О том, как оглашать людей необразованных

Вступление

1. Ты меня просишь, возлюбленный о Господе брат, написать тебе руководство для оглашения необразованных; потому что, по словам твоим, в Карфагене, где ты состоишь Диаконом, часто приводят к тебе таких, коим нужно преподать первые начала христианской веры, – так как по познаниям, какие ты имеешь о сей вере, и по приятности твоей речи, тебя почитают там более других способным к преподаванию наставления, а ты с своей стороны почти всегда затрудняешься тем: как надобно преподавать свое учение, с чего начинать и до чего доводить повествование; должно ли к повествованию присовокуплять какое-либо увещание, или достаточно изложить для оглашаемого те пункты учения, в соблюдении коих должны состоять жизнь и исповедание Христианина. Ты признаешься, что часто и тебе самому не нравилась твоя длинная и холодная речь, не говоря уже о тех, коих ты наставлял, и о всех прочих, кои были при сем слушателями оной, и эта необходимость вынудила тебя просить меня – ради любви, какою я одолжен тебе, не облениться написать тебе нечто о сем предмете.

2. Я же со своей стороны сколько по чувству взаимной между нами любви, столько и вообще из любви и повиновения матери нашей – Церкви, не только не отказываюсь от сего, но и со всем усердием готов, при помощи Божией, содействовать собрату своему наставлением. Ибо чем большее я имею желание раздавать повсюду божественное сокровище, тем более я должен стараться облегчить способы в раздаянии оного для моих сотрудников, дабы они удобно могли выполнить то, что хотят преодолеть трудом и ревностью.

3. Что касается до твоего образа мыслей о сем предмете, то я не советовал бы тебе много беспокоиться, если представляется тебе иногда, что ты говоришь слишком простонародно и скучно, потому что, может быть, тому, кого ты наставлял, не таким это казалось; но поелику ты желал, чтобы от тебя услышали что-либо лучшее, то речь твоя и казалась тебе недостойною слуха других. И мне моя речь почти никогда не нравится; потому что мне всегда бывает желательно составить речь лучшую, какую я и составляю часто в уме своем, прежде нежели начну выражать оную словами: если же мне не удастся выполнить сего, как бы мне хотелось, то я сокрушаюсь о том, что язык мой был недостаточен для моего сердца. Я хочу, чтобы слушающий меня вполне разумел то, что я разумею, но чувствую, что я говорю не так, чтобы исполнилось мое желание; особенно когда мысль с быстротою молнии является в уме, а слово медлительно и продолжительно, и весьма непохоже на оную, так что, пока оно произносится, мысль уже уходит в свое уединение. Впрочем, поелику мысль удивительным образом напечатлевает в памяти следы свои, то по сим следам мы составляем звучащие знаки, которые называем языком или Латинским, или Греческим, или Еврейским, или другим каким-либо. Представляем ли мы сии знаки в уме своем или выражаем оные голосом, – это все равно; потому что следы, по коим составляются сии знаки, не принадлежат ни Римлянам, ни Грекам, ни Евреям, ни какому-либо другому народу, но образуются точно так же в уме, как выражение душевных движений на лице нашем. Гнев, на пример, иначе называется на Латинском, иначе на Греческом, иначе на каком-либо другом языке; но вид человека разгневанного не принадлежит исключительно ни Грекам, ни Римлянам. Поэтому не все понимают, когда кто скажет: «я разгневан», но только разумеющие язык сей; а когда смотрят на разгневанного, то все видят, что он разгневан. Но не так удобно вывести наружу и как бы напечатлеть в чувстве слушающих посредством слова те следы, какие мысль оставляет в уме нашем, как открыт и понятен для всякого бывает взор; потому что те находятся внутри – в душе, а сей наружи – на лице. Отсюда должно заключить, сколь отлично наше слово от мысли, когда оно не выражает и того впечатления, какое мысль оставляет в памяти. А мы, ревнуя о пользе слушателя, хотим говорить соответственно нашему разумению; но поелику нам сего не удается, то мы беспокоимся и сокрушаемся, думая, что мы напрасно трудимся; а оттого наша речь делается слабее и невнятнее.

4. Впрочем, из ревности тех, кои желают слушать меня, я заключаю, что моя речь не так холодна, как мне представляется, и – что они получают от нее некоторую пользу, это я узнаю из того удовольствия, какое выражается на лице их, и затем с своей стороны тщательно стараюсь выполнить свое дело, как скоро вижу, что они хорошо понимают то, что им предлагается. Так и ты из того самого, что к тебе чаще приводят таких, кои желают получить от тебя наставление в вере, должен заключить, что твоя речь не такою кажется другим, какою тебе самому; а потому ты не должен почитать себя бесплодным, если созерцаемого тобою не выражаешь так, как бы тебе хотелось, когда ты и созерцать многого еще не можешь так, как бы желал, потому что в сей жизни каждый «видит только как бы сквозь тусклое стекло, гадательно» (1Кор.13:12); да и любви мы не имеем такой, которая бы, разогнав мрак плоти, проникла в вечный свет, в котором видно все, даже и то, что преходит. Но поелику добродетельные люди день от дня делаются способнее к созерцанию того незаходимого дня, которого «не видел того глаз, не слышало ухо» и который «не приходило то на сердце человеку» (1Кор. 2:9): то и нет причины опасаться нам за свою речь при наставлении непросвещенных, если только мы не будем слишком много рассуждать о предметах высших нашего разумения, и говорить об них языком невразумительным. Прибавь к тому еще и то, что нас гораздо охотнее слушают, когда мы сами находим удовольствие в предмете, о котором говорим; ибо речь наша в таком случае делается восторженнее, течет свободнее и бывает вразумительнее. Поэтому не трудное дело преподать то, чему должно веровать, с чего начать и до чего доводить повествование, как изложить оное, чтобы в одном случае оно было кратко, а в другом пространно, но всегда полно и совершенно, и когда надобно употреблять первое и когда последнее: но как произвести то, чтобы каждый наставлял с охотою? Ибо тот приятнее будет в речах своих, кто более успеет в сем деле: в этом большой труд! На сей случай и правило готово. Ибо если в имении вещественном, то кольми паче в духовном, «доброхотно дающего любит Бог» (2Кор. 9:7). Но чтобы таковое доброхотство было полезно, это зависит от милосердия Того, кто повелел поступать так. Итак, при помощи Божией, рассудим сперва об образе повествования, – чего, я знаю, ты желаешь, потом о наставлении и увещании.

Как надобно изъяснять Священное Писание оглашаемым?

5. Повествование будет полное, когда кто начнет оное с первых слов книги Бытия: «В начале сотвори Бог небо и землю» (Быт.1:1), и доведет до настоящих времен Церкви. Но не должно однако ж все Пятикнижие Моисеево, все книги Судей, Царств и Ездры, Евангелие и Деяния Апостольские, если бы мы и выучили оные до слова, передавать наизусть, или своими словами пересказывать и объяснять все содержание оных; на это и времена не достанет, да и нет в том никакой нужды: но обо всем надобно сказать кратко и в общих чертах, и выставить на вид только замечательнейшие события, историю коих охотнее слушают, и притом такие, которые поставлены в числе членов веры. Но и таковые события не надобно показывать как бы в обнаженном виде, и тотчас удалять оные с глаз, а надобно иногда остановиться, на иных как бы для разбора и прояснения, и предложить оные на рассмотрение самим слушателям; всего же прочего коснуться только слегка или вовсе прейти оное молчанием. Таким образом, то, что мы предложим в сем случае по выбору, при молчании о прочем, будет иметь большее значение; наставляемый нами уразумеет оное без труда, и его память не обременится.

6. Но во всем без сомнения не только нам самим надобно смотреть на цель наставления, которая есть «любовь от чистого сердца и доброй совести и нелицемерной веры» (1Тим.1:5), и к которой мы должны направлять все слова свои; но к ней должен быть обращен и взор того, кого мы наставляем. Ибо не для чего другого до пришествия Господа написано все, заключающееся в Священном Писании, как для того, чтобы предвозвестить Его пришествие и предызобразить будущую Церковь, т. е. народ Божий во всех языцех, что составляет тело Его в сопричислении к сему всех Святых, живших до Его пришествия и веровавших в Него грядущего, точно так же как мы веруем в Него пришедшего. Каком образом у Иакова, пред рождением его, наперед показалась рука, которую он придерживался пяте родившегося прежде него брата, потом следовала голова, а затем необходимо и прочие члены; но однако ж голова не только все последовавшие члены, но и самую руку, которая при рождении вышла прежде, превосходит своим достоинством и властью, и хотя не по времени появления, но по порядку природы есть первая: так и Господь Иисус Христос, прежде нежели явился во плоти и предстал пред глаза людей, как человек в качестве «Ходатая Бога и человеков» (1Тим. 2:5), «сущий над всем Бог, благословенный во веки» (Рим. 9:5), послал наперед во святых Патриархах и Пророках некоторую часть своего тела, которою как бы рукою предвозвещал свое рождение, и предшествовавший Ему тот горделивый и упорный народ придерживал узами Закона, как бы пятью пальцами, не преставая при сем сам быть предвозвещаем в продолжение пяти периодов времени; в сообразность с чем и тот, кто дал Закон сей, написал пять книг. И гордые те, мудрствуя по плоти и надеясь сами собою снискать себе оправдание, не получили благословения от руки Христовой, но отринуты были от оной, а потому «они поколебались и пали, а мы встали и стоим прямо» (Псал.19:9). Таким образом хотя Господь Иисус Христос послал наперед некоторую часть тела Своего во Святых, кои предшествовали Ему по времени рождения; однако ж Он сам есть глава тела Церкви и все веровавшие в Того, кого они предвозвещали, принадлежат к тому же телу, главою коего Он сам. Ибо потому, что они предшествовали Ему, они не отделены от Него, но еще более соединены с Ним; потому что они последовали Ему: подобно как и рука, хотя и может выказываться прежде, однако ж она соединена с телом ниже главы. Почему «А все, что писано было прежде, написано нам в наставление» (Рим.15:4) и «это были образы для нас» (1Кор. 10:6) и «Все это происходило с ними, как образы; а описано в наставление нам, достигшим последних веков» (1 Кор.10:11).

Главная причина пришествия Христова

7. Но какая главнейшая причина пришествия Господа, как не явление чрезмерной любви Божией к нам: «Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками» (Рим. 5:8) должен сказать ты наставляемому. И это потому, что цель всякой заповеди и исполнение закона есть любовь: дабы, т. е. мы любили как самих себя взаимно и «Он положил за нас душу Свою» (1Иоан. 3:16), так и самого Бога, «потому что Он прежде возлюбил нас» (1Иоан. 4:19) «Сына Своего не пощадил, но предал Его за всех нас» (Рим. 8:32). Но ни чем так нельзя расположить к любви, как своим собственным примером, и тот чрезвычайно жестокосерд, кто, не желая принимать от других любви, не хочет и сам оказывать оной. Ибо, если из примеров зазорной и нечистой любви мы знаем, что те, кои хотя быть взаимно любимыми, всеми возможными знаками стараются показать, в какой степени они любят, и таким образом продолжают действовать дотоле, пока не заметят соответствия своим чувствованиям в сердце тех, коих они хотят расположить к себе, и воспламеняются потом тем сильнейшею любовью, чем более огня замечают в тех сердцах, овладеть коими оно желают; если при сем сердце, находившееся в оцепенении, возбуждается, когда чувствует, что оно любимо, и воспламеняется еще более, когда видит новую любовь, то очевидно нет большей причины к возбуждению и увеличению любви, как когда тот, кто еще любит, знает, что он уже любим, или когда тот, кто первый начинает любить, видит взаимную к себе любовь. Если так, говорю, бывает в нечистой любви: то не более ли должно быть это в дружбе? Ибо чего другого мы опасаемся в дружбе, как не того, чтобы друг наш не подумал, что мы его или не любим или любим менее, чем он нас? Если он узнает об этом: он сделается холоднее в той любви, какою наслаждаются друзья; и если он не будет столько малодушен, чтобы таковое равнодушие принять за оскорбление дружбы, то он останется только нашим советником, а не пламенным другом. Не излишне при сем заметить и то, что хотя и высшие желают быть любимы низшими и утешаются их непритворною услужливостью, и чем более чувствуют это, тем более их любят; но какою любовью воспламеняется низший, когда чувствует, что его любит высший? Любовь всегда бывает приятнее там, где она происходит не от внимания к недостаткам другого, но от обилия благотворительности; ибо та любовь бывает из сострадания, а эта из милосердия. Если же низшему и случилось бы когда-либо испытать нерасположение к себе высшего; за то он исполняется еще большею любовью, когда высшему благоугодно будет показать, сколько он любит того, кто ни каким образом не ожидал себе столько добра. Но что выше правосудного Бога и ниже согрешающего человека, который тем с большею опрометчивостью отдал себя под защиту и иго гордым властям, которые не могут сделать его блаженным, чем более отчаялся в попечении о нем той власти, которая высока только по своей благости?

8. Итак, ежели Иисус Христос для того наипаче пришел в мир, чтобы человек познал, сколько любит его Бог, и познал для того, чтобы и сам воспламенялся любовью к Тому, кто «прежде возлюбил нас» (1Иоан. 4:19), – и по заповеди Его, возлюбил своего ближнего; ежели все божественное Писание, которое написано прежде, написано для предвозвещения пришествия Христова, и все, что после предано писанию и имеет божественную важность, повествует о Христе о внушает любовь: то очевидно, что «на сих двух заповедях, т. е. в любви к Богу и ближнему, утверждается весь закон и пророки» (Матф.22:40), так как они в то время составляли все Священное Писание, но и все те книги божественного Писания, кои в последствии посвящены нашему назиданию и утверждены в нашей памяти. Посему в Ветхом Завете сокрыт Новый, а в Новом раскрыт Ветхий. В следствие такой-то сокровенности плотские люди, плотским образом рассуждающие, как тогда были подвержены страху наказания, так и ныне одержимы оным; а духовные, духовно рассуждающие, как тогда было освобождены от оного, – ибо им открывалось сокровенное, – так освобождаются и ныне данною благодатью. Поелику же ничто столько не противно любви, как ненависть, а мать ненависти есть гордость: то тот же самый Господь Иисус Христос, Бог и человек, есть вместе и образ божественной любви к нам, и пример нашего человеческого уничижения, дабы недуг наш тем удобнее исцелился противодействующим лекарством; ибо великое бедствие – гордый человек, но величайшее милосердие – уничиженный Бог. – Таковую-то любовь поставив себе как бы целью, к которой должны быть направлены все слова твои, ты, о чем только повествуешь, повествуй так, чтобы наставляемый тобою, слушая тебя, верил, веря надеялся, надеясь любил.

Как наставлять тех, кои не с истинным расположением приходят к оглашению?

9. Но не излишне и с правосудия Божия, которое поселяет в сердцах человеческих спасительный страх, начинать назидание оглашаемого в любви, дабы он, зная, что его любит Тот, кого он боится, воспламенялся и сам взаимною к Нему любовью и опасался оскорбить любовь Его к себе своим нерасположением; ибо весьма редко случается, даже почти никогда, чтобы из желающих принять Христианство пришел кто-либо такой, кто не исполнен бы был сколько-нибудь страха Божия. Правда, иногда из ожидания от людей какой-либо выгоды, каковой в противном случае нет надежды получить, или из опасения навлечь их неприязнь и нерасположение, иной желает сделаться, или, лучше сказать, не сделаться, а притвориться Христианином; потому что вера не есть предмет для спасения тела, но есть дело «верующего сердца» (Рим. 10:10): но так как Бог всегда милосерд к нам грешным, то и оглашающий своею речью может расположить оглашаемого пожелать сделаться тем, кем он хотел притвориться; а если он уже начал желать, то мы должны смотреть на него как на такого, который пришел принять Христианство не из прежних видов; и хотя сокрыто от нас, расположился ли он к тому своим сердцем, но во всяком случае мы должны поступать с ним так, как будто было бы в нем сие желание, хотя бы на самом деле его и но было. Здесь не будет никакой потери. Если в нем есть такое желание: то оно еще более утвердится при нашем содействии, хотя бы мы и не знали, в какое время и в какой час началось оное. Полезно бы было также наперед осведомиться, если можно, от тех, кои знают его, каково состояние его духа, или по каким побуждениям он пришел к принятию христианской веры; если же не от кого узнать об этом: то можно и самого его спросить, и что он ответит, сообразно с тем и начинать речь свою. Если же он придет с притворным сердцем, желая человеческих выгод, или избегая невыгод, и во всяком случае намерен солгать: то и тогда надобно начинать речь со слов его, не с тем однако ж, чтобы обличить его во лжи, которая как будто бы тебе была известна; но если он скажет, что он пришел с таким намерением, которое действительно заслуживает одобрение: то правду ли он скажет или нет, но во всяком случае, одобрив и похвалив сие намерение, мы должны заставить его радоваться тому, что он таков, каким он желает казаться. Если же он скажет не то, что должно быть в сердце желающего получить наставление в христианской вере: то сделав ему ласковый и легкий упрек, как человеку необразованному и несведущему, и показав и похвалив истинную цель христианского учения в сильных, но кратких выражениях, дабы или не ослабить чрез то последующего повествования, или не навязать ему наперед чего-либо такого, к чему еще не расположилось его сердце, – заставь его пожелать того, чего еще не желал он или по заблуждению, или по притворству.

Начало огласительной речи

10. Если же он, может быть, скажет, что сам Бог внушил ему мысль или страхом подвигнул его к тому, чтобы сделаться Христианином: в таком случае самое утешительное мы можем сделать начало речи с того, сколь великое Бог имеет о нас попечение. От таковых чудес и откровений надобно сперва перенести внимание его к писаниям святых мужей и к известным пророчествам, дабы он узнал, по какому неизреченному милосердию и ему Бог внушил эту мысль. Потом надобно показать ему, что сам Господь не внушил бы ему мысли или не побудил бы его сделаться Христианином и присоединиться к Церкви, и не обратил бы его к тому такими знамениями и откровениями, если бы Он не захотел возвести его на надежнейший путь, какой предуготован в Священном Писании, и на котором ему не нужно искать видимых чудес, а удовлетворяться невидимыми, и не во сне, а в бодрственном состоянии получать наставление. Затем уже надобно начинать самое повествование с того, что Бог «все, что Он создал, … хорошо весьма» (Быт. 1:31) и доводить оное, как мы сказали, до настоящих времен Церкви, показывая при сем причины каждого дела и происшествия, о коих мы повествуем, и направляя оные к одной всеобщей цели, т. е. к любви, на которую должен быть устремлен взор как делающего что-либо, так и говорящего. Ибо если вымышленные басни поэтов, изобретенные для удовольствия людей, любящих заниматься одним вздором, благоразумные учители стараются направить к какой-либо пользе, хотя суетной и временной: то тем паче должны быть осторожны мы, дабы, повествуя об истинных происшествиях, но не приводя причин оных, не произвести в слушающих или суетного удовольствия или даже пагубного любопытства. Но однако ж не так надобно выставлять причины сии, чтобы, отступив от стези повествования, сердце и язык наш занимались одними отвлеченнейшими рассуждениями, но чтобы самая истина, представляемая на рассмотрение разума, была как бы золото, которое связует каменья, но не нарушает порядка украшения. По окончании повествования надобно внушить надежду воскресения, и смотря по удобоприемлемости и силам слушающего и сколько позволит время, рассудить, – в опровержение суетных насмешек неверующих, – о воскресении мертвых и об отрадном для добрых и страшном для злых последнем будущем суде, – истине, касающейся всех без исключения, и, упомянув с ужасом и отвращением о казнях нечестивых, проповедовать о царстве праведных и верующих, о горнем том граде и его радостях. А потом надобно воодушевить и подкрепить слабость человека против искушений и соблазнов, возникающих или вне, или внутри самой Церкви. Вне Церкви – со стороны язычников, или Иудеев, или еретиков, а внутри – со стороны отребия гумна Господня. Но не должно однако ж входить в споры со всяким родом нечестивых и предложенными вопросами опровергать все неправые их мнения: но по краткости времени должно показать, что так предвозвещено было, и сказать потом, какая польза происходит от искушений и какое врачевство против оных в примере терпения самого Господа. Если же речь наша бывает направлена против тех, развратные толпы коих видимо наполняют Церкви: то не излишне при сем изложить кратко и обстоятельно правила христианского, благочестивого образа жизни, дабы пьяницы, сребролюбцы, обманщики, игроки, прелюбодеи, блудники, любители зрелищ, ворожеи, колдуны, прорицатели, знатоки каких либо суетных и вредных наук и т. под. не увлекли кого-либо в свое распутство, и он не почел для себя сего тем более позволительным, когда видит, что многие, называющиеся Христианами, любят это, и делают и защищают и советуют и даже убеждают к тому. Потом свидетельствами божественного Писания доказать, какой конец предназначен тем, кои ведут таковую жизнь, и доколе они будут терпимы в Церкви; предварив при сем оглашаемого, что он найдет в Церкви многих Христиан добрых, истинных, граждан небесного Иерусалима, ежели сам вступит в их общество. Наконец тщательно надобно вразумить его, чтобы он не полагал на человека своей надежды; потому что нам нельзя знать, какой человек праведен, а если бы то и возможно было, то не с тем нам представляются примеры праведных, чтобы мы оправдывались чрез них, но чтобы, подражая им, знали, что и мы оправдываемся Тем, кто оправдывает их. Отсюда может произойти то благотворное последствие, что когда тот, кто «слушая нас слушает чрез нас Бога» (Лук.10:16), будет преуспевать в христианской жизни и познании, и с охотою вступит на путь Христов, – он не осмелится приписать ничего ни нам, ни себе, но будет любить самого себя, и нас, и всех других людей в Том и для Того, кто возлюбил его, когда он был еще врагом, дабы чрез оправдание соделать его другом. В этом отношении, я думаю, ты не будешь нуждаться в наставнике; потому что без всякого предуведомления необходимость научит тебя – в том случае, когда ни тебе, ни слушающим тебя, не позволит время, – говорить кратко, а в противном – пространнее.

Как надобно поступать, когда приходят к оглашению люди образованные?

12. Но если придет к тебе для наставления человек, сведущий в науках, который уже решился быть Христианином, и приходит только для того, чтобы сделаться оным: то никак нельзя предположить, чтобы таковому человеку не было известно многое из нашего Священного Писания, а гораздо вероятнее, что он, ознакомившись с ним предварительно, приходит только для принятия Таинств; потому что такие люди обыкновенно не вдруг делаются Христианами, но наперед все тщательно испытывают, расположения своего сердца сообщают другим кому могут, и советуются с ними в сем деле. С такими людьми надобно говорить кратко и не внушать им того, что они уже знают, а коснуться сего только слегка, сказав им, что мы веруем тому и тому, что они уже знают, и таким образом перечислить кратко все, что надобно внушить необразованным и неученым, так, чтобы ученый тот не учился снова тому, что он уже знает, и узнал напротив из наших повествований то, чего он, может быть, не знает. Не бесполезно при сем спросить и его самого, по какому побуждению возродилось в нем желание сделаться Христианином, и если узнаешь, что его расположило к тому книги содержащиеся в Каноне или какие-либо другие благонамеренные сочинения: то скажи сначала что-нибудь об них; похвали первые со стороны их канонической важности, а последние со стороны тщательного труда их писателей; и особливо в книгах канонических выставь на вид высоту спасительных истин, в них заключающихся, а в тех благозвучие и красоту слога, кои нравятся как образованному, так и необразованному. Не излишне также узнать от него, кого преимущественно он читал, и какие книги расположили его присоединиться к Церкви. Если он скажет о книгах нам известных, или писанных каким-либо знаменитым мужем, в православии коего Церковь не имеет сомнения: то одобри это. Если же он напал на сочинения какого-либо еретика и по неведению сердечно принял то, чего не одобряет истинная вера, и затем считает себя православным: в таком случае его надобно вразумить, что вселенская Церковь и все другие ученейшие мужи, пребывающие в ее истине, держатся другого учения; хотя, правду сказать, и те, кои православными отошли от сей жизни и оставили потомкам свои сочинения, в некоторых местах своих творений, будучи или не поняты, или превратно толкуемы, людям высокомерным и дерзким подавали повод к некоторым ересям и разномыслию; – что нимало не удивительно, как скоро мы и о канонических писаниях, в коих заключена чистейшая истина, можем сказать, что не столько по неуразумению того, что говорит в них писатель, и какова истина сама в себе, – ибо в таком случае еще можно бы было исправить ошибку, – сколько по упорному и гордому предубеждению, что в писаниях сих заключается именно то учение, какое они защищают, многие породили многие пагубные догматы, расторгнув чрез то единство общения. – С такою скромностью надобно говорить, когда желает вступить в общество Христиан не простой, как говорят, человек, но образованный и сведущий в писаниях ученых мужей; но не надобно однако ж терять при сем и важности наставнической, дабы не подать ему повода к надменности. Обо всем же прочем, касающемся или веры, или нравов, или искушений, по правилам здравого учения, надобно говорить так, как изложено выше, с тем однако ж, чтобы все таковые рассуждения направлены были к одной главной цели, о которой сказано много прежде, т. е. к любви.