ВЕТЕР, КОТОРЫЙ ПОМНИТ ЗАВТРА

Глава 1. Ветер сказал его голосом

В тот вечер Иан должен был всего лишь заменить три струны на северной башне. Работа занимала сорок минут, если не дул западный. Западный дул. Он приходил с моря тяжёлым, солёным и раздражённым, словно весь день спорил с кем-то за горизонтом и теперь решил продолжить спор с городом. На высоте сорока семи этажей ветер уже не обходил человека. Он бил прямо в грудь, хватал за куртку, лез под воротник и превращал любой простой жест в маленькое соглашение с высотой. Иан любил его именно за это.

Внизу Нара зажигала вечерние окна. С этой высоты город казался устройством, которое кто-то собрал слишком сложным, а потом забыл объяснить людям, как им пользоваться. Светились мосты. По набережной ползла цепочка трамваев. На старом вокзале часы показывали без трёх минут восемь, хотя отставали на одиннадцать лет и четыре минуты — город давно решил, что чинить их уже будет неуважением к традиции. Иан лежал животом на металлическом настиле и затягивал крепление третьей струны.

— Ещё четверть оборота, — сказал Орен в наушнике.

— Я знаю.

— Когда человек в девятнадцать говорит «я знаю», это обычно означает, что сейчас что-нибудь сломается.

— Тогда не мешайте историческому моменту.

Старик хмыкнул.

Орен находился шестью этажами ниже, в служебной комнате Башни Слуха, среди шкал, медных катушек и приборов, которые выглядели так, будто их изобрели одновременно музыкант, часовщик и человек, очень не доверяющий электричеству.

Северная башня была одной из двадцати четырёх городских слуховых башен. Когда-то на них стояли только флюгеры и сигнальные огни. Теперь между мачтами тянулись тысячи тонких струн из чёрного сплава. Обычный ветер заставлял их дрожать почти неслышно. Но иногда в этом дрожании появлялось нечто другое.

Голос.

Первый зарегистрированный голос услышали шестьдесят два года назад. Женщина, работавшая смотрительницей маяка, записала на магнитную ленту слова собственного сына: «Мама, не продавай дом». Сыну тогда было семь. Через двадцать девять лет, уже после её смерти, он действительно произнёс эту фразу — в пустой кухне, обращаясь к фотографии матери, когда узнал, что дом продали за два дня до её последнего приступа. Учёные спорили ещё два десятилетия. Потом перестали спорить и начали строить башни.

Люди быстро привыкают даже к невозможному, если невозможное можно внести в реестр, обложить инструкциями и назначить за него ответственное ведомство. Иан поднялся на колени.

— Третья готова.

— Снимай зажим и спускайся.

— Проверю диапазон.

— Не проверишь.

— Почему?

— Потому что через девять минут будет гроза.

Иан посмотрел на горизонт. Над морем лежала узкая чёрная полоса.

— Через двадцать.

— Девять.

— Спорим?

— Я перестал спорить о погоде с мальчиками после того, как один из них едва не стал частью громоотвода.

— Это были вы?

— Спускайся, Иан.

Он улыбнулся и уже потянулся к страховочному тросу, когда новая струна дрогнула.

Один раз.

Совсем легко.

Иан замер. Дрожь прошла по металлу под пальцами. Это было не похоже на обычную вибрацию. Ветер дёргает струну беспорядочно. Голос сначала собирает тишину. Так учил Орен. Перед настоящим эхом всегда возникает крошечная пауза, будто мир набирает воздух.

Пауза возникла.

Иан почувствовал, как волосы на руках поднялись раньше, чем прозвучал звук.

— Орен.

В наушнике зашуршало.

— Слышу. Не двигайся.

Струна снова задрожала. Сначала появился низкий гул. Потом в нём отделились согласные. Звук был слабым, разорванным ветром, но человеческим.

— Канал? — спросил Иан.

Орен молчал дольше обычного.

— Чёрный.

У Иана пересохло во рту. Чёрным называли диапазон, который не поступал в общий Реестр. Личные эха. Служебные. Неподтверждённые. Опасные.

— Отключай струну, — сказал Орен.

Иан не пошевелился. Голос стал яснее.

Мужской.

Хрипловатый.

Усталый.

Незнакомый.

И всё же Иан узнал его раньше, чем понял почему. Так человек узнаёт своё лицо в старой фотографии, даже если никогда не видел себя старым.

— Иан.

Он перестал дышать. Ветер бил в спину.

— Отключай! — рявкнул Орен.

Иан сорвал перчатку и прижал два пальца к струне. По правилам этого нельзя было делать никогда. Человеческое тело усиливало личный резонанс. В учебниках этому посвящали целую главу, набранную красным шрифтом.

Голос приблизился.

Теперь он звучал так, будто мужчина стоял прямо за плечом.

— Если ты слышишь меня…

Струна взвыла.

Иан зажмурился.

— …не ищи отца.

Мир на мгновение стал совершенно тихим.

Даже ветер.

Потом голос произнёс:

— Я нашёл его. И это была моя ошибка.

Струна лопнула.

Иан отшатнулся. Конец чёрного металла хлестнул по рукаву и рассёк ткань от запястья до локтя. В ту же секунду небо над морем раскололось белым светом. Гром пришёл почти сразу.

Девять минут.

Орен снова оказался прав. Но впервые в жизни Иана это не имело никакого значения. Он смотрел на оборванную струну и слышал внутри только четыре слова.

Не ищи отца.

Отец исчез девять лет назад. И никто в Наре, кроме Иана, уже давно его не искал.

Глава 2. Правило номер один

У Башни Слуха было тридцать семь правил безопасности. Иан нарушил первое. Остальные тридцать шесть на его фоне казались мелочью.

— Повтори, — сказал Орен.

— Я уже повторил три раза.

— Значит, в четвёртый появится версия, в которой ты не хватаешь голой рукой личную струну во время грозы.

Они сидели в нижней мастерской. За окнами вода бежала по стеклу горизонтально. Свет время от времени мигал, но старые приборы башни этого почти не замечали: половина работала на механике, которой было всё равно, есть ли у города электричество. Орен перевязывал Иану предплечье. Порез оказался неглубоким.

— Я услышал своё имя.

— И поэтому решил умереть любопытным?

— Я услышал себя.

Руки старика на мгновение остановились. Иан это заметил.

— Вы тоже узнали голос.

— Нет.

— Врёте.

Орен затянул бинт чуть сильнее, чем требовалось.

— Ай.

— Награда за проницательность.

— Вы узнали его.

Орен убрал аптечку в ящик и захлопнул крышку. Ему было шестьдесят восемь, хотя из-за привычки двигаться медленно люди иногда принимали его за более старого. Он носил длинные серые волосы, собирал их на затылке медной скобой и никогда не снимал с левой руки перчатку без пальцев. Иан однажды спросил почему. Орен ответил: «Потому что у меня есть левая рука». С тех пор вопрос считался закрытым.

— Ты знаешь правило номер один? — спросил он.

— Не настраивать личный резонанс.

— Не просто не настраивать. Не искать. Не усиливать. Не записывать. Не пытаться получить продолжение. Почему?

— Потому что личное эхо увеличивает вероятность самосогласования.

— Человеческими словами.

Иан вздохнул.

— Чем больше человек знает о возможном будущем, тем чаще начинает принимать решения не из настоящего, а в ответ на услышанное. Это повышает вероятность именно такого будущего.

— Ещё проще.

— Пророчество может заставить себя сбыться.

— Уже лучше.

Орен сел напротив.

— Реестр существует не для того, чтобы люди жили по подсказкам из завтра. Его создали, чтобы изучать явление. Большинство эх вообще нельзя привязать к событию. Некоторые противоречат друг другу. Некоторые никогда не сбываются. А личные… — он помолчал. — Личные ломают людей быстрее всего.

— Он говорил про отца.

— Именно поэтому.

— Вы знали его.

— Кого?

— Моего отца.

В комнате щёлкнуло реле. Старик посмотрел на него долгим взглядом.

— Я работал с Леваном.

— Вы всегда говорили, что он был исследователем на южной станции.

— Он и был.

— И больше ничего?

— Больше ничего, что помогло бы тебе прожить нормальную жизнь.

Иан рассмеялся. Не весело.

— Отличная работа.

— Какая?

— Нормальная жизнь.

Он встал и подошёл к окну. Ночью башни были похожи на огромные музыкальные инструменты, которые кто-то воткнул в город вертикально. Молнии высвечивали струны между мачтами, и те на секунду превращались в серебряную паутину. Леван исчез, когда Иану было десять. В первый год мать говорила: «Его ищут». Во второй: «Мы должны жить дальше». В третий она перестала произносить его имя без необходимости.

На пятый вышла замуж за человека, который был добрым, надёжным и никогда не задавал вопросов о комнате с запертой дверью.

Иан задавал.

Девять лет подряд. Полиция считала, что Леван погиб во время аварии на западном узле. Тела не нашли. В Реестре не оказалось ни одного подтверждённого эха его последних суток. Для Нарского управления будущих резонансов человек, который не оставил после себя ни голоса, ни тела, был почти неприлично неудобным.

— Что значит «нашёл его»? — спросил Иан.

— Ничего.

— Это сказал я.

— Возможный ты.

— Он старше меня.

— По голосу — лет на двадцать.

Иан обернулся.

— Значит, вы всё-таки узнали.

Орен закрыл глаза.

— Чёрт.

— Сколько мне там?

— Не знаю.

— Сорок?

— Иан.

— Сорок пять?

— Иан, послушай меня внимательно. Завтра ты напишешь отчёт, в котором укажешь: во время грозы произошёл случайный резонанс неустановленного происхождения. Текст не был разобран. Струна повреждена атмосферным разрядом.

— Вы предлагаете соврать Реестру?

— Я предлагаю впервые в твоей жизни воспользоваться тем, что у тебя есть мозг.

— А потом?

— Потом ты вернёшься на курсы. Сдашь второй уровень. Через год будешь настраивать башни без меня и жаловаться ученикам, что они всё делают неправильно.

— А отец?

Орен посмотрел на дождь.

— Останется там, где находится.

Иан почувствовал злость — быструю, почти детскую.

— Вы знаете где.

— Нет.

— Но знаете, что с ним случилось.

— Я знаю, что он сделал перед исчезновением.

Тишина.

Гроза уходила к северу.

— Что?

Орен снял очки и протёр их краем рубашки.

— Нарушил правило номер один.

Глава 3. Запись, которой не существовало

Наутро город пах мокрым камнем, кофе и электричеством. Нара умела быстро делать вид, что ничего не случилось. После ночной грозы дворники сметали ветки, трамваи снова звенели на поворотах, торговцы разворачивали навесы, а на площади перед Реестром уже стояла очередь людей, желающих узнать, не зарегистрировал ли ветер что-нибудь важное лично для них. Официально такого сервиса не существовало.

Очередь существовала.

Иан пришёл на занятия к девяти, сел на последнюю скамью и полтора часа слушал лекцию о спектральном смещении влажного воздуха. На доске преподаватель рисовал формулы. На полях тетради Иан четыре раза написал одну и ту же фразу:

Я нашёл его. На пятом разе рядом появилась чужая рука и дописала:

ПОЗДРАВЛЯЮ. КОГО?

Иан повернул голову. Том сидел через место и изображал безупречное внимание к лекции. Иан зачеркнул написанное. Том снова протянулся:

Я ТЕБЯ ТРИ ГОДА ЗНАЮ. ТЫ НИКОГДА НИЧЕГО НЕ ЗАЧЁРКИВАЕШЬ. КОГО ТЫ НАШЁЛ?

Иан написал:

НИКОГО.

Том прочёл, кивнул и добавил:

ТОГДА ЭТО ЕЩЁ ПОДОЗРИТЕЛЬНЕЕ.

После пары Иан ушёл прежде, чем друг успел его догнать. Архив Реестра находился в старом здании центральной почты. Когда голоса будущего только начали регистрировать, их считали разновидностью сообщений, поэтому государство по привычке отдало явление почтовому ведомству. Через полвека ведомство выросло в отдельное Управление, но здание сохранило прежние бронзовые ящики на стенах. На одном до сих пор было написано: ПИСЬМА ДО ВОСТОЧНОГО БЕРЕГА. Восточного берега не существовало тридцать лет после землетрясения.

Иан показал пропуск стажёра и спустился в подвал. Ему нужен был сектор закрытых записей. Туда стажёров не пускали. Это была первая проблема. Вторая заключалась в том, что он понятия не имел, что ищет. Третья — в том, что у стеклянной двери сектора сидела Лея Вард. С Леей они учились в одной группе первые два года, пока она не бросила курс настройщиков и не перешла в архивисты. По её словам, «ветер интереснее людей, но люди хотя бы стоят на месте, когда задаёшь им вопрос». Она подняла глаза от книги.

— О.

— Что «о»?

— Обычно ты появляешься там, куда тебе нельзя, ближе к вечеру. Я удивлена дисциплиной.

— Мне нужно в закрытый сектор.

— Разумеется.

— На десять минут.

— Конечно.

— Лея.

— Иан.

— Ты можешь просто сказать «нет».

— Могу. Нет.

Она снова открыла книгу. Иан сел на стул напротив.

— Я подожду.

— Я работаю до шести.

— Я терпеливый.

— Ты однажды разобрал часы в аудитории, потому что до конца занятия оставалось двенадцать минут.

— Они спешили.

— На семь секунд.

— Это не оправдание.

Лея улыбнулась, не поднимая глаз. У неё были короткие тёмные волосы и странная привычка носить серьги только в одном ухе. Сегодня там висело маленькое серебряное перо.

— Что ты ищешь?

— Запись с западного узла девятилетней давности.

Улыбка исчезла.

Она закрыла книгу.

— Леван?

Иан кивнул.

— Почему сейчас?

— Просто хочу проверить.

— Ты плохо врёшь.

— Все почему-то сообщают мне это с удовольствием.

Лея посмотрела на дверь сектора, потом на камеру в углу.

— В официальном архиве дела твоего отца нет.

— Я знаю.

— Нет, ты знаешь, что оно закрыто. Я говорю: его нет.

Иан перестал улыбаться.

— Что значит «нет»?

— Карточка существует. Номер дела существует. Ссылки на семь аудиофрагментов существуют. Самих файлов нет. Три года назад я проверяла.

— Почему?

— Потому что ты тогда напился на дне рождения Тома и два часа рассказывал, что твой отец не мог исчезнуть без эха.

— Я такого не помню.

— Я на это и рассчитывала.

— И?

— Пусто. Кто-то удалил записи так, чтобы система продолжала считать, что они на месте.

Иан встал.

— Мне нужно увидеть карточку.

Лея вздохнула.

— Ты только что услышал что-то, да?

Он не ответил. Она несколько секунд смотрела ему в лицо.

— Личное?

Иан отвернулся.

— Ты идиот.

— Это не ответ на вопрос.

— Это диагноз. Орен знает?

— Он был там.

Лея встала, достала из кармана ключ и подошла к двери.

— Десять минут.

— Ты сказала «нет».

— Я передумала.

— Почему?

Она вставила ключ.

— Потому что три года назад нашла в карточке одну вещь, которую решила тебе не показывать.

Дверь щёлкнула.

— Какую?

— Последняя подтверждённая служебная операция твоего отца была не на западном узле.

Лея открыла дверь.

— За шесть часов до исчезновения он пришёл сюда.

— В архив?

— В этот сектор.

Она посмотрела на него через плечо.

— И запросил твою будущую частоту.

Глава 4. Частота Иана

В закрытом секторе не было ничего таинственного. Это разочаровало Иана. Он ожидал хотя бы тяжёлых сейфов, красных ламп или дверей, которые открываются после сканирования сетчатки. Вместо этого увидел серые шкафы, семь терминалов и растение в горшке, давно смирившееся с отсутствием солнца.

— Здесь хранят самые опасные записи города? — спросил он.

— Самые скучные помещения обычно охраняют самые интересные вещи.

Лея включила четвёртый терминал.

— У нас восемь минут до смены журнала доступа.

— Ты это часто делаешь?

— Никогда.

— Очень уверенно выглядишь.

— Потому что паникую внутри. Попробуй, удобно.

Она ввела номер старого дела. На экране появилась карточка:

ЛЕВАН СОРР

Инженер-резонансист, уровень допуска 6.

Статус: пропал без вести.

Дата: 14 октября, девять лет назад.

Последняя станция: Западный узел. Ниже шли ссылки на семь записей. Все отмечены зелёным. Лея нажала первую.

ФАЙЛ НЕ НАЙДЕН.

Вторую.

ФАЙЛ НЕ НАЙДЕН.

— Кто мог удалить?

— Уровень семь и выше.

— Таких сколько?

— Сейчас двенадцать человек. Тогда было девять.

— Орен?

Лея взглянула на него.

— Был шестого.

Иан почувствовал необъяснимое облегчение.

— А запрос моей частоты?

Она открыла вкладку служебных действий. Там была строка:

14.10 / 03:42 / оператор Л.СОРР / запрос семейного резонансного диапазона / объект: И.СОРР / возраст объекта: 10 лет 2 месяца / результат: ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН.

— Он пытался послушать меня.

— Да.

— Зачем?

— Не знаю.

— Мой отец за несколько часов до исчезновения пришёл в закрытый архив, попытался найти голос десятилетнего сына из будущего, потом уехал на станцию, где его след обрывается.

— Да.

— А Управление решило удалить все записи.

— Похоже на то.

— И ты никому не сказала?

— Сказала начальнику смены. Через день меня вызвал заместитель директора и очень вежливо объяснил, что старые карточки иногда содержат ошибки миграции данных.

— И ты поверила?

Лея посмотрела на него так, что вопрос сам почувствовал себя глупо. В верхнем углу терминала мигнула жёлтая точка.

— Пять минут.

Иан листал журнал дальше. За запросом его частоты была ещё одна операция. 14.10 / 03:47 / оператор Л.СОРР / запрос частоты: Л.СОРР / результат: ДОСТУП ПРЕДОСТАВЛЕН ПО ПРОТОКОЛУ «ПОСЛЕДНИЙ СВИДЕТЕЛЬ».

— Что такое «Последний свидетель»?

Лея нахмурилась.

— Не знаю.

— Ты работаешь в архиве.

— Поэтому особенно неприятно.

Она быстро ввела поиск.

ПРОТОКОЛ НЕ НАЙДЕН.

Иан нажал на строку. Появилось маленькое окно.

СВЯЗАННАЯ ЗАПИСЬ: 14-10-03-51-LS.

— Она есть.

Лея замерла.

В отличие от остальных ссылок эта была серой, без зелёной отметки.

— Не открывай.

— Почему?

— Потому что система не видит её как файл.

— Тем лучше.

— Иан.

Он нажал.

Экран погас.

Из динамика терминала раздался треск.

Лея выругалась.

Потом появился ветер. Не звук ветра.

Само ощущение.

Воздух в архиве вдруг стал холодным и влажным. Бумаги на столе дрогнули, хотя вентиляция была выключена. Из динамика донёсся голос.

Леван.

Иан не слышал его девять лет. Память хранила отдельные интонации: как отец говорил «осторожно» на лестнице; как смеялся, когда Иан впервые попытался починить радиоприёмник и превратил его в маленький обогреватель; как произносил имя матери, когда хотел, чтобы она перестала злиться. Но голос целиком память не сохранила. Теперь он вернулся сразу.

— Если запись открылась, значит, я не вернулся.

Иан схватился за край стола. Лея перестала дышать.

— Это не авария, — продолжал Леван. — И не похищение. Я ушёл сам.

Пауза.

На заднем плане записи что-то гудело — глубокий звук, похожий на огромную струну.

— Мы ошибались в главном. Ветер не приносит будущее.

Иан почувствовал, как по спине прошёл холод.

— Он приносит сожаление.

Лея быстро увеличила громкость.

— Не событие. Не судьбу. Не то, что обязательно случится. Только голос человека из момента, в котором он больше всего хотел бы изменить свой выбор.

Иан взглянул на неё. Она была бледной.

— Мы построили цивилизацию прогнозов на звуке человеческого сожаления.

На записи ударил порыв. Леван заговорил быстрее.

— И теперь кто-то пытается сделать так, чтобы сожалений больше не было.

В коридоре щёлкнул замок. Лея резко выключила монитор.

— Нас засекли.

Но голос продолжал звучать из уже тёмного динамика. Последняя фраза была едва слышна.

— Если Иан когда-нибудь услышит себя — не позволяйте ему идти в Штиль.

Дверь сектора начала открываться.

Глава 5. Люди любят знать заранее

Лея умела убегать из государственных архивов значительно лучше, чем Иан ожидал от человека, добровольно выбравшего профессию архивиста. Она дёрнула его за рукав, провела между шкафами, открыла узкую техническую дверь и через десять секунд они уже поднимались по лестнице, которой, по словам Леи, «официально не существовало, поэтому уборщицы её ненавидели». Снизу послышались голоса.

— Кто вошёл в сектор четыре?

— Терминал четыре активирован без сменного допуска.

Иан хотел остановиться. Лея толкнула его в спину.

— Если сейчас тебя поймают, весь твой великий поиск закончится объяснительной в трёх экземплярах.

— Запись осталась.

— Если она прожила девять лет без системы, проживёт ещё час.

Они вышли через почтовый зал, смешались с очередью и оказались на площади. Дождя уже не было. Солнце освещало мокрые крыши так ярко, будто ночь с грозой кому-то приснилась. На ступенях Реестра женщина лет пятидесяти ругалась с сотрудником приёмной.

— Мне сказали, что есть голос моей дочери!

— Госпожа, запись имеет вероятность идентификации сорок один процент.

— Она говорит «мама»!

— Слово «мама» не является уникальным идентификатором.

— Я заплатила за срочное извещение!

Иан остановился. Каждый день здесь происходило одно и то же. Люди приходили за будущим. Официально Реестр никогда не давал советов. Он только уведомлял о зарегистрированных эхах. В каждом письме крупными буквами стояло предупреждение: ЗАПИСЬ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ПРЕДСКАЗАНИЕМ. А ниже мелкими буквами — вероятность, дата предполагаемого источника и список возможных событий. Этого было достаточно.

Если мужчина слышал будущий голос, говорящий: «Надо было принять предложение», он принимал следующее предложение, не спрашивая какое. Если женщина слышала: «Почему я тогда не ушла?», она могла разрушить хорошие отношения из страха однажды пожалеть, что осталась. Если родители слышали плач взрослого ребёнка, они начинали защищать его от всего на свете и иногда именно этим делали несчастным. Люди ненавидели неопределённость больше, чем плохие новости. Плохая новость хотя бы давала направление.

— Ты понимаешь, что сказал твой отец? — спросила Лея, когда они свернули в боковую улицу.

— Что Управление лжёт.

— Нет. Это как раз наименее интересная часть. Он сказал, что эха возникают из сожаления.

— И?

Лея остановилась.

— И тогда фраза «не ищи отца» означает не то, что искать его нельзя.

Иан перевёл на неё взгляд.

— А что?

— Что однажды ты его найдёшь и пожалеешь об этом настолько сильно, что твой голос пробьётся назад сквозь двадцать лет.

Он усмехнулся.

— Спасибо. Намного легче.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Они пошли дальше. На перекрёстке ветер перевернул рекламный щит. На нём улыбающийся мужчина держал маленький домашний приёмник эх.

СЛЫШЬТЕ ЗАВТРА. ЖИВИТЕ УВЕРЕННЕЕ СЕГОДНЯ.

Под рекламой мелким шрифтом: «Не является средством прогнозирования». Лея проследила его взгляд.

— Люди любят знать заранее.

— Все.

— Нет.

— Ты хочешь сказать, что не послушала бы собственный голос?

— Не стала бы искать.

— А если бы случайно услышала?

Она пожала плечами.

— Постаралась бы забыть.

— Почему?

Лея остановилась у пешеходного перехода. Красный свет отражался в лужах.

— Потому что если моя будущая версия имеет право командовать мной сегодняшней, тогда кто из нас вообще живёт?

Иан хотел ответить, но загорелся зелёный. Они перешли улицу.

— Что такое Штиль? — спросил он.

— В погодном смысле?

— Не начинай.

— Я не знаю.

— Отец говорил так, будто это место.

— Или проект.

— Или человек.

— Штиль не очень хорошее имя для человека.

— Ты работаешь с мужчиной по имени Бертольд.

— Справедливо.

Иан достал телефон. Три пропущенных от Орена.

Одно сообщение:

НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ В БАШНЮ.

Пока он читал, пришло второе.

ОНИ ЗНАЮТ ПРО ЗАПИСЬ.

И третье.

ЕСЛИ ТЫ УЖЕ С ЛЕЕЙ, ИДИТЕ К СТАРОМУ ВОКЗАЛУ. КАМЕРА ХРАНЕНИЯ 217. КЛЮЧ У НЕЁ.

Иан показал экран. Лея медленно подняла глаза.

— У меня нет никакого ключа.

В этот момент что-то металлическое ударилось о камень у её ног. Они оба посмотрели вниз. На мостовой лежал маленький латунный ключ. Лея побледнела.