Дьяченко, камелiи Г-на С. Соловьева; у насъ за то сцена соблазна въ «Друзьяхъ-Прiятеляхъ». Вотъ наша поэзiя, вотъ наши «загулявшiя» женщины! И мы довольны. И наша критика довольна. Ну, кто изъ нашихъ театральныхъ обозрѣвателей, кромѣ нашего покорнѣйшаго слуги, обратитъ вниманiе на такую мелочь? Въ газетахъ и не упомянули даже объ этомъ. Да и стоитъ-ли? Вѣдь у насъ фельетонъ собственно. Гдѣ намъ театромъ серьозно заниматься? Намъ надо поговорить о скачкахъ, съ восторгомъ разсказать какъ гнѣдой жеребецъ оставилъ за флагомъ сѣрую кобылу; мы съ восхищенiемъ говоримъ о статьяхъ скаковыхъ и рысистыхъ лошадей, и если останется мѣсто въ фельетонѣ, то мы проведемъ черту и напишемъ: Теперь о театрѣ. И начнемъ съ тѣмъ-же жаромъ и одушевленiемъ, какъ о скачкахъ, говорить и о театрѣ.

Да и чего, скажутъ намъ, вы выдумали, что театромъ надо заниматься серьозно, что это дѣло народное? Мы о народномъ театрѣ не прочь потолковать, но въ качествѣ просвѣтителей грубой массы, въ качествѣ раtres conscripti; въ качествѣ, наконецъ, людей читавшихъ французскiя и всякiя другiя брошюры.

Въ Петербургѣ театръ развлеченiе, какъ скачки, какъ фейерверкъ. А теперь еще г. Блонденъ, его аттическiя позы на канатѣ, его значенiе во всемiрной исторiи! Мы смотримъ на театръ съ точки зрѣнiя петербургскихъ дамъ (дамъ милыхъ и очаровательныхъ, но нѣсколько… Какъ бы это такъ сказать… Ну, однимъ словомъ милыхъ и очаровательныхъ); мы такъ, отъ скуки ходимъ въ театръ. О серьозныхъ требованiяхъ жизни мы мастера поговорить, потому это мода. А о театрѣ серьозное говорить? Избави Боже. Все серьозное, да серьозное, это наконецъ скучно. Но взявшись за гужъ, не говори, что не дюжъ. Выставивъ своею задачею народный, серьезный театръ, – мы должны напоминать объ этомъ; должны бороться противъ театральнаго дилетантизма, противъ легкомысленныхъ отзывовъ о театрѣ. Не пропащее-ли это дѣло?

Ну, кто подумалъ о Дунѣ? Кто заступался за нее? Кому жаль, что эта роль вычеркнута? Что черезъ это теряетъ пятый актъ «Бѣдной Невѣсты»? Кромѣ насъ, объ этомъ пожалѣетъ развѣ та талантливая актриса, у которой такимъ образомъ отнята одна изъ лучшихъ ролей.

Еще не мало способствовало неуспѣху пятаго акта – нетипичность лицъ являвшихся смотрѣть свадьбу (развѣ кромѣ барышень), этого своеобразнаго русскаго хора. Обставить это вовсе не мудреное дѣло; тутъ можно и даже должно выучить исполнителей тону. Это дѣло г. режиссера, но г. Вороновъ, какъ видно, на это не мастеръ. Ну, отчего г. Горбуновъ не является въ пятомъ актѣ, напр. въ роли одного изъ молодцовъ? Вѣдь играетъ онъ лакея въ «Липочкѣ» – роль тамъ ему пустая, нисколько не типическая, и сдѣлать изъ нея онъ ничего не можетъ.

Изъ этого разбора читатель видитъ, что хотя, по видимому, «Бѣдная Невѣста» обставлена хорошо, но въ сущности это случайность, игра отдѣльныхъ актеровъ, а обстановки-то не было. Обстановка важное дѣло.

III. Шумскiй въ Петербургѣ.

Шумскiй въ Петербургѣ – и наша критика оживилась; появились подробные разборы его игры; мы стали ходить въ театръ. Наша критика, являющаяся обыкновенно единственно на бенифисы, за матерiалами для фельтона, – посѣщаетъ прилежно театръ. Радуетъ-ли насъ это оживленiе? Нисколько. Это все искусственное возбужденiе.

Для Шумскаго забывается все. Въ «Голосѣ» намеки на г. Самойлова, именно что онъ плохой актеръ. Въ «Сынѣ Отечества» – намеки въ другую сторону.

Остановимся на минуту на этомъ. Мы уже упомянули, что въ «Голосѣ» – новый театральный обозрѣватель. Это видно по тону. Мы конечно рады, что избавлены отъ чтенiя произведенiй прежнихъ театральныхъ обозрѣвателей «Голоса».

И такъ, сочувственно встрѣчая дѣятельность новаго фельетониста, мы прямо выскажемъ о немъ наше мнѣнiе. Съ одной стороны онъ явилъ строгость непомѣрную, съ другой мы боимся, что къ театральной рутинѣ онъ будетъ относиться снисходительно, что онъ будетъ напр. сквозь пальцы смотрѣть на бенгалику Г-на Бурдина на томъ основанiи, что «онъ у насъ одинъ». Преслѣдовать надо эту рутину; въѣдается она во все, тормозитъ театральное дѣло. Строгость дѣло хорошее, да не совсѣмъ. Кчему такъ строго и пренебрежительно смотрѣть на Г-на Самойлова? Ужъ будто онъ и безъ таланта? Будто въ немъ погибель нашей сцены? Что за кавалерскiя отношенiя! Къ чему въ тоже время не назвать его прямо, по имени, а ограничиться намекомъ? И будто ужъ никто изъ игравшихъ съ Шумскимъ не стоитъ разбора? И П. В. Васильевъ въ роли напр. хоть Расплюева? Строгость ужасная! Эпитеты «пошлѣйшiй» и тому подобные такъ и летятъ[2].

Увы! вообще отношенiя нашей критики къ театру ужасно внѣшнiя. Ну, постаралась – ли критика, напримѣръ, опредѣлить сущность и свойства огромнаго таланта, г. Шумскаго? Ничуть. Все что мы читали ограничивается тѣмъ, что Шумскiй умный и талантливый актеръ. Но къ кому нельзя примѣнить этихъ эпитетовъ. Почти ко всѣмъ актерамъ выдающимся изъ общей среды. Опредѣляется – ли этимъ не только сущность, но даже объемъ таланта?

Постараемся, по мѣрѣ силъ, опредѣлить свойства таланта г. Шумскаго. Необыкновенная обдуманность, простота и благородство движенiй, звучный, обработанный голосъ, тонкая расчетливость въ веденiи роли, вѣрность задуманному типу до конца и нѣкоторая холодность въ исполненiи, которая является иногда неизбѣжно, какъ слѣдствiе расчотливой сдержанности – таковы, по нашему мнѣнiю, главныя основы дарованiя Шумскаго. Игра Шумскаго никогда не поражаетъ съ перваго взгляда, какъ всякая необыкновенно умная игра; Шумскiй постоянно хочетъ постепенно раскрывать роль, развертывать свои силы все больше и больше; въ послѣднемъ актѣ ярче и очевиднѣе представить тѣ черты, которыя намѣчены въ первомъ. Иногда это поразительно: таковъ онъ именно въ Кречинскомъ, лучшей его роли по исполненiю. Въ первомъ актѣ, его отношенiя къ Лидочкѣ просто любезны; онъ ей желаетъ нравиться внѣшними прiемами, внѣшними блестками ума; но въ тоже время видно, что за этимъ кроется что-то болѣе привлекательное для женщины. Во второмъ: онъ въ плохихъ обстоятельствахъ, опустился, но энергiя и умъ, нашедшiй – себѣ исходъ въ плутовствѣ, несовсѣмъ покинули его. И какъ онъ оживляется въ концѣ! Но при всемъ томъ внѣшнiе, условные прѣемы барства не покидаютъ его; онъ не забывается отъ радости; онъ по прежнему холодно вѣжливъ; прежде всего и паче всего – онъ человѣкъ высшаго общества; всесовершенный comme il faut. Въ третьемъ актѣ Кречинскiй является въ полномъ блескѣ; у Лидочки онъ затрогиваетъ самыя нѣжныя струны; змѣемъ – искусителемъ смотритъ онъ, когда спрашиваетъ: «гдѣ бьется?» А какая энергiя просыпается въ немъ, когда является Нелькинъ. Какъ благородно, въ тоже время какъ прилично онъ негодуетъ! Въ игрѣ Шумскаго становится понятнымъ поступокъ Лидочки и слова: «опять женщина!»

Если роль Кречинскаго замѣчательнѣйшая по исполненiю, то для опредѣленiя объема Шумскаго таланта очень важна роль Жадова, которую по мнѣнiю нѣкоторыхъ ему вовсе играть не слѣдовало. О Жадовѣ толковали много, но правильнаго взгляда, какъ кажется, еще никто не высказывалъ. Жадова разсматриваютъ какъ попытку Островскаго создать положительный типъ. Задача Островскаго была поглубже: онъ хотѣлъ изобразить слабаго человѣка, «сердце котораго размягчено образованiемъ», по его собственнымъ словамъ, въ столкновенiи съ орлами стараго чиновничества. Задача жизненная, а не головная, хотя и неудавшаяся автору. Громкiя фразы о гражданской доблести, по случаю Жадова раздающiяся еще до сихъ поръ, по нашему, крайне смѣшны и доказываютъ, что Жадовъ меньше фразёръ, чѣмъ тѣ, которые столь яро нападаютъ на него за фразёрство. Что-же слѣдовало сдѣлать актеру? Понять задачу автора и по возможности восполнить ее. Такъ и поступилъ Шумскiй. Тѣ, которые хотѣли видѣть въ Жадовѣ фразёра – конечно остались недовольны игрою Шумскаго. У Шумскаго Жадовъ явился именно слабымъ, но мягкосердечнымъ человѣкомъ. Это было ясно вездѣ. Онъ не говорилъ громко, не забрасывалъ словами; скорѣй напротивъ было очевидно, что онъ не можетъ передать того, что чувствуетъ. Онъ мягкiй человѣкъ; какой-то необыкновенной кротостью, переходящей въ слабость, дышутъ его отношенiя къ Полинѣ. Привязанность къ Полинѣ на первомъ планѣ; онъ и Полинѣ совѣтуетъ руководиться влеченiями сердца. Это было основнымъ мотивомъ Жадова-Шумскаго. Оттого онъ не кричалъ въ пятомъ актѣ; заключительная рѣчь его не была грозной филипикой. Оттого онъ такъ глубоко понялъ значенiе третьяго акта. Безъ сомнѣнiя, самыя сердечныя ноты, звучавшiя когда-либо изъ устъ Шумскаго, звучали именно здѣсь. Какой глубокiй смыслъ онъ придалъ этимъ заключительнымъ словамъ; слезами звучали они, эти «Лучина, лучинушка, березовая!» Да, какъ лучинушка не ясно горитъ и не вспыхиваетъ, – такъ не горятъ думы, не вспыхиваетъ энергiя у этого слабаго человѣка. Кто умѣетъ такъ понимать роль, кто умѣетъ придавать такое глубокое значенiе сценѣ, – про того нельзя сказать, чтобъ ему не слѣдовало играть роли Жадова. Мы понимаемъ почему г. Шумскiй игралъ эту роль дважды. Мы не знали-бы, безъ этой роли, къ какой задушевности способенъ этотъ актеръ! А неужто задушевность малое свойство? Не ее-ли мы должны цѣнить въ актерѣ выше всего?