- -
- 100%
- +
— Я прикажу выкинуть её за борт СЕЙЧАС ЖЕ! — заревел Воланд ударив кулаком по столу так , что затрещали доски.
— Да брось, старина! — Дамиан махнул рукой, а его глаза, холодные и насмешливые, скользнули по мне. — Мы же с тобой не разлей вода. И потом, посмотри на неё. Довольно симпатичная игрушка, согласись. Жалко, если такое добро пропадёт в пучине. Особенно… после столь долгого пути.
Каждое его слово, каждый взгляд были уколом. Он наслаждался. Наслаждался моей беспомощностью, яростью Воланда, всей этой унизительной ситуацией. Как же я мечтала в эту секунду не о мести, а о самом простом: стереть с его лица эту ядовитую, самодовольную ухмылку одним точным ударом.
Воланд тяжело дышал, его могучая грудь ходила ходуном. Он посмотрел на Дамиана, потом на меня, и в его взгляде шла борьба: ярость против расчёта, принципы против обещанной выгоды.
— Ладно! — выдохнул он наконец, слово вырвалось как пробка. — Делай с ней что хочешь. Но чтобы я её не видел и не слышал! Ни на палубе, ни в столовой, нигде! Пусть живёт в твоей каюте, если тебе так приспичило. Сюда, по крайней мере, ни одна душа не сунется без спроса.
— Как скажешь, брат, как скажешь, — тут же, сладко согласился Дамиан, и его ухмылка стала ещё шире, ещё невыносимее. Он упивался своей победой, моим унижением, своей властью над ситуацией.
Воланд, сдавленно рыча что-то себе под нос, развернулся и вывалился из каюты, хлопнув дверью с такой силой, что с полки слетела тяжелая книга.
Звук захлопнувшейся двери отзвучал. Наступила тишина, густая, звенящая, наполненная только мерным скрипом корабельных балок и нашим дыханием. Я стояла, не двигаясь, впившись взглядом в Дамиана. Он медленно облокотился о стол, приняв непринуждённую позу, и встретил мой взгляд. Наша немая дуэль длилась вечность. В его глазах не было ни страха, ни угрызений совести — лишь холодное, аналитическое любопытство и та самая, неистребимая насмешка. Он изучал меня как редкий и опасный экспонат, который наконец-то доставили в его коллекцию.
И вот он наконец нарушил тишину. Его голос прозвучал тихо, почти задушевно, и от этого каждое слово обожгло сильнее крика.
— Знаешь, Вероника, — начал он, и его губы снова тронула эта проклятая усмешка, — как это ни дико, не думал, что скажу это… но я чертовски рад тебя видеть.
Всё напряжение, вся ярость, весь холод внутри меня сконцентрировались в одном ясном, отточенном, как клинок, чувстве.
— Пошёл ты к черту, — выдохнула я. Голос не дрогнул. В нём не было истерики. Была лишь абсолютная, ледяная, безоговорочная неприязнь.
– Как я могу пойти к черту, если я сам и есть черт? – Дамиан залился раскатистым, бархатным смехом, который наполнил каюту будто звук дорогого коньяка, наливаемого в хрустальный бокал. Но в его глазах, холодных и оценивающих, не дрогнула ни одна морщинка от искренней веселости. – Ведь именно так ты думаешь обо мне, не правда ли, Вероника ?
Дамиан смеётся. Эта мысль ударила меня с такой силой, что я на миг застыла. Он умел улыбаться – кривой, отточенной усмешкой похожей на лезвие. Он умел сдержанно усмехаться в уголке губ. Но этот открытый, раскатистый звук… Он был чужим. Неправильным. Я никогда не видела и не слышала его таким. Это было страшнее чем любая его ледяная ярость.
– Я смотрю, тебе несказанно весело! – выдавила я язвительно, вкладывая в голос всю накопившуюся за сто лет горечь. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
– А ты думала, что у меня не бывает хорошего настроения? – он притворно удивился, подняв одну изящно очерченную бровь. Его взгляд скользнул по моему лицу считывая каждую трещинку в моём напускном равнодушии и снова остановился на моих глазах. – Ох, Вероника, Вероника… Ты столько всего пропустила. И сколько всего интересного ждёт тебя впереди!
Он произнёс последнюю фразу с медлительным, сладостным ударением, словно растягивая во рту изысканный десерт. И в этом «интересном» слышалось не обещание приключений, а намёк на новый лабиринт, на новую ловушку, на новую боль, которую он уже, должно быть, придумал специально для меня. Его смех сменился тихой, едва уловимой улыбкой — той самой, знакомой и смертельной. И стало ясно, что этот внезапный хохот был лишь театральным жестом, первой нотой в новой, ещё не сыгранной для меня симфонии манипуляций.
Глава 5.
— Расскажи мне всё как есть! — потребовала я, и мой голос, низкий и хриплый от сдавленной ярости, разрезал тяжёлый воздух каюты. Я стояла, вцепившись пальцами в край грубого стола, чувствуя, как под ногами мерно покачиваются доски, а где-то в глубине трюма постанывает натянутый такелаж.
— Вероника, Вероника… — протянул Дамиан с притворной печалью, делая маленький, изящный шаг в сторону. Свет масляного фонаря играл на чертах его лица, то высвечивая холодную прозрачность глаз, то пряча их в тени. — А что именно «как есть»? Истина — понятие весьма растяжимое. Для тебя, к примеру, «как есть» — это кошмар, в котором ты оказалась. Для меня — неизбежная последовательность событий.
— Ты прекрасно знаешь о чём я! — яростно выдохнула я. — Я хочу знать куда я попала! Какую войну развязало моё освобождение! И зачем всё это?!
— Ну, войны, стоит отметить, пока нет… — он усмехнулся своей коронной, отточенной усмешкой, уголок губ приподнялся ровно настолько, чтобы показать превосходство, но не искреннюю радость. — Пока есть лишь… оживлённое ожидание. Предгрозовая тишина, если угодно.
Я отвернулась, чтобы не видеть этого выражения, мой взгляд упал на иллюминатор, за которым клубился ночной туман.
— Воланд тоже здесь, — заметила я, стараясь говорить ровно. — Но он… другой. Изменённый. Как будто его вылепили из того же теста, но по другой памяти. Как это было с Бенедиктом .
— Да, Вероника, — кивнул Дамиан, и в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Ты удивительно наблюдательна. И да. В этой конкретной… реальности, скажем так, из прежних лишь мы с тобой. Двое старых знакомых в совершенно новом мире.
— О, нет! — резко обернулась я к нему, а в голосе зазвенела сталь. — Ты ошибаешься! Прежней Вероники больше нет! Её оставили там, в той коре, вместе со страхом и наивностью.
— Удивительно! — воскликнул Дамиан с неподдельным, почти клиническим интересом, прищурившись. — И кто же сейчас передо мной? Новая, улучшенная Вероника? Без страха и упрёка?
— Ты оставил меня в дереве, — продолжила я, игнорируя его вопрос, вдавливая каждое слово, как гвоздь, в пространство между нами. — Хотел наказать. Чтобы последнее слово, как всегда, осталось за тобой. Чтобы я поняла всю беспомощность. Сколько я там провела?
— Где? — невозмутимо спросил он, поднося к губам бокал.
— В ДЕРЕВЕ! — мой голос сорвался, превратившись в сдавленный крик, который, казалось, вобрал в себя скрип ветвей, шепот листьев и тишину ста лет. — Сколько я там пробыла, Дамиан?! Цифру! Дайте мне цифру, а не свои философские рассуждения!
— Я был уверен, что ты знаешь… — он слегка наклонил голову. — Я ведь слышал тебя всё это время. Твой монолог. Ты постоянно твердила про сто лет. Сто лет в дереве, сто лет боли, сто лет одиночества… Это стало твоей мантрой.
— Ты же не хочешь сказать, что я и правда провела там сто лет? — голос стал тихим, опасным. — Это время казалось вечностью! Я сравнивала его со столетием, да! Даже с целыми веками! Но я хочу знать, сколько прошло на самом деле! Вне моего разума!
Он выдержал паузу, наслаждаясь моментом, словно сомелье, оценивающий букет редкого вина.
— Ну… Ты оказалась права в своих оценках. Поразительно точно.
— Что? — я прошептала. — Что?! — уже закричала, и злость, острая и животная, поднялась комом в горле. — Я правда провела там СТО ЛЕТ? Я НЕ ВЕРЮ!
— Но это так, — его фраза прозвучала с убийственной, спокойной чёткостью, как приговор, зачитанный в пустом зале суда.
Всё внутри оборвалось. Воздух перестал поступать в лёгкие. Сто лет. Не год, не десять — век. Целая человеческая жизнь, прожитая в неподвижном кошмаре. Мои знакомые, улицы, запахи, смех — всё это теперь было пылью в истории. Я никогда уже не вернусь в свой мир , в такой мир каким я его помню, каким я его когда -то знала .
— Как ты мог… За что… — прошептала я, и предательские, жгучие слёзы, которых я так стыдилась, брызнули из глаз, оставляя солёные дорожки на щеках. Я отвернулась, но было поздно — он уже видел.
А потом мысль, острая и ледяная, пронзила отчаяние.
— Сколько времени прошло для тебя? — спросила я, поднимая на него мокрое от слёз, но теперь абсолютно ясное лицо.
Дамиан замер. На долю секунды в его глазах мелькнуло неподдельное удивление, почти восхищение. Он не ожидал такого поворота.
— Хороший вопрос, Вероника. Ты, безусловно, быстро учишься. Впитываешь правила нового мира.
— Так сколько? — я не отводила взгляда, полного немой ненависти, смешанной с отчаянной жаждой знать.
— Ну, скажем так… — он сделал паузу, выбирая слова. — Время без тебя, конечно, тянется мучительно… Но для меня, в этом потоке реальности, прошло ровно… три дня.
Три дня.
Эти два слова повисли в воздухе, тяжелее якоря.
— Три дня, — повторила я беззвучно, ощущая, как в душе что-то окончательно и бесповоротно ломается. — Сильно… Ты сильно наказал меня.
— Не надо воспринимать это как наказание, Вероника! — он внезапно сделал шаг вперёд, и в его голосе впервые прозвучали ноты, похожие на искренность. Это было опаснее всего. — Твои собственные действия привели к этому исходу. Я лишь… дал тебе время подумать. Возможность переоценить всё.
— Подумать?! — я взревела, и этот звук был нечеловеческим, рождённым в глубине ведьминого дерева. — Что ж! Я подумала! Я провела в раздумьях целый век!
— И? — он мягко спросил, и на его губах снова заплясала та самая ухмылка. — К чему же ты пришла в своих столетних медитациях?
— Тебя это абсолютно не касается! — злобно прошипела я, стирая слёзы тыльной стороной ладони. — Давай просто играть дальше в твою игру. Я лишь хочу, чтобы это поскорее закончилось.
— Ну тут, Вероника, всё зависит только от тебя! Снова. — развёл он руками, изображая беспомощность.
— Я могу, например, прямо сейчас взбесить Воланда, и он скинет меня за борт, разве нет? — я усмехнулась, но в усмешке не было веселья, только вызов. — Быстрое и элегантное решение.
— Ах, нет, дорогая, так это не работает! — он покачал головой с видом учителя, объясняющего упрямому ребёнку азы арифметики. — Это было бы слишком… просто.
— Ах, ну да! — воскликнула я с фальшивой догадкой. — Ты сделаешь меня песчинкой на дне морском! Я проведу там ещё пару столетий, пока не начну делать то, что ты хочешь. Правильно? Так может, ты уже скажешь, что именно тебе от меня надо? Чего ты ждёшь?
— Вероника, — он вздохнул, и в этом вздохе внезапно прозвучала усталость, настоящая или блестяще сыгранная — я не могла понять. — Мне не нужно от тебя ничего конкретного. Странно, что ты до сих пор не поняла этого. Я… помогал тебе. Хотя и зарекался никогда не делать это снова.
— Помогал… — я фыркнула, и в груди заныла старая, знакомая боль. — Хорошо! Тогда помоги мне ещё раз. Дай информации. Я снова ведьма?
Он прищурился, изучая меня.
— А ты бы этого хотела?
— Давай назовём это иначе, — парировала я. — Я обладаю силой?
— Безусловно, — кивнул он без колебаний. — Это неотъемлемая часть тебя. Она никуда не делась. Она просто… спала.
— И какая это сила? — спросила я, чувствуя, как в груди что-то ёкает — то ли страх, то ли забытое, тёплое оживание.
— А какую ты хочешь? — он снова увёл вопрос, как опытный фехтовальщик.
— Я хочу силу, чтобы больше никогда тебя не видеть! — выкрикнула я, и в голосе снова зазвенела вся моя накопленная ярость.
— Этот момент настанет, — задумчиво, почти про себя прошептал он. — Только ты сама не знаешь, хочешь ли ты этого на самом деле.
— ХОЧУ! Больше всего на свете! — закричала я, не в силах сдержаться.
— Тише, Вероника, — он резко поднял руку, и его голос стал низким, предостерегающим. — Не стоит привлекать лишнего внимания. Здесь не место для истерик.
— Да какая теперь разница?! — почти выла я, но всё же понизила голос под давлением его ледяного взгляда. — Что ещё может произойти? Кого мне бояться кроме тебя?
— Это не простые морские просторы, Вероника, — он произнёс это медленно, подчёркивая каждое слово. — А ты — далеко не простой пассажир. Пожалуй, я открою тебе часть правды, так уж и быть, в награду за твою… настойчивость. Этот корабль, как и весь его экипаж, обречён. И обречён на скорую и ужасную гибель. И только от тебя теперь зависит, кто из находящихся на борту имеет шанс спастись. Если такие вообще есть.
— Что? — моё дыхание перехватило. Глаза расширились, пытаясь найти в его лице хоть след насмешки, но находили лишь холодную, неумолимую серьёзность. — Что ты сказал?
— Именно так, — подтвердил он, и в его глазах вспыхнул тот самый знакомый, страшный интерес, интерес экспериментатора, наблюдающего за развитием реакции. — Времени, поверь мне, совсем мало. И тратить его на наши старые, милые склоки — непозволительная роскошь. Игра вступила в новую фазу, Вероника. И на кону уже не твоя месть или моё развлечение. На кону — жизни всех, кто находится на этом проклятом судне. Включая, как ни странно, и нас с тобой .
Глава 6.
Как бы чудовищно и странно это ни звучало, но мне пришлось лечь спать в одной каюте с Дамианом.
Дамиан.
Мой главный враг и палач. Архитектор моего столетнего кошмара. Существо, которое появлялось на изломах судьбы, как тёмная отметина на полотне моей жизни. К которому, в минуты абсолютной беспомощности, я взывала в мыслях — несмотря на всю ярость, всю ненависть, всю клятву никогда не простить. И вот он лежит здесь, в полуметре от меня. Его дыхание, ровное и почти бесшумное, было единственным звуком, кроме скрипа корпуса и далёкого гула океана.
Места в каюте было отчаянно мало — узкая, привинченная к стене койка, на которой мы оба умещались, лишь застыв в неестественных позах, боясь шелохнуться. Мы лежали, как две статуи на одном саркофаге, разделённые пропастью воспоминаний и невысказанных обвинений. Я уткнулась лицом в прохладную, грубую ткань подушки, чувствуя, как каждый мускул напряжён до дрожи. Он лежал на спине, его профиль чётко вырисовывался в синеватом мраке, куда не доходил свет фонаря за иллюминатором.
Молчание было густым, тяжёлым, как смола. Оно звенело в ушах громче любого шторма. И в этой тишине время снова сыграло со мной злую шутку. Сцена была до жути знакомой. Два тела, одно пространство, непреодолимая дистанция. День, когда он оставил меня умирать в дереве. Тот вечер, когда он стоял и смотрел, а потом просто ушёл. Мы оба помнили. Эта память висела между нами, как призрак.
— Дамиан… — имя сорвалось с моих губ неожиданно, тихо, почти против моей воли, разорвав заговор молчания.
— Да… — его тихий, бархатистый голос разрезал темноту, но он даже не повернул голову в мою сторону .
— Ты не спишь? — спросила я, удивлённая тем, что он ответил.
— Едва ли это возможно в нынешних… обстоятельствах, — в его голосе прозвучала усталая ирония.
— Но ведь это ты настоял, чтобы мы были здесь. Вместе.
— Тебе так кажется, — он устало вздохнул, и звук этот был непривычно человеческим. — Я не знал, как поведёт себя Воланд. Я… не ожидал такой ярости. Такого неприятия. Я просчитался.
В его признании была капля уязвимости. Крошечная, но настоящая. Она обожгла сильнее, чем любая насмешка.
— Я хотела тебя спросить… — начала я, глядя в потолок, по которому от воды за иллюминатором бегали дрожащие световые зайчики.
— Да, — он ответил, всё так же глядя вверх. Мы оба лежали, буквально паря в сантиметрах друг от друга, но дистанция казалась бездонной. Касание кожи к коже в этой тесноте стало бы взрывом, последним сдвигом лавины.
— Я хотела спросить про Воланда.
— Что ты хочешь знать? — его голос стал осторожным, приглушённым.
— Он же твой брат… Твой настоящий, кровный брат.
— Да. Это так.
— И ты говорил про его жену… настоящую жену. Ту, что была в той, прошлой жизни.
— И что? — теперь в его тоне появилась лёгкая, предостерегающая напряжённость.
— Почему я видела их? — моё собственное нетерпение прорвалось наружу. — Эти видения, эти обрывки… Их боль, их любовь. Я чувствовала это! Какая у меня с ними может быть связь? Я ведь даже не знала их!
— Вероника… — Дамиан тяжело выдохнул, и это был выдох человека, держащего на плечах неподъёмную тяжесть. Он замолчал и кажется не собирался ничего говорить .
— Скажи мне, прошу! — голос мой дрогнул от отчаяния. — Ты втянул меня в эту игру, и я начала понимать правила, но так и не поняла смысла! Почему я? Почему всё это происходит со мной?
— Вероника, я устал… — он прошептал, и в этих словах была не попытка отмахнуться, а глубокая, неподдельная усталость, прошившая века.
— Ты устал? — я фыркнула, и в груди вскипела горькая желчь. — А что насчёт меня? Я провела целый век в этом дереве благодаря тебе! Ты мог позволить казнить меня обычным способом, тогда всё закончилось бы за минуту! Это был бы конец! Но ты выбрал это!
— Не мог… — его шёпот был таким тихим, что я едва расслышала.
— Не мог? — я перевернулась на бок, уставившись на его неподвижный профиль. — Хочешь сказать, это моя судьба? Так предначертано?
— Возможно, — это слово повисло в воздухе, зыбкое и многозначное.
— Что же тогда ждёт меня дальше? Чего ждать всем нам на этом проклятом корабле?
— Я не знаю, Вероника, — он сказал честно, и эта честность была страшнее любой лжи. — Всё, как и прежде, зависит лишь от тебя. От твоего выбора. От того, кем ты решишь стать здесь и сейчас.
— Так что насчёт Воланда? — я не отступала, чувствуя, что близка к какой-то грани.
— А что тебе до него? — в его вопросе прозвучал внезапный, острый интерес.
— Кто это был для меня? — выдохнула я. — Я почувствовала с ним такую связь… будто мы были вместе всегда. Но ведь это не мой Бо. Я знаю! Это не он. Ты дал подсказку, но я поняла — это не он. Это было что-то… даже большее. Что-то, чего я и назвать не могу.
— Не мне тебе это рассказывать, Вероника, — он снова отгородился стеной.
— Но ты же знаешь! — я приподнялась на локте, и моя тень заколыхалась на потолке. — Ты знаешь прошлые жизни! Ты видимо… знаешь и мою? Кем я была? Кем я ему приходилась?!
— Не знаю, — резко, почти отрезал Дамиан и отвернулся к стене, прервав наш хрупкий, мимолётный контакт. Жест был красноречивее любых слов — стоп, дальше нельзя.
— Ты знаешь! — настаивала я, чувствуя, как нарастает истерика. — Я не была просто случайным человеком, в которого ткнули пальцем для твоей изощрённой игры! Меня выбрали! Не просто так! Я не знаю, сделал ли это ты, или кто-то… выше тебя. Но выбрали именно меня! И я встретила Воланда! Кому и чем я обязана? И что, чёрт побери, я должна понять?!
— Вероника… — он просто протянул моё имя, как белый флаг, но для меня это было знаком капитуляции врага, а не миром.
— Опять «Вероника»! — зашипела я. — Всегда ты вот так! Словно мой учитель, а я — глупая, нерадивая ученица! Но чему ты меня учишь, Дамиан? Скажи наконец! Какой урок я должна вынести из всего этого ада?!
— Я не могу… — его голос из-за спины прозвучал приглушённо.
— Ты не можешь! А как мне тогда понять?! — слёзы горечи снова подступили к глазам. — Я знаю, что эта жизнь проходит через меня! Я всё чувствую на все миллион процентов! Но Воланд… Воланд был настоящим. Ты был прав. Он был… особенным.
— Я знаю… — его шёпот был полон такой древней, бездонной печали, что у меня на миг перехватило дыхание. — Он всегда был особенным.
— И больше ты ничего не скажешь?
— Нет.
— Это была его судьба? Та, первая смерть? Я слышала тебя тогда, в видении… Ты говорил о судьбе.
— Да.
— И сейчас… его судьба — умереть снова? На этом корабле?
— Возможно.
— Он другой, да… но это Воланд. И я хочу его спасти. Просто скажи что сделать. Дай ключ!
— Я не вправе тебе подсказывать, — его голос снова стал твёрдым, беспристрастным, вернувшись к роли надзирателя.
— Ты не вправе… — я с горечью усмехнулась. — Ты вправе лишь корить меня за каждую ошибку… Ладно. Я постараюсь больше их не совершать. Буду идеальной пешкой.
— Ты сама по себе — ходячая ошибка! — неожиданно, срывающимся от сдавленной ярости голосом воскликнул Дамиан.
Слова повисли в воздухе, острые и ранящие, как осколки стекла. Я резко вскочила на кровати, сердце бешено колотясь.
— Что… что ты имеешь в виду?!
— Ляг, Вероника, — он скомандовал, не оборачиваясь, и в его голосе снова была всё та же ледяная власть. — Давай просто поспим. Нас ждут тяжёлые испытания. Ты потратила слишком много сил на ненужные вопросы.
Я замерла, дрожа от невысказанного. Потом, беззвучно, медленно опустилась обратно на матрас.
— Как скажешь… — прошептала я в темноту, поворачиваясь к стене, спиной к нему.
Но внутри всё бурлило. Воланд… Почему он не покидал мои мысли? Почему не Бенедикт — та красивая, пустая оболочка моего любимого ? Почему не душа моего Бо, которую я так и не встретила? Воланд был другим, чужим, но именно его образ вгрызался в сознание, не давая покоя. Что это была за связь — тянущаяся из какого-то неведомого прошлого, из жизни, которую я не помнила?
И что теперь с этим делать? Как эта странная, необъяснимая тяга отразится на правилах игры? И на той «скорой погибели для всех», о которой он так спокойно сказал?
Я лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к его дыханию за спиной. Врагу. Учителю. Тюремщику. И, возможно, единственному, кто знал ответы на вопросы, разрывавшие меня на части. В тесноте каюты, на краю гибели, мы были вместе — связанные цепями прошлого, страха и какой-то невыразимой, общей тайны. И сон в такую ночь был невозможен. Это было лишь затишье перед бурей, которую я чувствовала в каждом ударе своего нового, такого хрупкого сердца.
Глава 7.
Комната была погружена во тьму, настолько густую, что можно было ощутить её вкус на губах — терпкий, как старый бархат и морская соль. Единственным источником света были свечи, расставленные на массивном дубовом столе и в тяжёлых медных подсвечниках на стенах. Их пламя не горело ровно, а плясало в странном, тревожном танце, отбрасывая на стены искажённые, прыгающие тени, которые были похожи на призраков, запертых в этой деревянной коробке комнаты. Воздух был спёртым, пропитанным запахом воска, дерева, дорогого табака и чего-то ещё — острого, животного, запретного. Я стояла перед столом, заворожённо следя за языками пламени, пытаясь в их хаотичном движении найти хоть какой-то смысл, укрыться от хаоса внутри себя.
И тут сзади послышались шаги. Негромкие, но уверенные, властные. Они были частью этой ночи, этого помещения, этого… видения или сна ? Я не успела обернуться. Сильные, горячие мужские руки обвили мою талию с такой стремительностью и уверенностью, будто это было их законное место. Я вскрикнула, но звук застрял в горле, превратившись в хриплый вздох.
— Нашёл тебя, — прошептал в самое ухо низкий, хрипловатый голос. Его дыхание обожгло кожу на шее, пахнуло коньяком, дымом и дикой, необузданной силой. — Наконец-то.
— Воланд… — его имя сорвалось с моих губ само собой, шёпотом полным не то страха, не то давно забытого узнавания.
— Да, это я, — он тихо ответил, и в его голосе звучала странная смесь триумфа и муки. Его руки сжали меня ещё сильнее, притянули к себе так, что спина уперлась в его твёрдую, мощную грудную клетку. Я почувствовала жар его тела даже сквозь слои моей тонкой ночной сорочки и его тяжёлой, расшитой рубахи. Он был реальным. Слишком реальным.
— Как же я ждал этого момента, когда смогу прикоснуться к тебе! — его шёпот стал гуще, в нём зазвучала хриплая, не скрываемая более страсть. — Весь день. Вечность. Я сходил с ума.
— Что ты делаешь? — выдохнула я, но голос мой прозвучал невнятно, предательски слабо. Моё тело, вопреки воле, не сопротивлялось, а, кажется, наоборот тянулось к его теплу.
— Я ласкаю тебя, — прошептал он, и одна его рука, большая и шершавая, медленно, неумолимо поднялась с талии и легла мне на грудь, прижимая ладонь к тонкой ткани. Дыхание перехватило. Сердце забилось где-то в горле, отчаянно и громко. — Я весь день мечтал об этом. Стоял рядом и притворялся будто ты мне безразлична. Будто я не горю желанием разорвать эту идиотскую одежду на тебе .
— Что… — я снова попыталась протестовать, но мозг отказывался складывать слова в логическую цепь. Что происходит? Почему он здесь? Почему я не кричу?
— Я смотрел на тебя и еле сдерживался, чтобы не наброситься здесь же, при всех! — его голос стал тише, но оттого ещё более проникающим. — Зачем эти глупые игры? Почему бы не раскрыть наконец карты? Ты ведь чувствуешь тоже самое. Я вижу это каждый раз в твоих глазах. Чувствую в дрожи твоего тела.