Девять жизней Вероники. В объятиях пламени.

Мы вошли в ворота замка, и я замерла.

Это было не просто строение. Это был мир, высеченный из камня, вознесённый к небу, вросший корнями в самую душу этих земель. Стены поднимались так высоко, что у меня закружилась голова — серая, древняя кладка, поросшая мхом и лишайниками, хранила в себе столетия, а может быть, и тысячелетия. Бойницы смотрели на меня тёмными глазницами, а над самой высокой башней развевался флаг с гербом, который я ещё не знала, но который теперь, видимо, был и моим.

Внутренний двор оказался ещё величественнее. Мощёные камнем дорожки, фонтан в центре, из которого била прозрачная, сверкающая на солнце вода, галереи с изящными арками, уходящие вглубь, к главному зданию. Вокруг сновали слуги, но при нашем появлении все замерли, уставившись на меня — мокрую, босую, в лёгком платье, которое облепило тело после купания в море. Я чувствовала их взгляды, но не обращала на них внимания. Я смотрела на замок.

Он был огромен. Его масштабы поражали, подавляли, восхищали. Каждая деталь — от кованых ворот с замысловатыми узорами до витражей в высоких окнах, от каменных горгулий на карнизах до резных колонн, поддерживающих своды галерей — дышала историей, властью, величием. Я шла по этому дворцу, и сердце моё колотилось где-то в горле, но не от страха. От восхищения. От осознания того, что этот мир, эта жизнь, этот замок — теперь мои.

Из главного входа выбежали слуги. Женщины в строгих тёмных платьях, мужчины в простых камзолах, все с обеспокоенными лицами.

— Леди Вероника! — воскликнула одна из служанок, подбегая ко мне. — Вы мокрая! Вы вся дрожите! Что случилось? Где вы были?

Они засуетились вокруг меня, набрасывая на плечи тёплый, сухой плащ, расшитый серебряной нитью. Я почувствовала, как шерсть согревает, как пальцы служанок осторожно поправляют ткань, выжимая воду из моих волос.

— Лорд прибыл час назад, — прошептала другая, и её голос был полон тревоги. — Он ищет вас. Он будет… недоволен, что вас не было.

Я смотрела на их взволнованные лица, на их дрожащие руки, на их испуганные взгляды, и внутри меня всё пело. Недоволен? Пусть будет недоволен. Пусть злится. Пусть ищет. Я больше ничего не боялась. Я пережила Бенедикта, я пережила потерю Воланда, я пережила саму себя. И теперь я стояла в этом замке, мокрая, босая, счастливая, и улыбалась.

— Всё хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно, спокойно. — Проводите меня к нему.

Слуги переглянулись, но спорить не посмели. Они расступились, и я пошла вперёд — по каменным плитам, по широким лестницам, по длинным коридорам, где горели факелы и висели гобелены, изображавшие древние битвы и великих королей. Я шла босиком, и холод камня был приятен, он напоминал мне, что я жива, что я здесь, что это не сон.

Амалия догнала меня, взяла за руку, её пальцы были тёплыми, уверенными.

— Ты странно себя ведёшь, — прошептала она. — Но… мне это нравится. Ты выглядишь счастливой.

— Я счастлива, — ответила я, и это была чистая правда.

Мы поднялись на последний этаж. Коридор здесь был шире, светлее, стены украшали не гобелены, а фрески — яркие, живые, словно только что написанные. В конце коридора возвышались тяжёлые дубовые двери, резные, с массивными бронзовыми ручками. Перед ними замерли два стражника в парадной форме — высокие, неподвижные, с алебардами в руках.

— Лорд ждёт, — сказал один из них, и в его голосе не было вопроса.

Стражи распахнули двери.

Я вошла.

Зал был огромным. Его стены уходили вверх, теряясь в полумраке под высокими сводами, где, казалось, жили сами тени. Узкие стрельчатые окна, затянутые цветными витражами, впускали внутрь лишь приглушённый, таинственный свет, который ложился на каменный пол причудливыми узорами. Колонны из тёмного мрамора, украшенные золотыми капителями, уходили ввысь, поддерживая своды, которые, казалось, держали на себе само небо. В центре зала, на возвышении, стоял трон — массивный, вырезанный из цельного камня, с высокой спинкой, на которой был высечен тот самый герб, что я видела на флаге.

Но я смотрела не на трон. Я смотрела на человека, стоящего перед ним.

Он стоял спиной.

Широкие плечи, обтянутые тёмным камзолом, длинные тёмные волосы, стянутые на затылке, руки, сложенные за спиной. Вся его фигура дышала властью, спокойствием, той холодной, несгибаемой силой, которую я знала так хорошо. Которая преследовала меня сквозь века. Которая научила меня ненавидеть, бояться, надеяться.

Я узнала бы эту спину из тысячи.

Дамиан.

Имя вырвалось из меня раньше, чем я успела подумать, раньше, чем смогла сдержать себя. Оно прозвучало в тишине зала громко, отчётливо, как выстрел.

— Дамиан!

Он медленно обернулся.

Свет из витражей упал на его лицо, и я увидела его — того самого, чей образ въелся в мою память на сто лет заточения, чей голос звучал в моей голове, когда я теряла надежду, чьи глаза смотрели на меня с ледяной насмешкой и скрытой, непонятной болью. Он был здесь. Живой. Настоящий.

— Вероника, — произнёс он, и его голос — низкий, бархатистый, с той самой насмешливой ноткой — разлился по залу, как дорогое вино по хрусталю. — Моя дорогая жена.

Он улыбнулся. Та самая улыбка — холодная, красивая, опасная, — которую я ненавидела всем сердцем, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

И я бросилась к нему.

Внутри меня всё кипело. Ярость, боль, отчаяние, надежда — всё смешалось в один огненный ком, который требовал выхода. Мои пальцы сжались в кулак, и я летела к нему, чтобы ударить, чтобы заставить его почувствовать хотя бы часть того, что чувствовала я, чтобы выплеснуть всё, что копилось годами, столетиями, жизнями.

Но он прочитал мои мысли. Как всегда.

Его рука взметнулась, перехватив моё запястье на лету, и я оказалась в его объятиях — крепких, стальных, неумолимых. Он прижал меня к себе, и я чувствовала жар его тела, запах — кожа, металл, что-то неуловимо знакомое. Его губы коснулись моего уха, и его голос, тихий, предостерегающий, прозвучал только для меня:

— Держи себя в руках. Здесь много лишних глаз.

Я замерла. Ледяная волна рассудка накрыла огонь, что бушевал во мне. Я почувствовала взгляды слуг, замерших у дверей, стражников, стоящих по стенам, Амалии, застывшей на пороге. Все они смотрели на нас — на лорда и его жену, встретившихся после разлуки. Они ждали спектакля.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как ярость отступает, как лицо разглаживается, как на губах сама собой возникает улыбка — мягкая, нежная, счастливая. Та самая улыбка, которую ждали. Та самая, что должна была быть у жены, встречающей мужа.

Я подняла голову, заглянула в его глаза — чёрные, бездонные, в которых плясали те самые искры, что я знала так хорошо. И я улыбнулась своей самой милой, самой искренней улыбкой.

— Как же я рада, что ты вернулся, любовь моя, — произнесла я, и мой голос прозвучал мягко, вкрадчиво, как шелест шёлка.

Я прижалась к нему крепче, чувствуя, как его руки сжимают мою талию, как его дыхание становится глубже. А потом я сделала то, чего он явно не ожидал.

Я впилась в его губы поцелуем.

Это был не нежный, супружеский поцелуй. Это был удар. В нём была вся моя ярость, вся моя боль, всё моё отчаяние. И в то же время — облегчение, радость, надежда. Это было безумие. Всё, что я чувствовала к этому человеку, выплеснулось в этом поцелуе.

Дамиан вздрогнул. Я почувствовала, как его тело напряглось, как его руки дрогнули. На одно мгновение — одно короткое, бесконечное мгновение — он замер, не отвечая, и я подумала, что переиграла.

А потом он ответил.

Его руки сжали меня сильнее, прижимая к себе, и его губы — те самые, холодные, насмешливые, жестокие — вдруг стали мягкими, горячими, живыми. Он целовал меня так, будто мы не виделись века, будто я была его спасением, его проклятием, его единственной надеждой. В его поцелуе было всё — власть и покорность, ненависть и нежность, приговор и прощение.

Я чувствовала, как его пальцы вплетаются в мои мокрые волосы, как его дыхание смешивается с моим, как мир за пределами этого зала перестаёт существовать. Не было ни слуг, ни стражников, ни Амалии, ни замка. Был только он. И я. И этот поцелуй, который длился вечность.

Арт Вероника.

Арт Дамиан.

Арт амулет Бенедикта.

Глава 1.

Поцелуй оборвался так же внезапно, как и начался.

Дамиан резко отстранился, его руки, только что сжимавшие мою талию, замерли, а затем отпустили меня, словно я была раскалённым железом. Я стояла, чувствуя, как дрожат губы, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках. Что это было? Зачем я его поцеловала? Игра? Порыв? Желание запутать его, заставить потерять контроль, как он терял его в видениях, когда я была королевой, а он — моим подданным?

Я не знала. Но его взгляд — тёмный, прожигающий, полный такого огня, которого я никогда не видела у него раньше, — говорил, что мой план удался. Или провалился. Я уже не понимала.

Амалия и слуги замерли, как статуи. Их глаза были широко раскрыты, рты приоткрыты, и в этой общей, всеобъемлющей тишине я слышала только своё дыхание и его — тяжёлое, прерывистое, сбитое.

Дамиан медленно, очень медленно обвёл взглядом комнату. Его лицо было спокойным, почти невозмутимым, но я видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки. Он смотрел на Амалию, на слуг, на эту живую, дышащую стену, которая отделяла нас от остального мира.

— Оставьте нас, — произнёс он, и его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар грома. — Я хочу побыть наедине со своей женой.

Он сделал паузу, и на его губах заиграла та самая лёгкая, едва уловимая улыбка, от которой у меня по коже бежали мурашки.

— Я чувствую, будто не видел её целую вечность.

Слово «жена» прозвучало в его устах так естественно, так собственнически, что у меня внутри всё перевернулось. Я усмехнулась — не смогла сдержать эту горькую, ядовитую усмешку. И Дамиан заметил. Его глаза сузились, но он ничего не сказал. Только кивком отпустил слуг.

Амалия колебалась. Она смотрела на меня, в её взгляде были тревога, беспокойство и немой вопрос: «Ты справишься?» Я чуть заметно кивнула, давая понять, что всё в порядке. Что я не в опасности. По крайней мере, не в той, от которой она могла бы меня защитить.

Слуги бесшумно выскользнули за дверь. Амалия вышла последней, бросив на меня полный сомнения взгляд, и закрыла за собой тяжёлую дубовую дверь. Мы остались одни.

В комнате было тихо. Только потрескивание свечей в высоких канделябрах, только тихий шелест портьер, колышущихся от сквозняка, только наше дыхание — моё сбивчивое, его глубокое, размеренное. Он стоял у окна, и лунный свет, пробивающийся сквозь тяжёлые шторы, падал на его лицо, делая его бледным, почти призрачным. Я осталась у двери, прижавшись спиной к холодному дереву, чувствуя, как оно давит на лопатки, как каждая доска впивается в позвоночник.

— Ну вот, — произнёс он, и его голос нарушил тишину. — Теперь можешь говорить. Или ты хочешь ударить меня? А может, ещё что?

На его губах снова заиграла та самая лёгкая, почти насмешливая улыбка. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни гнева, ни раздражения — только любопытство. Только тот самый хищный, изучающий интерес, который я так хорошо помнила.

— Ты удивила меня, Вероника, — продолжил он, делая шаг ко мне. — Раньше ты была как открытая книга. Книга глупая и пустая, которую я мог прочесть с первого взгляда. А теперь… — он остановился в нескольких шагах, наклонил голову, и его глаза скользнули по моему лицу, по губам, по шее, по тому месту, где когда-то светились знаки. — Теперь ты становишься загадочной. И мне это нравится.

— Нравится? — я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает злость. — Просто потому что я тебя поцеловала? Это был спектакль, Дамиан. Для твоих слуг. Для Амалии. Не думай, что это значит хоть что-то.

Я сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между нами, и вложила в свой взгляд всю ту ненависть, что копилась во мне все эти дни.

— Это не повторится. Никогда. Слышишь?

Он не отступил. Не отвел взгляд. Только улыбнулся — шире, загадочнее, и от этой улыбки у меня внутри всё сжалось.

— Повторится или нет, — произнёс он, и его голос стал ниже, вкрадчивее, — решать не нам.

— Уж я-то точно знаю, что не повторится! — отрезала я, чувствуя, как голос срывается на крик.

— Вероника, Вероника, — он покачал головой, и в этом жесте было столько снисходительности, столько уверенности в своей правоте, что мне захотелось его ударить. — Ты совсем ничего не знаешь. Пока что.

— Уж поверь мне, — прошипела я, подходя к нему почти вплотную, так что наши лица разделяли сантиметры, — я знаю гораздо больше, чем ты думаешь. В моей голове, в моём сознании всплывает всё больше видений. Я знаю, что ты сделал с Воландом!

Он замер. Его улыбка исчезла, лицо стало напряжённым, глаза — тёмными, непроницаемыми.

— Когда я была в дереве, — продолжала я, и каждое слово падало, как капля расплавленного свинца, — он хотел спасти меня. А ты… ты убил его! Предал! Напал исподтишка! Я ненавижу тебя, Дамиан. Ненавижу!

Я кричала ему в лицо, и слёзы, которые я сдерживала так долго, наконец потекли по щекам, обжигая, как кислота.

— Что ты несёшь? — взревел он, и в его голосе впервые прорвалось что-то живое, настоящее — не игра, не маска, а боль. — Воланд — мой брат! Даже если бы он был самым отъявленным убийцей, даже если бы он предал всё, что нам дорого, я не смог бы поднять на него руку! Ты слышишь? Не смог бы!

— Я всё видела! — закричала я, впиваясь ногтями в его плечи, тряся его, пытаясь достучаться до той части его души, которая, как мне казалось, умерла навсегда. — Ты не обманешь меня! Кинжал в его сердце — это был твой удар! Я видела твоё лицо! Видела, как ты смотрел на него, как вынимал клинок, как он падал!

— Что ты видела? — его голос стал тихим, почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько напряжения, столько отчаяния, что я замерла. — Расскажи мне. Всё. Каждую деталь.

Я смотрела в его глаза — тёмные, глубокие, полные такой муки, которую я не могла понять, не могла объяснить. И я рассказала. О видении. О замке. О том, как он стоял над телом Воланда, как вынимал кинжал, как смотрел на кровь, как исчезал, оставляя тело брата на холодном каменном полу.

Дамиан слушал, не перебивая. Его лицо было белым, как мел, руки дрожали, и впервые за всё время нашего знакомства я увидела в нём не врага, не палача, не манипулятора, а человека. Живого, страдающего, сломленного.

— Это был не я, — прошептал он, когда я закончила. — Я никогда не убивал Воланда. Я любил его. Он был моим братом. Моей семьёй. Я был обязан ему жизнью.

Он отвернулся, прошёл к окну, встал, глядя в темноту.

— Его жена… она нашла в себе силы убить его, когда это было нужно. Когда он сам попросил её об этом. Я видел только его мёртвое тело. И я… я оплакивал его. Я проклинал себя за то, что не смог спасти.

Он замолчал, и в этой тишине я слышала, как бьётся его сердце — или мне только казалось?

— Что ещё ты видела? — спросил он, не оборачиваясь.

— Много чего, — ответила я, и мой голос уже не дрожал. — Амалия помогала мне.

— Амалия? — он резко обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не могла понять. — Но её не было в той Вселенной.

— Конечно, не было, — я усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Она была из первой Вселенной. Совсем старая, замученная, но она всё помнила и всё знала. Она умерла на моих руках, и её душа оказалась внутри меня. Я слышала её, я говорила с ней.

Я сделала шаг к нему, вглядываясь в его лицо.

— Разве ты не в курсе? Ты же наблюдал. Как всегда.

— Я не наблюдал, — он покачал головой, и в его голосе прозвучала такая усталость, что у меня сжалось сердце. — Не мог. На то были причины.

— Какие причины?

Он молчал. Смотрел на меня, и в его глазах я читала борьбу — между желанием сказать правду и необходимостью хранить молчание.

— Вероника, — наконец произнёс он, и его голос был тихим, почти умоляющим, — Амалии не было в той Вселенной. И уж тем более Амалии из твоей прошлой жизни. Я же говорил тебе — кроме тебя и меня, все остальные не настоящие. Да, их внешность тебе знакома. Да, их души живые. Но каждый раз… каждый раз всё начинается заново.

— Что за бред? — я вспыхнула, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Там была Амалия! Я обнимала её! Я чувствовала её тепло! Она умерла на моих руках, и её душа стала частью меня!

— Это была не Амалия, — он произнёс это твёрдо, без тени сомнения, и от этой твёрдости у меня похолодело внутри.

— В смысле — не Амалия? — мой голос сорвался на шёпот. — Как такое вообще может быть?

Дамиан подошёл ко мне, взял за плечи, заглянул в глаза. Его лицо было так близко, что я чувствовала его дыхание, видела каждую морщинку, каждый блик в его глазах.

— Нас нашли, Вероника, — сказал он, и в его голосе было что-то, чего я никогда не слышала у него раньше. Страх. Настоящий, неприкрытый страх. — В той Вселенной настоящие были не только мы с тобой. Кто-то ещё знал. Кто-то ещё был реален. И этот кто-то… он пришел за нами.

Глава 2.

Я смотрела в его глаза, и мир вокруг меня рушился. Стены замка, свечи, лунный свет — всё это вдруг стало призрачным, ненастоящим, как декорации в театре. Остались только мы двое. Только расстояние в несколько шагов между нами. Только его слова, которые переворачивали всё, что я знала о себе, о нём, о нашей жизни.

— Кто? — прошептала я, чувствуя, как внутри всё замирает. — Кто за нами пришёл?

Дамиан молчал. Он стоял у окна, и лунный свет падал на его лицо, делая его бледным, почти прозрачным. Его пальцы сжимали подоконник так сильно, что побелели костяшки. Я видела, как напряжены его плечи, как тяжело он дышит. Дамиан, который никогда не показывал слабости. Дамиан, который был для меня воплощением холода, расчёта, неуязвимости. Сейчас он дрожал. Не заметно, не явно, но я чувствовала эту дрожь, как чувствуют приближение грозы за несколько мгновений до первого удара грома.

— Ты не готова, — наконец произнёс он, и его голос был глухим, чужим. — Пока не готова.

— Дамиан… — начала я, делая шаг к нему.

— Вероника, — он резко обернулся, и его глаза — тёмные, глубокие, полные такой муки, которую я не могла понять, — остановили меня. — Прошу тебя. Доверься мне. Хотя бы раз. Доверься.

Я смотрела в его глаза, и в них не было лжи. Только страх. Только отчаяние. Только мольба, которую я не могла игнорировать. Но я устала быть пешкой. Я устала не знать правды. Я устала верить на слово тому, кто уже однажды обрёк меня на сто лет одиночества.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос был твёрже, чем я себя чувствовала. — Но только пока. И только потому, что я устала бороться. Но я хочу знать правду. Не всю, если ты считаешь, что я не готова. Но хотя бы часть.

Он кивнул, и в этом кивке было столько облегчения, что у меня сжалось сердце. Он отошёл от окна, сел в кресло у камина, жестом приглашая меня сесть напротив. Я осталась стоять. Мне нужно было расстояние. Мне нужно было видеть его лицо целиком, без игры света и тени.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь мы будем ждать, — ответил он, и его голос снова стал ровным, почти спокойным. — И готовиться.

— К чему?

— К войне, Вероника. Настоящей войне. Не той, что идёт на твоих землях, а той, что идёт между мирами.

Он замолчал, давая мне время переварить услышанное. Я молчала, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком.

— Пока мы будем здесь, — продолжил он, — неизвестно сколько времени. Мне нужно подумать. Нужно подготовиться. Здесь, в этой Вселенной, нас никто не найдёт. По крайней мере, у нас есть время.

— Эта Вселенная? — переспросила я. — Что это значит?

— Это значит, что мы в месте, которое ещё не создано до конца, — он говорил медленно, словно подбирал слова, которые я смогу понять. — Это привал, Вероника. Передышка. Ничего больше. Здесь нет правил, нет законов, нет времени. Только мы и этот замок. И всё, что в нём.

Я смотрела на него, и в голове роились вопросы, один страшнее другого.

— Амалия, — произнесла я, и его лицо на мгновение напряглось. — Кто она в этом мире? Что нас связывает?

Дамиан откинулся на спинку кресла, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость.

— Амалия — твоя сестра, — сказал он, и каждое слово падало, как камень в ледяную воду. — Она здесь, потому что ты хочешь, чтобы она была здесь. Потому что твоя память о ней создала её в этом мире. Она не настоящая, Вероника. Но она живая. По крайней мере, пока ты в это веришь.

Я хотела спросить больше, но он поднял руку, останавливая меня.

— А я твой муж, — произнёс он, и это слово ударило меня, как пощёчина. — В этом мире. В этой недостроенной Вселенной. Больше ничего важного здесь нет. Только эти роли. Только эти связи. Только этот замок, где ты можешь пока передохнуть.

— Передохнуть? — я усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что у меня защипало в горле. — Рядом с тобой? Дамиан, ты серьёзно? Ты — причина всех моих кошмаров. Ты заточил меня в дереве на сто лет. Ты играл со мной, как с пешкой. И теперь ты говоришь, что я могу отдохнуть рядом с тобой?

Он не отвел взгляда. Не оправдывался. Только смотрел на меня, и в его глазах была такая бездна боли, что я почти поверила в его искренность.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал он тихо. — Но я не прошу прощения. Не сейчас. Я хочу, чтобы ты знала — я не наблюдал за тобой в той Вселенной долгое время, но я видел как тебя поглотил амулет.

— Как так ты вдруг решил понаблюдать за мной в самый подходящий момент? — я шагнула к нему, чувствуя, как внутри закипает ярость.

— Я почувствовал, что ты в опасности, — он поднялся, и теперь мы стояли друг напротив друга, разделённые лишь узким пространством, которое казалось пропастью. — Я увидел, как тебя засасывает в амулет. Всё вышло из-под контроля. Мне пришлось потратить огромное количество сил, чтобы вытащить тебя оттуда и затащить сюда.

Он замолчал, и я видела, как тяжело ему даются эти слова. Дамиан, который всегда был уверен в себе, который никогда не признавал своих ошибок, сейчас говорил так, будто каждое слово вырывали у него силой.

— Ты хочешь сказать, что спас меня? — спросила я, и в моём голосе звучало недоверие.

— Я хочу сказать, что не смог позволить тебе оказаться навечно в ловушке, — ответил он. — Называй это как хочешь. Спасение. Эгоизм. Страх. Мне всё равно. Ты здесь. Ты жива. А всё остальное сейчас не имеет значения. Мы еще вернемся к этому разговору, но позже.

Я смотрела на него, и внутри меня боролись два чувства. Ненависть, которая была со мной всё это время, и что-то новое, хрупкое, пугающее. Благодарность? Понимание? Или просто усталость, которая делала меня уязвимой?

— Я не могу здесь отдыхать, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Не могу. Рядом с тобой я всегда настороже. Всегда жду подвоха. Всегда боюсь, что это очередная ловушка.

— Знаю, — он кивнул, и в этом кивке не было обиды, только принятие. — Но другого выбора нет. Здесь ты в безопасности. По крайней мере, пока.

— А Амалия? — спросила я, чувствуя, как сердце сжимается от страха за неё. — Она тоже в безопасности?

— Амалия — твоя сестра, — повторил он. — Она здесь, потому что ты хочешь, чтобы она была здесь. Пока ты жива, она будет жива. Это всё, что я могу сказать.

Я замолчала. Внутри меня было пусто и тихо, но в этой пустоте зарождалось что-то новое. Что-то, что я не могла назвать. Что-то, что пугало меня больше, чем любой враг.

— Хорошо, — наконец произнесла я. — Я останусь. Но не ради тебя. Ради себя. Ради Амалии. Ради того, чтобы понять, что происходит.

Дамиан кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение.

— Этого достаточно, — сказал он. — Пока достаточно.

Он подошёл к двери, остановился на пороге.

— Твоя комната — в конце коридора. Амалия спит рядом. Если я понадоблюсь, ты всегда сможешь меня легко найти.

Он вышел, не оглядываясь. Дверь за ним закрылась, и я осталась одна. В огромной комнате, в лунном свете, в этой странной, зыбкой тишине, которая была страшнее любой бури.

Я подошла к окну. Луна висела низко, огромная, неестественно яркая. В её свете мир казался нереальным, призрачным, как декорации, которые вот-вот уберут, открывая пустоту.

А впереди была война. Война между мирами. И мы были её эпицентром.

Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела.

Глава 3.

Я вышла из гостиной и направилась по длинному, тускло освещённому коридору в свою комнату. Свечи в настенных бра трепетали, отбрасывая танцующие тени на каменные стены, увешанные старинными гобеленами. Мои шаги тонули в толстом ворсе ковровой дорожки, и это безмолвие, эта мягкая, уютная тишина казались мне благословением после всего, что я пережила.