Девять жизней Вероники . Чужие Земли.

— Я… я не знаю… — прошептала я, и мой шёпот стал хриплым, грубым от нахлынувшего жара, который разливался изнутри, поджигая всё на своём пути. Его прикосновения были как спички, брошенные в бочку с порохом моих подавленных чувств.

— Скоро мы снова расстанемся, — продолжал он, и его губы коснулись кожи у мочки уха, оставив за собой влажный, горячий след. — И я не знаю насколько. Но я буду помнить. Каждый изгиб твоего тела. Каждый вздох. Каждую дрожь. Ты похитила моё сердце, моя прекрасная, коварная ведьма. Навсегда.

Ведьма? Слово ударило, как обухом. Он назвал меня ведьмой. Он говорил об играх, о картах. Неужели… он тоже помнит? Какой-то отрывок из другого сна, другого времени? Мысли понеслись вихрем, сплетаясь в причудливые, пугающие узоры, задевая какие-то глубоко запрятанные струны в душе. Но я была не в силах их анализировать. Не сейчас. Сейчас было только он. Жар его тела, пожирающий прохладу ночи. Его дыхание, смешивающееся с моим. Его рука, которая уже скользнула под складки моей длинной сорочки и легла на обнажённое бедро. Шершавая кожа ладони скользила по моей коже, продвигаясь медленно, неумолимо ниже, разжигая на своём пути целые пожарища.

Что происходит? Я должна остановить это. Остановить сейчас же. Такое со мной уже было. Я уже сгорала дотла в таком же пламени запретной страсти. Я давала себе слово больше не повторять ошибок. Не поддаваться.

— Воланд, остановись! — произнесла я, но голос, окрепший от страсти, звучал как приглашение, а не отказ.

— Почему? — его губы и язык выписывали на моей шее сложные, влажные узоры, от которых ноги подкашивались. — Разве ты не хочешь меня? Твоё тело говорит обратное.

— Мы не можем! — я произнесла чуть громче, пытаясь вложить в слова твёрдость, но они всё равно вышли хриплыми, разбитыми.

— Но мы уже делали это, — его шёпот был пороховой искрой. — Да, сейчас ты не моя жена. Но это лишь твой выбор. И очень скоро всё изменится. Потому что мы принадлежим друг другу. На уровне души. На уровне плоти.

— Воланд… — я повторяла его имя, как заклинание, как молитву и проклятие одновременно. — Воланд…

Он не давал мне обернуться, не отпускал, но его хватка была не насильственной. Она была… властной. Покоряющей. Я таяла в его руках, как тот самый воск со свечи на столе, теряя форму, волю, память. Его пальцы, уже проникшие внутрь меня, начали свой древний, знающий танец, и по телу прокатились волны такого острого, почти болезненного наслаждения, что я вскрикнула, схватившись за его руку на моей груди. Это были не просто прикосновения. Это были электрические разряды, прожигающие нервные окончания, стирающие всё, кроме этого момента.

Он ласкал меня молча, только его тяжёлое, учащённое дыхание говорило о его собственном возбуждении. И лишь когда моё тело вздрогнуло особенно сильно, на грани, он заговорил тихим, утробным голосом, полным дикого, первобытного торжества:

— Вот видишь… ты всегда будешь моя. Твоя плоть, твоя душа — они отзываются только на меня.

— Воланд, хватит! — взмолилась я уже по-настоящему, чувствуя, как теряю последние остатки контроля.

— Ты всё ещё хочешь, чтобы я остановился? — он приостановил движения, и эта пауза была пыткой хуже любого продолжения.

— Нет… — слово сорвалось с моих губ раньше, чем сознание успело его остановить. Чистая, животная правда.

— Тогда чего же ты хочешь, моя королева? Чего ты требуешь? — его губы снова прильнули к коже.

— Пожалуйста… хватит… — я бормотала уже бессвязно, но мой таз самопроизвольно двигался навстречу его пальцам.

— Хватит чего? — его голос звучал уже не снаружи, а где-то глубоко внутри меня, в самом ядре сотрясаемого судорогами наслаждения тела.

— Хватит меня мучить! — мой голос наконец сорвался на крик, в котором смешались и боль, и невыносимое блаженство, и отчаянная мольба.

— Мои ласки доставляют тебе мучения? — он усмехнулся, и в этой усмешке была тёмная, сладостная жестокость.

Я не выдержала. Все барьеры рухнули. Стыд, страх, обещания — всё сгорело в этом пламени.

— Возьми меня! — прошептала я, цепенея от собственной дерзости. — Я не могу больше терпеть.

— Что, моя королева? Я тебя не расслышал, — он продолжал играть, дразня, оттягивая финал.

— Возьми меня! — закричала я уже громче, и в этот момент было плевать, кто услышит этот крик в пустых коридорах. Я хотела только одного — почувствовать его полностью, без остатка, без этих проклятых слоёв ткани между нами. Я сама, почти в безумии, нащупала его через тяжёлые кожаные штаны — твёрдое, мощное, пульсирующее возбуждение. Положила на него руку и услышала, как с его губ сорвался низкий, животный стон.

— Возьми меня! Это приказ твоей королевы! — слова лились сами, будто говорила не я, а какая-то другая, древняя и безрассудная часть моей души.

— Слушаюсь и повинуюсь! — он взревел, и в этом рёве было столько первобытной власти, что меня передёрнуло от нового витка желания. В следующее мгновение он, задрав мою сорочку, вошёл в меня сзади — резко, глубоко, заполняя собой всё пространство. По телу пронёсся разряд такого небывалого, ослепительного наслаждения, что мир поплыл. Он двигался, задавая яростный, неистовый ритм, и мы оба уже были на краю. Но в самый последний миг я, собрав последние крупицы воли, заставила себя выдохнуть:

— Подожди!

— Что-то не так? — он замер, тяжело дыша, его тело было напряжено как тетива.

— Я хочу видеть твоё лицо, — выдохнула я. — Сейчас. Я должна видеть тебя.

Наконец он позволил мне обернуться. Его руки ослабли. Я медленно повернулась, и наш взгляд встретился при неровном свете свечей.

Его лицо. То самое. Мой нежный и жестокий, страстный и надменный Воланд. Высокие скулы, тёмные, горящие каким-то внутренним адским огнём глаза, влажные от пота волосы, прилипшие ко лбу. Сейчас в этом лице не было ни предательства из старых снов, ни ненависти к «ведьмам», ни ледяного прощания. Была только нагая, всепоглощающая страсть. И любовь. Странная, искажённая, опасная, но безумная любовь. В этот миг мы были одним целым, как никогда.

Не отрывая от него взгляда, я медленно отступила к дубовому столу, отодвинула локтем свечу и села на прохладную, полированную поверхность. Медленно, с вызовом, задрала юбку до самого паха, обнажая себя для него. Моё приглашение было понято без слов.

Воланду потребовалось лишь мгновение. Он оказался между моих ног и снова вошёл в меня, но теперь лицом к лицу. И это было совершенно иначе. Глубже. Страшнее. Прекраснее. Я видела, как его лицо искажается от наслаждения, как в его глазах отражаются отблески свечей и, кажется, моё собственное отражение. Это зрелище возбудило меня ещё сильнее, и оргазм накрыл меня ослепительной, сокрушительной волной, вырывая из груди немой крик.

На пике, в тот самый миг, когда сознание должно было померкнуть, я на секунду открыла глаза. И вместо лица Воланда, искажённого страстью, увидела перед собой другое лицо. Более молодое. Более знакомое. С другими глазами, но с тем же выражением одержимого желания.

Дамиан.

— Нет! — вырвался из меня хриплый, полный ужаса крик. Но волну оргазма уже было не остановить. Она прокатилась через меня, смешав экстаз с леденящим ужасом узнавания. Я зажмурилась, откинув голову назад, пытаясь отогнать видение. — Нет! Нет! — кричала я уже в пустоту, в темноту каюты.

Я проснулась. Если это вообще был сон !

Резко, с надрывным всхлипом, я подскочила на кровати. Сердце колотилось, как бешеное, горло было пересохшим. Я была вся мокрая — от испарины страха, от призрачного наслаждения, которое ещё пульсировало в самом низу живота, такое реальное, такое физическое, что его невозможно было отрицать. Я тяжело дышала, вглядываясь в полумрак.

Я снова была в каюте. В той самой каюте на борту обречённого корабля. Не в комнате со свечами. Здесь пахло не воском, а морской сыростью, маслом для ламп и… им. Дамианом. Я сидела, прижав колени к груди, и медленно обернулась.

Рядом, все так же отвернувшись к стенке, мирно спал Дамиан. Или притворялся спящим? Его профиль был спокоен, дыхание ровным. Но в углу его губ, казалось, застыла едва уловимая, зловещая усмешка.

Какого чёрта? — пронеслось в голове, и этот вопрос был обращён не к спящему мужчине, а ко вселенной, к моей собственной разрушающейся психике, к этой кошмарной, сладостной связи, которая стирала границы между сном и явью, между прош