- -
- 100%
- +
© Илья Авраменко, 2024
ISBN 978-5-0064-2317-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
АНГЕЛЫ
Народился месяц.Небо – как палатка.Нам с тобою вместеСпать в ней очень сладко.Видеть сны про зиму,А зимой – про лето,Ангелы незримоПролетают где-то.Песнь поют негромко,Бога величают.Месяц как ребенкаВ люлечке качают.Народился месяц.Небо – как палатка.Нам с тобою вместеПлакать очень сладкоО прошедшей жизни,О грядущей смерти.Никого нет ближеНас с тобою вместе.Февраль 2005БОЛГАРИЯ
Далеких гор неясный облик смутен.Прозрачна осень в маленькой стране.И день на звуки и движенья скуден.И красного вина на самом дне.Тиха квартира. И почти не слышенКрик цыганенка на пустом дворе.И легкий ветер занавес колышет.И красного вина на самом дне.И с каждым днем все больше жухнут травы.А счастье бродит где-то вдалеке,И жизнь мою как медный грошик старыйНа счастие сжимает в кулаке.ЛЕТО
Запах моря, если ветер с юга.Выцветшая нитка горизонта.Тень акаций. Спящая подруга.Отраженье неба в белых окнах.Но меня здесь нет. Я был, да вышел.Вероятно, я вам только показался.Ветер с юга. По горячей крышеВыбивают дробь стручки акаций.И летят, как облака по небу,Парусники белые по морю.И плывут, как парусники в море,Облака прекрасные по небу.РОМКЕ В ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
И что мы будем делатьМой дорогой малыш,Когда последний ветерСорвет домишки с крышИз камышовой бухтыПридет ученый котИ промурлычет в ухоНам все наоборотПро то, что будет утроИ лягут все в кроватьИ никому как будтоНе нужно умиратьКакое будет счастьеИ звезд веселый ходИ вечности три частиНо задом напередМы полетим по небуКак будто две волныМы – облака на рейдеМы – море тишиныПЕСЕНКА СТАРЫХ ПЕСЕНОК
Если листья падают – это осень.По утрам замерзает в пруду вода.Если люди падают – это восемьПуль в обойме. Это – война.А я скажу, что мне больше нравится.Красным летом зеленый чай,А также смуглая одна красавица,Заварившая этот зеленый чай.Я, наверно, отсталый. Я рос в провинции.Там сухая степь и полынь-трава.И врагу поэтому не добиться,Чтоб склонилась тупая моя голова.Дорогая моя, в столицеНе растет такая полынь-трава.Я могу жить в землянке. Смотреть, как бьетсяВ очень тесной печурке седой огонь.А наступит осень – ко мне попросятсяЖук навозный и ласточка на постой.А придет война, и мне будет горько,Что я жил в воюющей этой стране.Но надеюсь врагу все же хватит порохаИ уснувший крейсер пальнет по мне.Вот и конец развеселой песенке.Та смуглянка ушла по тропинке в лес,А я в небо полез по бумажной лесенке.Лез и лез.А потом исчез.Осень 2004Поэма Зимы
(отрывок)
Здесь хрупкий жемчуг на ветвях,И жизнь под серым светом неба.И если нет сегодня хлеба —Есть хрупкий жемчуг на ветвях,Как будто крошечные бельмаНа светлых ангельских глазах.Теперь нет смысла гомонить,Шутить, расхристываться, плакать.Теперь, задумчивый лунатик,Лишь пальцем на стекле чертитьКруги, квадраты, треугольникИ вновь квадраты и круги.Теперь, присев на подоконник,Подобно жителю рекиЗамерзшей, слушать зиму,Внимать через стеклянный ледТоске ее невыразимойИ слушать гад подводных ход.Усталость жизни в этом телеСильнее с каждым днем. ТеперьЛюбые страшные потериИ композиции потерьНичто не значат. Только тениНагих оград чугунный звонИ ночь, укрытая шинельюИ мрак. И мрак со всех сторон.ПРОЩАНИЕ
Ю. Арабову
Вот и пора мой друг уходитьРассветомКоторый не есть дорога а только частьСветаТого которыйПриходит в ночи последний часКоторый не есть часть времени а толькоСветлыйВзгляд Того Кто все еще любит насРОДИНА
Запах талый снега…За рекой поля.Колея телегиСнова привелаВ тополя, в заречье,В небеса и грязь.И в тоску, что вечноРодиной звалась.Январь 2008ТАКОЕ ДЕЛО
А. Ц.
Он пил сухарик. И он сталПодобен высохшей горбушке.Себя он числить пересталВ числе людей. И лишь норушке-Беззлобной мышке и жуку —Навознику, кроту и птахеДрозду он мог сказатьО том, что плахеНет дела ни до головыНи до стихов.Ни до поэта.Такое дело, брат. Увы…У МОРЯ
Две старых лесбиянки на ветруСмотрели в море, словно ожидая,Что волны вынесут к ногам их юностьИ чистоту сердец, оставленную где-то,И даже счастье. Глупые надежды!Они и сами понимали это —Одна седая, и другая тоже,Держались за руки, и только лишь морщиныКак след прибоя на сыром песке.НОСТАЛЬГИЯ
Я спал и мне присниласьЛюбимая РоссияХолодная РоссияПрозрачная водаСкворец на ветке синейЗвезда над черной степьюИ ломкий ранний инейОбнявший провода.Я жил и выжил где-тоМежду рекой и моремМеж степью и пустынейВ сиреневом краюЯ знал здесь каждый стебельИ каждую каретуЧто в полночь стала дынейНа радость воробьюИ не собрать мне солнцаВ замерзшие ладониИ не узнать пришедшейКрасавицы с косойЗамерзшие ладониЗамерзшие озераГорячая молитва.Россия. Бог с тобой.ЯЛТА
А. Г.
Осенний сумрак кутает аллеи
и запах моря здесь уже не слышен.
Когда мы прошлой осенью болели,
то, как безумный, колотил по крыше
холодный дождь, и был хозяин мрачен,
ругал страну и тыкал пальцем в окна.
Шел дождь такой, как будто сотни прачек
выкручивали мокрые полотна
на город с желтым именем, который
в осеннем сумраке пытался раствориться
и прятал нас между горой и морем,
как крошечную точку на странице.
Конец 80-хВРЕМЯ
Ю. А.
Вот и пора, мой друг, уходить рассветом,
Который не есть дорога, а только часть
Света, того, который
Приходит в ночи последний час,
Который не есть часть времени, а только светлый
Взгляд Того, Кто все еще любит нас.
ЗАРЕЧЬЕ
А в заречье тополя, как спичечки,Пусто, сиро, лишь по вечерамОт прошедшей в город электричкиШум ползет по убранным полям.И мерцают огоньки станицы.Холодно уже по вечерам.Говорят, на севере, в столицеВыпал снег еще позавчера.А в заречье вечерами ветрено,Степь укрыта одеялом звезд.И русалка голосом приветливымВ омуты заветные зовет.А в саду забытые игрушки.Смотрят грустно в небо со скамьиМишка, зайчик и его подружка-Кукла из порядочной семьи.С каждым днем прозрачнее деревья,И глядит печально паучок —По доске надломленного времениМир идет, качаясь, как бычок.Все пройдет. Останется заречье,Тополя, холодный блеск реки.И в последний в этой жизни вечерЖест благословляющей руки.Осень 2004НА ДАЧЕ
Осенний день не помнит ничего.
Он пахнет яблоком, упавшим в георгины,
он шафером на свадьбе комариной
сжигает жизнь. А в сумерки его
не станет. На закрытых ставнях
холодный вечер нарисует пальцем
и по пустой веранде в длинном танце
пройдутся тени. И в замерзших плавнях
луна найдет потерянное счастье,
собрав все отраженья воедино…
И только звук далекий окарины
как бы из счастья выпавшая часть.
НОЧЬ
Далекий звук ушедшего дождя.
Осенней ночью трудно ждать рассвета.
Мне холодно. Мне кажется, что где-то
Ко мне плывут еще мои друзья
По черной зыби над пучиной сна,
И утлая бумажная ладейка
Не доплывет, и текст ее письма
Размоют волны цвета фиолета,
И я не вспомню, как меня зовут,
Что ждут меня и любят.
Сильно. Где- то.
ПОЭТ
Дяде
В холодном московском небеВисел молодой поэт.И больше нигде он не былЗа целую тыщу лет.Его навещали музы,Подобные облакам.А он все считал – он лузер,Вот и висит пока.А кто его там подвесилна радость семи ветрам…Висел он, как юный месяц,Чуть видный по вечерам,Висел он как горсть печали,Как гордость ушедших лет.А то, что его не знали —На то он и был поэт.СОН
(ВРЕМЯ-ЧЕСНОК)
Мне снилось время в виде чеснока
И я ломал хрустящие головки.
К одной из них, как божия коровка,
Цеплялась грусть, до той поры пока
Не выпал снег. И грусть тогда пропала.
Я вышел в небо, полное тобой.
А там, как сумасшедшая, летала
Звезда одна, забыв про голубой
Мерцающий порядок мирозданья.
На коммунальной кухне был уют.
Соседи спали. И слепая тайна
Вела куда-то скорбно жизнь мою.
СТАРИКУ МАРТЫНОВУ ПОСМЕРТНО
Для поэта не бывает судьбы.Для поэта только строчка в стихах.Будто звук далекой медной трубыИли ветра легкий шелест в полях.А еще поэт не знает как жить.Где и как ему умирать.Даже смерти он не знает, кажись.Просто кончится земная тетрадь.И пойдёт он к небесам босикомПо стихам, как по весенней траве,Трепеща и сочиняя тайкомСвой привет небесной той синеве.Ну а мы с тобой останемся здесьДо поры. И будем рифмы слагать,Устилая ими звездную твердьПо которой нам придется шагать.ВРЕМЯ-МУРАВЕЙ
Холодных светлых дней осталось мало…Несется время будто муравей,Который вышел сдуру на хайвейИ был размазан колесом харлея.И я несусь как этот муравей,Через пустыню полумертвых дней…И вижу под камнями смерти жало.ЮРЕ АРАБОВУ ПОСМЕРТНО
Помилуй, Господи, всех, кто умерОт пули, ножа или просто так.А также всех тех, кто был слишком умен,И тех, кого съел беспощадный рак.И тех, кто ел раков, свиней и улитокИ прочих, кому хотелось еще пожить,И кто стоит у небесных калитокВ надежде когда-нибудь их открыть.Прости меня, Господи. Я был глупым.Хотел не того, не там и не с тем,Хотя я мог бы прочесть по буквамВсе то, что ты от меня хотел.И пусть мне светит луна в тумане,И солнце светит сквозь дым руин.Храни меня, Господи, хоть в кармане,За пазухой, где-нибудь, но храни!ПРО ФРЕДА
Посвящается Асе
Жила-была собака возле Палашевского рынка. Бродячая. Звали ее Фред. И была она – ангел. Ангел ведь может воплотиться в кого угодно, даже в лягушку.
И ходила эта собака Фред по старым и грязным московским переулкам и думала. Кому бы ей помочь. Ведь она была ангел.
Вдруг смотрит, идет по Палашевскому рынку старуха. Худая, интеллигентная, с палкой. Подходит к прилавкам, смотрит на продавцов. Можно, говорит, доченька, я у тебя несколько подгнивших морковок возьму? А у тебя – пару картофелин? Берет, и в сумку убирает. А сумочка у нее маленькая такая, театральная.
Подошла собака Фред к старухе и заскулила. Старуха посмотрела на нее, подумала- подумала, и говорит: " Ну что ж, худоба несчастная, пойдем ко мне жить, вместе век коротать. Я тебя хоть от ветра укрою.»
Поманила Фреда и пошла. Стали жить они вместе, в старухиной коммуналке. А соседей тогда не было, они на дачу уехали.
Жили так они себе, жили, старуха с Фредом хлебом делилась и супчиком овощным из морковок с картофелем, а Фред по вечерам у старухи в ногах ложился, и ей было не так одиноко. Хорошо они жили, бедно.
И вот однажды раздается у старухи телефонный звонок. И просят к трубке Эсфирь Соломоновну. Не Фиру, не Фирку, не бабку-жидовку, а Эсфирь Соломоновну. Старуха подумала-подумала, и говорит – это я. Это и в самом деле была она. А в трубке ей говорят – возьмите-ка паспорточек и приходите поскорей в Инюрколлегию, что на Тверской улице, у нас к вам разговорчик один имеется.
Ладно, говорит старуха, приду. А сама удивляется – что это им от бабульки понадобилось? А Фред бегает вокруг и хвостом машет. И язык вывалил.
Пошла старуха в Инюрколлегию, а ей там говорят: «Поздравляем, – говорят, – Эсфирь Соломоновна, ваш братик Изя умер. Желает вам счастья, здоровья и долгих лет жизни».
Посмотрела старуха на бодрячков, подумала-подумала и говорит. Спасибо вам, говорит, на добром слове, только мой братик Изя уже лет пятьдесят пять как умер. Он в концлагере умер, в Майданеке.
«Нет, – говорят ей бодрячки из Инюрколлегии, – там он как раз выжил. А умер он в Америке, полгода назад. Вот что эта …дская Америка с нашими людьми делает!» «Очень приятно», – говорит вежливая старуха Эсфирь Соломоновна. А ей говорят – дело не в этом! Дело в том, что он вам наследство оставил, в пять миллионов. Так что собирайтесь-ка вы в Нью-Йорк, за наследством.
Старуха обрадовалась, и побежала домой собираться.
Собирается она, чашки и ложки укладывает, а Фред вокруг бегает, хвостом машет и язык от радости вывалил. Тут приходят к старухе люди и говорят – в Америку с собаками нельзя. Совсем нельзя. Там своих собак хоть косой коси. То есть все-таки можно, но – за деньги. За дополнительные и за большие. Ваське заплатить, Федьке заплатить, Алексею Макаровичу заплатить, господину Запуцкому заплатить, Аэрофлоту заплатить, Сбербанку заплатить и еще почему-то в прачечной Юльке-приемщице заплатить. Много денег получается. Большая сумма. Посчитала ее старуха, подумала- подумала, на Фреда посмотрела и говорит: " А пошел бы ты на …! Еще за тебя, вонючку бродячую, такие бабки выкладывать!» Села на самолет и в Америку улетела.
А там, в Америке, ее током убило, когда она в троллейбус садилась, чтобы ехать, наследство свое принимать.
А Фред дальше пошел по холодным и грязным московским улицам. Стал снова ходить и искать, кому бы ему помочь. По вечерам он думал о старухе, и ему было жалко, что она не выдержала испытания деньгами, и умерла.
Он даже плакал о ней.
ЛЮСЬКА-БАРСЕЛОНА
Посвящается Аське
ГЛАВА 1
Люську звали Барселона, потому что она была толстая и чернявая, как цыганка, а двигалась легко и танцевала так, что мужики подолгу задерживали на ней взгляд. В ней как будто была какая-то сжатая пружина и еще что-то – очень сильное и живое.
Люська посмотрела на спящего Федора и осторожно встала.
Федор заворочался, засопел и спросил сквозь сон:
– Ты куда?
– Я тут, спи, – прошептала Люська и погладила его по щеке.
Несколько секунд она с нежностью смотрела на Федора, а потом отвернулась и посмотрела в черный квадрат окна. Взгляд ее стал тяжелым и ледяным.
Люська накинула поверх ночнушки черную шаль и вышла из спальни.
Луна выбивалась из-за туч, и на кухне было полутемно.
Люська достала пятилитровую жестяную банку с мукой и поставила ее в раковину.
Засунула в муку руку и вытащила ее уже вместе с тяжелым свертком.
В свертке был револьвер.
Люська убрала банку обратно, смыла муку и, как была босиком, вышла из дома на улицу.
Она быстро ехала на велике по пустой улице.
Седло поскрипывало под ее весом, ночная рубашка задралась и едва прикрывала бедра.
В магазине, где она работала продавщицей, горел дежурный свет
Соседские собаки знали ее и не лаяли.
У дома на краю деревни стоял красивый автомобиль.
Люська прислонила велик к машине, погладила оскаленного зверя на капоте, толкнула калитку и встала за кустом сирени.
Стоять босой было зябко, она переминалась, поднимала ноги и двигала пальцами.
Светало, когда дверь наконец открылась.
На крыльцо вывалился полусонный мужчина.
Он был отлично сложен – бычья шея, кубики на животе, все такое.
Люська посмотрела, как он, не открывая глаз, ссыт, и выстрелила ему в переносицу.
Она поставила последнюю порцию испеченных оладьев на стол и тоже села.
Федор механически макал оладьи в сметану и механически жевал.
– Сука… – задумчиво сказал он. – Теперь все скажут, это я его завалил.
– Почему это? – спросила Люська и тоже взяла оладью.
– Барселона, ты чо? все ж знают, что он меня приехал грохнуть. Кому ж еще тогда это было выгодно?
– А-а, – сказала Люська. – Ну да. В самом деле.
Она прожевала оладью, взяла вторую, обмакнула в сметану.
– А это не ты? – спросила она.
Федор молча жевал.
– А кто же тогда? – спросила Люська.
– Не знаю, – сказал он.
– Ну и говори им в глаза, «не знаю». А они пусть думают, что ты. Тебе же лучше.
– Это да… Но главное, Люсь, ловко как его подождали… Как будто точно знали, что отливать выйдет. А не вышел бы – поджидал бы, сука, меня сейчас…
– Потому что не хер пиво пить на ночь, – сказала Люська и облизала пальцы, выпачканные сметаной.
ГЛАВА 2
Магазин стоял на самом въезде в деревню.
Люська была и его владелицей и единственной продавщицей.
Местные сначала удивлялись, что она поселилась и купила этот заброшенный магазин в их забытой Богом деревне, и судачили. С их точки зрения, финансового смысла в этих вложениях не было. Но все приезжие всегда были идиотами. Умные люди рождались и жили только в их деревне. Ну, и немного в Лондоне.
Но местные вскоре привыкли, потому что с магазином им было лучше, а к хорошему человек легко привыкает, судачить перестали, и Люська стала частью скромного местного пейзажа.
Она торчала в магазине целыми днями и смотрела футбол по видику – все матчи Барселоны. Один за другим.
В окно Люська смотрела, только когда мимо магазина кто-то проходил или проезжал.
Она всегда точно знала кто, к кому, и за какими напитками придет к ней этим вечером.
Этот миропорядок ее устраивал.
Поэтому, когда мимо проехал незнакомый ей внедорожник, Люська напряглась.
Она выключила телек, повесила табличку «щас буду» и вышла.
В дверях она столкнулась с дедом Сережей Поповым, контуженным в шахте.
– Погодь! – сказал дед.
Люська молча и торопливо запирала дверь.
– Мне папиросы только! Барселоночка! – сказал дед и прихватил Люську за талию.
Люська резко обернулась, задев деда плечом.
Дед чуть не упал.
Люська села на велик.
– Щас буду, – сказала она деду и быстро поехала по улице.
Седло поскрипывало под ее весом, платье задралось и едва прикрывало бедра.
Дед Сережа, контуженный в шахте, с мечтательной улыбкой смотрел на Люськин зад, качавшийся над седлом.
Черный внедорожник стоял у их дома. Его окна были наглухо затонированы.
Люська прислонила велик к забору, вошла во двор и подошла к колодцу.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.