Монолог психа

Глава из жизни

На самом деле я много читал разных книг: времени у меня тут полно, уж поверьте. Мне не надо работать, не надо готовить еду. В общем, не надо париться ни о чём. Только ходить на какие-то процедуры, названия которых я до сих пор не запомнил. На них тебе буквально подтирают задницу. Вообще вся моя жизнь здесь — это сплошное подтирание задницы. И я не преувеличиваю.

Так. Я знаю примерно, с чего нужно начинать рассказ. Во-первых, мне надо представиться. Точно. И рассказать о себе. Да-да.

Меня зовут Марк. Марк Одрис. Я родился с «особым» строением мозга и отличался от других детей — даже если взять долбаную школу. К примеру, всегда, как мне говорили, я делал всё не так, а я же, наоборот, был уверен в правильности своих действий.

В итоге… «Ге-ге-ге». Я с ранних лет проявлял странное поведение: меня не интересовала ерунда, которой занимались мои ровесники, — типа попинать мяч, купить где-то спиртное, выпить его, спрятавшись за углом, а потом гулять, пока запах не выветрится, чтобы родители не влепили по хулиганской заднице!

Я жил с отцом. Мать от нас ушла, но иногда появлялась, чтобы дать нам денег. Навещала, спрашивала, как дела, на что я отвечал просто и понятно: «Нормально». Хотя дела мои были хуже некуда. И как вы думаете, почему?

А ещё же надо рассказать о родителях. Точно.

Как я уже сказал, я родился с «особым» мозгом. А что вы хотите? Моя мать была, есть и остаётся законченной, похотливой шлюхой — не просто какой-то проституткой лёгкого П., а именно похотливой Ш. Отец же просто — был алкоголиком. Закоренелым пьянчугой. Он надирался до беспамятства очень часто, почти каждый день — кроме тех дней, в которые он не напивался. И какой ребёнок, по-вашему, должен был родиться у такой парочки? Ну конечно, такой, как я!

Хотя я и не был дураком — просто из-за предвзятого отношения: так как у меня неполная семья, да к тому же такая «интересная». «О да, очень интересная!» Ребята из школы меня сторонились и иногда задирали, когда я странно себя вёл и моё поведение отклонялось от общих норм. Но, уверяю вас, я не сделал плохого никому без видимой на то причины.

На меня нередко косо смотрели родители милых и хороших отпрысков. Я же в то время был просто сыном шлюхи. Мне никто не рассказывал сказки на ночь, не гладил по голове за хорошие оценки — кстати говоря, они у меня были: я учился хорошо. Но, несмотря на это, в школу мне приходилось ходить голодранцем. Отец, хоть и был свиньёй, но всё же купил мне форму, когда я пошёл в первый класс. И я носил её три года. И за эти три года вещи поизносились настолько, что стали протёртыми и в дырках, как моя душа... Брюки и рубашку приходилось зашивать себе самому. Я практически всё делал сам. Всегда. У меня вроде и был отец, а вроде и нет.

Но, должен заметить, иногда он был свиньёй порядочной и ездил на работу. Два раза в неделю у него были ночные смены в каком-то небольшом дровянике. «Это ещё что такое?» — «Неважно!» Чего он там делал, я не имел ни малейшего понятия — и спрашивать, упаси господь, не хотел. Мы вообще с ним почти не разговаривали.

Благо жить было где. Его покойная мать оставила этому уроду дом в наследство, причём очень хороший. Но мне приходилось спать на чердаке: кто знает, что этот пьяный ублюдок мог сделать со мной, пока я сплю. Хотя, скорее всего, ничего: его не волновало, где я и что делаю. Он любил обнимать свою стеклянную бутылку, пока не потеряет сознание.

Когда приходила моя шлюха-мать и давала деньги, я сразу же оставлял часть себе, чтобы было на что покупать одежду, еду и ходить в школу не в каких-то обносках, а более-менее прилично. Хотя получалось это не особо. Вдобавок моей целью было не сдохнуть с голоду. Да, это было приоритетом. Остальное я отдавал этому козлу в надежде, что он когда-нибудь допьётся и подохнет в муках от цирроза печени. Но гад держался долго. Хотя, может быть, мне и вовсе не стоило ему ничего отдавать.

Одежду мне приходилось покупать у соседей, у которых дети выросли из формы. Иногда я давал им деньги, иногда они отдавали одежду просто так. Я, несомненно, был им благодарен. Каждый, кто давал мне хоть какую-то тряпку, которую я смог бы натянуть на тело, делал для меня больше, чем мой сёрфер-отец.

Честно сказать, я ненавидел свою жизнь. Мысли о харакири очень часто меня посещали. Но я держался, учился, хоть и отличался от других. Часто приходилось ловить смешки в спину.

Самое интересное было то, что все вокруг знали, что со мной не так, — а вроде как и нет. Сложно, да? Но я объясню.

На меня косились не потому, что знали о моих проблемах с головой. Наоборот, меня считали гением. «Да уж куда там — гений. Тупица!»

Мне без проблем давалась учёба. Я ловил взгляды сожаления, а иногда — ненависти за то, какие у меня родители. Но только это… Всё такое дерьмо, ведь мы не выбираем, какими они будут, — наши родители. Мы не выбираем свою внешность, как в какой-нибудь игре. То есть со «старта» вам не дают ровным счётом ничего. Ни-че-го! «Го-го-го».

Дерьмовая жизнь была не только у меня — отчасти это даже успокаивало: у кого-то точно хуже, и наверняка им могло повезти меньше. Может, моих ровесников вообще били родители…

Я не подавал вида, что всех ненавижу: держал это в себе. Хоть я и был странным, я эту свою «странность» контролировал. Иногда мне хотелось — очень сильно — воткнуть кому-нибудь в глаз ручку. Но на уроках я вёл себя спокойно, старался не привлекать к себе внимания. Конечно, это удавалось с большим трудом. На меня то и дело оглядывался «нормальный ребёнок». Я даже не знал, почему такой, как Я, учился здесь, среди «нормальных». И почему меня не отправили в какое-нибудь другое место, туда, где учились бы такие же «психи», похожие на меня?

Понимаете, ребёнок из неполноценной семьи всегда как белая ворона. Уж не представляю, с чем это связано. Может, просто дети так утверждали своё превосходство: обзывали и кидали в спину шутки. Иногда дело доходило до драк, где я всегда пытался отстаивать свою честь, но в них я всегда проигрывал, потому что меня били минимум трое. Численное превосходство решает очень многое.

Но после того как надо мной совершали физические расправы дети-шакалы, я выбирал одного и ловил его где-нибудь за углом. Ох, видели бы вы в этот момент его лицо… Этот страх в глазах — и неоткуда ждать помощи. Он умолял не избивать его, но я не останавливался, пока не был удовлетворён. Как же я наслаждался такими моментами, когда ловишь одного из обидчиков и вершишь над ним свой суд! И так я ловил второго, а потом третьего, терпеливо выжидая, когда эти гиены разойдутся и окажутся вне поля зрения взрослых. Затем их побитые рожи не появлялись в школе несколько недель.

Говоря откровенно, я никому не желал зла. Даже когда думал плохо об окружающих, я бы не стал никому причинять ту боль, которую проигрывал, словно песню на повторе, у себя в голове. Как привязываю их к столбу, избиваю палкой или кидаю камни… Как подвешиваю за руки или ноги, как тушку на мясокомбинате, и начинаю разделывать — или избивать, как боксёрскую грушу. Я бы не стал этого делать — конечно, если меня не спровоцировать. Такое происходило редко, но всё же происходило. И те, кто до меня докапывался, горько об этом жалели: либо сразу — спустя минуту они уже лежали в крови и захлёбывались собственными слезами, либо спустя недели, как те немногие ребята, что избили меня в несколько рыл.

Мне действительно нравилось учиться, но я ненавидел находиться среди этих детей — своих одноклассников, которые не хотели со мной дружить и общаться.

Я наблюдал, как жирные мамаши-свиньи забирают своих мелких поросят из огромного свинарника, будто из роддома. Мне же приходилось несколько сраных миль топать до школы пешком — и так же пешком возвращаться домой, потому что я один жил так далеко от неё, и автобус за мной не приезжал. В этом плане никто не мог за меня заступиться, подать жалобу или что-то ещё. Отцу было попросту плевать, а про мать вы и так в курсе.

В тёплые деньки ещё ничего — ходил себе спокойно. Мне это даже нравилось. А вот зимой было тяжело: холодно и далеко. Но я всё равно ходил: не было выбора. Если бы я пропускал занятия, меня бы просто вышвырнули из школы, как щенка на улицу. Но такая перспектива меня не устраивала, и я в любую погоду посещал уроки.

Тетради для письма и ручки с карандашами приходилось воровать у сверстников. «Не переживай… Их богатенькие мамаши-свиньи купят им ещё». — «Верно… Верно…»

Выкручивался так и старался меньше тратить и больше откладывать. Я знал, что придёт тот день, когда я свалю подальше от своего алкаша-отца, поступлю в колледж, возможно, найду друзей, девушку — и никто не будет знать о моём прошлом. Никто! Но до этого момента было так далеко...

Мне казалось, когда я был маленьким, что время попросту шутит со мной — тянется, как жевательная резинка, того и гляди порвётся. Деваться мне было некуда, оставалось только грезить о своём нескором будущем. Лучше бы меня мать отдала в детский дом! И почему она этого не сделала?! Она бросила меня с этим выродком и свалила, найдя для себя лёгкую жизнь. Как по мне, жизнь проститутки гораздо сложнее жизни алкаша. Интересно, это вообще можно как-то сравнить?

Думаю, и так понятно, что в школе мне нравилось больше: всё-таки в окружении людей, пусть и презирающих меня. Но как же было приятно затыкать их рты, когда я выходил к доске и без единой ошибки, без единой подсказки учителя сам решал задачи и примеры на доске! Быть умнее всех своих одноклассников — и не только их — приятное чувство.

Даже некоторые личности из старших классов казались мне тупицами. Но, слава богу, они меня не задирали. И на том спасибо.

Учителя же относились ко мне снисходительно: они прекрасно знали, в каких условиях я живу. Ещё они удивлялись, насколько я умён для своих лет. Со мной даже многие пытались говорить на эту больную тему — тему моих родителей. Разговор этот выглядел примерно так:

— Класс, все свободны. Марк, пожалуйста, задержись на минутку. Я хотела с тобой поговорить. Это насчёт родителей. У меня есть знакомые люди, хорошие люди — они могут взять тебя к себе, чтобы ты не жил в таких условиях. Я им рассказала, какой ты умный мальчик и как плохо ты живёшь.

— Спасибо, миссис Онер, но не нужно.

— Уже третий раз мы об этом говорим, и ты третий раз отвечаешь то же самое. Ты бы мог получить хорошее образование с их помощью, и тебя бы усыновили.

— Извините, но нет.

Она тяжело вздохнула. В третий раз.

— Ладно, ступай на урок.

И то же я слышал снова — не только от неё. Все разговоры были почти одинаковыми. Я всегда давал отказ.

Даже несколько раз приезжала полиция. Её вызывали наши добрые соседи. Они ходили и осматривали дом, меня. На мне не было синяков, не было никаких следов домашнего насилия. В холодильнике была еда, но отец не разрешал мне её брать — точнее, не всегда разрешал. Точнее сказать, мне приходилось её воровать, но, разумеется, полицейским это было знать необязательно, да и говорить им, естественно, не следовало. Условия, в которых я жил тогда, были хорошими — за исключением дайвера-отца.

Также меня хотели забрать из дома: приезжали какие-то люди, серьёзные, в костюмах, разговаривали со мной. Но я знал, что они не могут просто так это сделать — без согласия. А в доме синего отца были хорошие условия — спасибо его мёртвой матери.

Так вот, забрать меня не могли, потому что отец не распускал руки, что было хорошо. И полицейские, и люди в чёрном не могли ничего сделать — это было мне на руку. Меня хоть и не били, но моя душа была исковеркана и в дырках — прямо как школьная форма. А эти крутые ребята её не видели, что тоже было мне на руку. Иначе меня бы просто упаковали в мешок и увезли.

Эти защитники приезжали один, может, два раза в месяц — с проверкой. Не зафиксировав никакого дурного обращения, они просто уезжали. Я, естественно, вешал им лапшу на уши, что у меня всё нормально, — некоторые моменты не договаривал, иначе были бы проблемы.

Чем старше я становился, тем реже они появлялись. Что ж, мне же так было только лучше.

Хотя мне понравилась одна особа в чёрном, что приезжала ко мне вместе с другими серьёзными людьми. На ней костюм сидел просто идеально, подчёркивая нужные места. Золотые волосы, собранные в хвостик тугой резинкой. Красота неимоверная. А голос у неё был какой… Ласковый и очень добрый. Я бы пошёл с такой куда угодно.

Но я понимал: если соглашусь и уеду с ней, она меня вряд ли усыновит. Скорее всего, мы бы с ней больше не увиделись. Кстати говоря, именно из-за неё поток крови приливал к моей промежности так стремительно, что я не успевал на это среагировать. Такое происходило, как только я вспоминал, в чём она была и как выглядела. И у кого из мужчин, спрашивается, не бывало таких неловких ситуаций?!

Впрочем, иллюзии мои быстро рушились, как только эта женщина садилась в машину и уезжала. Вы могли подумать, что я оставался только из-за того, чтобы видеть её. Но нет. Безусловно, мне нравилось урвать немножко времени — буквально пару минут, — чтобы с ней поговорить, но главная причина, почему я не хотел уходить из дома, была в другом.

Так странно, что я пишу это всё спустя тридцать лет — сейчас мне тридцать семь. Прошло так много времени, и я многое позабыл. Но почему-то мне показалось, что именно сейчас — самый подходящий момент написать о том, через что я прошёл и что в итоге сделал.

Я не знаю, часто ли люди такое пишут и часто ли вы читаете подобное. Можно сказать, это что-то вроде личной автобиографии, только длиннее — приблизительно в десять раз. Если вы не читали подобного где-нибудь, очень быстро моргните два раза. Моргнули?! Да вы реально психи, похуже меня. «Ня-ня-ня».

Школьные деньки проходили довольно спокойно — большинство из них. С утра до обеда я находился в школе. Затем шёл домой и делал домашку сразу, а после мне надо было чем-то перекусить.

Мне каждый день приходилось ждать, пока отец не отрубится или не уедет вечером на свою работу. Этот редкого вида синий козёл… Уж не знаю, считал ли он продукты, но, когда он уезжал, я залезал в холодильник и брал немного еды. Чаще всего это были кусочки колбасы, хлеба и какие-то непонятные зелёные кругляшки в банке. На вкус они мне казались дерьмом. Причём кислым дерьмом. Но выбирать не приходилось. Я всё-таки жил в доме алкоголика, а не в супермаркете, где все полки наполнены едой.

Сладостей в доме не было вообще никогда. И я их себе не покупал — слишком дорого. Решил, что могу обойтись без них вполне. Иногда меня угощали соседи — несколько конфеток или кусочек шоколадки, а иногда это мог быть леденец. «Молодец!» Но это всё такие мелочи по сравнению с тем, какие приключения происходили со мной…

Как-то рано утром на меня напали собаки — штук пять, со всех сторон, выбежали непонятно откуда. Начали лаять, кусать, цепляться за мою и без того порванную одежду. Отбиваться я мог только рюкзаком, который нашёл на помойке. У него не было одной лямки — видать, поэтому его и выкинули, — но тогда это было неважно.

Мне пришлось махать им в разные стороны, ударяя собак по голове, туловищу и лапам. Слава богу, что люди в такое раннее время выходили из своих домов. Мне тогда помог один парень — бегун. Часто его видел, когда шёл в школу. Искренне не понимал, для чего люди бегают...

Он подбежал ко мне и начал распинывать собак, как футбольные мячи. Затем к нему на помощь подбежала женщина и начала махать своей сумкой в разные стороны — прямо как это делал я, — отпугивая собак.

Когда мы втроём дружно отбились от них, я упал на тротуар. Псы всё же сильно меня покусали, и, скорее всего, я потерял сознание. Помню какие-то обрывки, картинки… Женщина кричала, чтобы он, парень, быстро отнёс меня в машину. Потом — громкий хлопок закрывающейся двери и полная отключка.

Очнулся уже в больнице. Сколько пробыл без сознания — не знаю. В палате экстренной терапии не было часов, и я не мог ни посмотреть, ни узнать у кого-нибудь время. Я огляделся — рядом никого нет. Мои руки были замотаны бинтами по самые локти, а ноги — до колен. Как же сильно эти твари меня покусали! Из моей руки торчала трубка от капельницы, в меня заливали какую-то жидкость прозрачного цвета. Боли я не чувствовал, пребывал в каком-то состоянии несостояния: то отключался, то просыпался.

Более-менее пришёл в себя, когда наступил вечер. Посмотрел в окно: рыжее солнце уже скрылось за высокими постройками, и было видно лишь оранжевое небо.

Ко мне зашёл докторишка, сказал, что я проспал почти одиннадцать часов. Хорошо, что крови потерял немного: укусы не слишком серьёзные, но их было большое количество. Придётся мне полежать в палате недельку. Деваться было некуда, конечно.

Решив остаться, я подумал, что это, скорее всего, к лучшему. Здесь хотя бы меня бесплатно будут кормить, и спать я буду на удобной койке, а не на драном матрасе на чердаке.

В целом в больнице было хорошо: меня кормили три раза в день — приносили кашу, разные супы, картошку, иногда сладости. Я быстро набрался сил. Тем не менее, вставая с кровати, я чувствовал пульсирующую боль в руках, когда отталкивался ими, чтобы поднять своё тело. Сделав несколько шагов, я ощущал, как по ногам так же разносится боль. Но в целом было терпимо. Мне давали обезболивающее пару раз в день, чтобы я мог нормально спать.

Я спрашивал у доктора, сколько мне ещё тут находиться, — каждый день спрашивал. Он отвечал: «Пять дней», потом — «Четыре» и так далее.

Я так привык к больнице за какие-то несколько дней, что мне совсем не хотелось оттуда уходить. Дни летели быстро...

Интересно получается — может, это только со мной так было, — но когда ты живёшь, образно говоря, как бомж, дни тянутся, как суперклей, как смола, и ты ничего с этим не можешь поделать. А когда жизнь — «вынь да положь» («Не мели чепухи!»), время летит, как самый быстрый поезд — синкансэн.

Я очень сильно хотел задержаться здесь подольше, но был риск, что меня выпнут из школы, — хотя и небольшой. Решив сделать глупость, я задумал план.

Всё, что от меня требовалось, — две вещи: упасть с лестницы и сломать себе что-нибудь нарочно, оперируя теми фактами, что мне резко стало плохо. Я почувствовал боль в ногах — их свело, — и руки тоже свело. Ещё, как карусель, закружилась голова. В общем, напридумывать всякий бред.

Единственным минусом этого плана было то, что мне пришлось бы терпеть боль от сломанных костей и притворяться без сознания неизвестно сколько времени. Ведь до момента, пока меня найдут, могло пройти больше часа. Пожалуй, это была главная проблема — так я думал тогда.

И второе: мне просто нужно было после выписки взять у доктора все необходимые справки и отдать в школу, чтобы подтвердить своё отсутствие по уважительной причине. Но с этим проблем не возникло, так как они сами направили документы в школу — что было даже очень хорошо. А значит, для исполнения моего «идеального» плана оставался один шаг — шаг с лестницы.

Чтобы не вызвать подозрений… Хотя какие подозрения может вызвать ребёнок?! Вот и я не знаю. Ну оступился — ну бывает такое, что поделать.

В общем, решил я сделать это после ужина, когда станет более-менее тихо. И это оказалось зря...

Я вышел на лестничную клетку, внимательно огляделся — никого. Подождал минутку. Спустился на пролёт ниже и остановился между двумя лестницами. Снова немного подождал, убедился, что никого нет и никто не увидит моей глупости, — прыгнул вниз, прямо на ступеньки.

И сделал я это, как рестлер: выставив один локоть вперёд и с огнём в глазах, на потеху публике — как это обычно происходит, — я должен был добить противника. Но ступенька оказалась сильнее. Я приземлился прямо на её уголок своим предплечьем и услышал отчётливый хруст. Будто кто-то откусил кусочек безе. Зефирки — каменной зефирки, которая ломает зубы при первом же укусе.

Большей глупости я не делал никогда. Хотя нет, делал. Но это всё было позже. «Вообще-то нет. Тупее ты не делал ничего…»

В общем, когда я упал и услышал звук хрустящей вафли, мне было не до притворства. Не думал, что ломать кости — это настолько больно. Я закричал на весь лестничный пролёт. А в вечернее время в больницах не так много народу, и эхо, поверьте, было оглушающим.

Через несколько минут ко мне подбежала медсестра. Увидев картину — я валяюсь возле какой-то пальмы между лестничных пролётов в лужице крови, — она выкрикнула достаточно громко:

— Господи! Санитара сюда, быстро!

Затем подбежала ко мне и положила под голову свой халат. Руку трогать не стала: видимо, не хотела сделать хуже или просто не умела. Хрен их поймёшь.

Не знаю, сколько я лежал на холодном кафельном полу, но так никто и не появился. Она судорожно достала телефон и начала звонить:

— Быстро санитара на лестницу третьего этажа! У мальчика открытый перелом руки!

«Открытый перелом»… Услышав это, я не на шутку испугался. Как я мог не заметить, что мои собственные кости проткнули мне кожу?! Видимо, из-за этого и была такая сильная боль.

Санитар прибежал через пару минут после звонка. Первое, что он сказал, увидев меня, было:

— Твою мать!

Да, именно мою мать! Только вот мою мать это никак не касалось. Она была слишком занята, трахаясь с очередным клиентом, — только вот я не мог знать этого наверняка.

Для меня же всё обернулось совсем не так, как я думал, и это было полным провалом.

Меня отнесли в хирургический кабинет, но самого врача не было на месте. Вкололи мне какую-то дрянь — снова, — и через минуту боль исчезла, я буквально ничего не чувствовал. Руку мою никто не трогал. Как я узнал после, только хирург или травматолог может этим заниматься, а остальные — необученные люди — могли сделать только хуже.

Что ж, я был вполне рад, что целый час валялся и ждал, когда один из них приедет, чтобы вправить кости и зашить рану. Вина за этот поступок была полностью на мне. Но я клянусь: не знал тогда, что так может получиться.

Хирург приехал к десяти вечера и явно был недоволен, что его вырвали из дома — от отдыха, от тазика, в котором он парил ноги (если они, конечно, вообще таким занимались).

Мне закрыли глаза какой-то повязкой. Услышав слово «скальпель», я почувствовал, как что-то холодное коснулось моего предплечья. Пронзающая боль — и буквально мгновение спустя темнота: я снова потерял сознание.

Проснулся в палате — снова и под капельницей. «Кап… кап… кап…»

Рука пульсировала и неприятно зудела. Я пытался её почесать, но не мог дотянуться: она находилась в подвешенном состоянии и была похожа на слепок скульптуры. Складывалось впечатление, будто мне пришили новую, мраморную. Я никак не мог ей пошевелить — и дотянуться до неё тоже. В конце концов просто сдался.

Тем не менее я был доволен собой: план удался, и я прикован к шикарной койке ещё на несколько недель. Впервые за долгое время я засмеялся.

Вошёл докторишка и сказал, что мне придётся теперь минимум три недели находиться в больнице: перелом был очень серьёзным. Он спросил, как же я так умудрился, и я заранее рассказал ему отрепетированную историю — мне поверили. Стоило огромных усилий сдерживать свою радость в тот момент. Но всё было не так гладко, как я себе это представлял: появилась моя мать-шлюха…

Три недели рая — как мне хотелось — стали сущим кошмаром. Она практически не отходила от меня, господи. Весь день она сидела со мной — почти с раннего утра и до вечера, пока её не выгоняли из палаты. Представьте: ребёнок, который не знал о своей матери почти ничего, кроме того, сами знаете чего, находился с ней долгие-долгие часы. Как же это было мучительно! Она кормила меня, помогала сходить в туалет, держала за пипирку. В такие моменты я задумывался… «Ты слишком много задумываешься, мелкий засранец, закрой свой рот!»

Мысли — каждый день одни мысли о том, чтобы не послать её куда подальше. Но почему-то я этого не сделал.

Я говорил, когда твоя жизнь — дерьмо, время тянется… Три недели, которые могли стать лучшими в моей жизни, превратились в дерьмо. Каждый день, каждого дня, я молил все высшие силы, чтобы она ушла куда-нибудь по делам своим. По своим шлюшьим делам. Но всё было тщетно. Три недели превратились в долгие три месяца — мне казалось, что это именно так.